A[?]оmaly

Мы не сразу нашли общий язык с Юнги. Более того, мне потребовалось два года на то, чтобы наконец успокоиться и перестать строить ему грандиозные (как я думал) козни. Что я только и не делал: удалял ему файлы на компьютере в самый неожиданный момент, когда он отходил, что он даже заимел привычку блокировать его каждый раз, когда убегал куда-то. Но не потому что боялся потерять файлы — на этот случай он постоянно делал резервные копии — а просто от моего любопытства. Когда он уходил в туалет, я подбирал за него телефонные звонки, на которые почему-то можно было отвечать, не разблокировав сам телефон (его он с собой принципиально не брал из-за какой-то брезгливости), и долго мычал в трубку, блеял, каркал, гавкал — в общем, устраивал неплохой такой стендап — пока по ту сторону не начинали сдавленно смеяться. К слову, мне ни разу не прилетало за это от Юнги. Обычно, заслышав его скорейшее возвращение, я тут же сбрасывал звонок и клал смартфон в то же самое место откуда взял. Думал, что он просто не замечает этого. Конечно Юнги замечал все — даже эти разговоры в несколько секунд не от него — да и эти люди наверняка делились своими впечатлениями после. Но по большей степени Юнги редко работал дома и больше уходил в какие-то коворкинги — мне кажется, я слишком часто его отвлекал и мешал сконцентрироваться. Плюс его телефон постоянно разрывало от приходящих звонков. Он и сам часто звонил, хотя это дело люто ненавидел. Я же всего полгода походил в местную школу, и потом Юнги перевел меня на домашнее обучение — не знаю что именно, но многое ему там не нравилось. И конечно это решение никак не помогло ему. И даже взбесило меня: я постоянно что-то ломал, громил, ни во что его не ставил. И если первые несколько месяцев я хоть как-то его уважал и даже боялся, то после он показался мне таким невзрачным и не заслуживающим моего снисхождения — особенно когда однажды из-за его внешности я подвергся насмешкам в школе — что я решил отныне всячески усложнять ему жизнь. Все изменилось полгода назад. Он накачал мне какие-то игры — они оказались нехило так брутальными и увлекательными, что я с головой ушел туда. И каждый раз когда я застревал на каком-то уровне в новом шутере — их я любил больше всего — Юнги приходилось проходить этот уровень за меня. Я всегда шутливо приказывал ему провалить сразу после, но со временем мы даже стали играть вместе. И это неплохо так нас сдружило. Я хотя бы стал ценить эти редкие минуты и часы, проведенные друг с другом — потому что со временем Юнги совсем утонул в своей работе, на которую и так тратил почти все время. У него не было друзей (ну кроме Чимина, которого и другом назвать нельзя было), он никуда не ходил и, в основном, проводил все свободное время пытаясь что-то еще выучить. Ну не придурок же? Понятное дело придурком тогда был я. Зато дома мы дошли до того, что уже к концу четвертого класса я начал решать программу для старших классов. Юнги давал мне какие-то закрытые сайты, к которым можно было подключаться через новую сеть. Разбирался во всем этом вместе со мной. Давал примеры, когда уходил. Первое время мне даже нравилось. Почему-то он особенно усиленно ебашил мне математику и почти не уделял внимание другим предметам. Наверное, потому что в других предметах не так сильно разбирался. Или не видел в них смысла. В общем, была какая-то тема, которая выбесила меня. Кажется, что-то про неравенства: я жду его с работы, а он, вернувшись почти под ночь, даже забывает проверить у меня домашку. Меня это взбесило, потому что я ненавижу неоконченные дела — ну и приходится его тормошить. С трудом пересилив собственную слабость, он садится рядом со мной, а я, заметив, что он сам плавает в этой теме не меньше меня, не придумываю ничего лучше как начать над ним подшучивать. Для меня то он уже тогда стал кем-то, кто знает ответы на все вопросы и умеет все — человеком с большой буквы. Не хотелось, чтобы он портил это впечатление. — Тэхен, я тоже что-то забываю... — он сонно перелистывает какой-то из своих старых учебников, пытаясь найти нужную тему, — дай мне немного времени, и я разберусь... а лучше давай вместе разберемся, — он призывает меня сесть обратно. Я умываю руки, потому что и так пытался разобраться во всем этом весь вечер. Ну хорошо, не весь. Всего пару часов. Несколько минут из этой пары часов. Ладно. Я не пытался во всем этом толком разбираться, потому что сразу увидал, что дело дрянь. Юнги задумчиво водит карандашом по коже головы, зачесывая за ухо волосы. Он перестал их красить в разные странные оттенки, теперь только осветляет. Иногда они получаются ближе к белому, иногда — ближе к цыплячему желтому. Тогда он осветляет их вновь. Но вот привычке отращивать корни до того момента, пока их станет чуть ли не на треть его длины — не изменил. — Не хочу я решать это. — А что ты хочешь, Тэхен? — безразлично интересуется он, не отрывая взгляда от учебника. — Ну... я не знаю. — Тогда покуда ты не узнаешь, чего ты сам хочешь, — он аккуратно выводит решение карандашом и сверяет ответы, перелистнув на конец учебника, — тебе придется их решать, — он поднимает взгляд на меня. — Садись, буду объяснять...

***

Вообще он классный. Он любит слушать странную музыку, под которую меня начинает всего передергивать — в хорошем смысле этого слова. Я просто не представляю куда девать руки и ноги, и поэтому они обычно хаотично живут в такт прибабахнутой музыке. В такие моменты я его люблю, потому что он, в отличии от бабушки, никогда не ругает меня за это. Наоборот, он часто запрыгивает на высокую кровать и, дождавшись пока поднимусь я, мы начинаем резво прыгать пока кто-то из нас не свалится. Обычно это я, потому что Юнги постоянно жульничает и толкает меня в спину. Но иногда, завидев что я не в настроении, он специально поддается, за что я его безумно уважаю. А еще он ненавидит наличку. Настолько, что почти никогда ее не носит, а если приходится, то любую сдачу в виде монет всегда ссыпает мне в руку. Дошло до того, что мне пришлось купить копилку и складывать это все туда. Я раз в неделю, конечно, гордо пересчитываю в надежде, что денег там станет еще больше — но там и без того уже набралась сумма, которую мне не под силу считать. Он, разумеется, несколько раз покушался на эту копилку, но всегда возвращал с излишком. За это я его тоже безмерно уважаю. Со временем мои проказы полностью прошли и, вместо этого, я все больше любил засыпать с ним рядом. И просыпаться до того, как он куда-то уйдет. И даже сейчас, лежа с ним рядом на двуместной кровати в комнате, которую он полностью решил отдать мне — ведь он убежден, что у десятилетнего ребенка должна быть своя комната. Здесь осталась только часть его хлама, что не характерно вообще для него, но раньше он держал в этой комнате что-то вроде собственных дата-серверов, пока финансы не позволили арендовать себе нормальный. Его вещи я с тех пор никогда не трогаю, только небрежно добавляю свои — привычки быть чистюлей я от него так не перенял. Мягкий прохладный ветер едва касается его бледного тела. В мае уже не так холодно, но усиленно топить никто не перестает — поэтому и приходится спасаться круглосуточно открытыми окнами. Меня всегда удивляло, как Юнги не мерзнет при его телосложении, при низкой температуре тела и вечно холодных конечностях. Он же говорит, что ему наоборот куда хуже от жары. Прямо значительно хуже. И что он скорее поедет мерзнуть куда-то в горы в Гренландию нежели будет нежиться на берегу океана. Я же, не бывавший вообще нигде за пределами Кореи, думаю был бы согласен на любую авантюру. Он осторожно открывает глаза, и на меня уже смотрит пара, как мне кажется, коричневых глаз глубоко запрятанных под темно-серые линзы — их он часто забывает снять перед сном. Он вернулся вчера почти в одиннадцать и даже попросил меня переночевать вчерашнюю ночь в зале, обессиленно рухнув на мою кровать. Улыбаясь, он поднимает руку чтобы приобнять меня — ткань оголяется, открывая взор тонкой кисти с почти фарфоровой кожей и такими длиными, будто срисованными пальцами — и я в который раз замечаю свежие покраснения на его бледной коже из-под задравшегося рукава. Он всегда носит кофты с длинными рукавами и никогда не переодевается на моих глазах, чтобы их было легко заметить. Но я, порядком подзаебавшийся от однотипных компьютерных игр, уже не в первый раз вместо залипания в компьютер с утра пораньше бужу его по утрам. И не в первый раз замечаю эти странные ожоги на его теле. Одни бледнеют и со временем сходят, но на их место всегда приходят новые... и у меня начинает закрадываться нездоровая мысль, что он делает это специально. Очередной звонок прерывает мои размышления. Ему приходится перелезть через меня, чтобы забрать вибрирующий на столе телефон. Мажет меня приоткрывшимися из-под растянутой кофты ключицами, что я невольно стараюсь сфокусировать на них свой взгляд, но тщетно — картинка из-за близости все равно остается размытой. Я, пропустивший часть разговора из-за этого, вопросительно приподнимаюсь в кровати. — Я принесу жесткий диск, — и голос по ту сторону, как мне кажется, принадлежит девушке. Девушке с очень прокуренным голосом. — Четыре терабайта хватит? — он поднимает руку к лицу и напряженно трет глаза, пока те не становятся слегка красными и не начинают слезиться. — А блин... у тебя же только тайп си? — он поднимается с кровати и выжидает, пока кто-то на том конце трубке ответит ему. — Да-да, у этого нет... — смотрит на меня, но мне кажется словно сквозь меня. Я убегаю за дверь, пропадая из виду. — Я принесу... Убедившись, что во время разговора он повернут спиной и не видит меня, я резво забираюсь на косяк двери, с него — на саму дверь, и принимаюсь нетерпеливо выжидать. Ждать приходится слишком долго, а в таком неудобном положении время тянется и того дольше. Я как-то неудачно выглядываю из-за двери, что та слишком наклоняется и, не выдержав моего уже довольно большого веса, петли срываются вместе с зацепившимся мной. И вот я падаю прямо на глазах у ошарашенного Юнги, который весь инстинктивно сжимается от поднятого мною через секунду шума. — А... — он прикрывает глаза. — Я... я перезвоню. Предвкушая, что он будет ругать сейчас за ебаную дверь, я не особо спешу выбраться из-под завала, но он лишь сбрасывает звонок и медленно подходит ко мне: — Ты живой? Ничего не сломал себе? — кажется, очередной мой стендап он не оценил. Я все же неохотно поднимаюсь и отряхиваю осыпавшуюся заодно на меня штукатурку. Отрицательно качаю головой, а саму голову опускаю как можно ниже, как будто собака какая-то провинившаяся прижимала бы уши. — Я ее поставлю на место... — Да?... — как-то холодно отвечает он, ходя по комнате и пытаясь вспомнить, где у него находится тот самый переходник. Открыв шкаф, достает белый проводок. — Да забей, — он уже обращается ко мне. — На выходных починим, — подходит ближе и наклоняется, чтобы схватиться руками за углы с противоположной от меня стороны. Я, завидев это, бросаюсь помочь ему с другого конца. Мы относим дверь поближе к балкону и, облокотив на стекло, ставим ее ребром, чтобы не мешалась и в без того тесном проходе.

***

И все же с ним что-то не так. Он часто бывает подавлен. Иногда мне кажется, что он долго где-то бегал, прежде чем зайти в квартиру, ибо приходит весь какой-то запыханный и злой. По ночам ему также как и мне, снятся кошмары, но только в отличие от меня, в них он не кричит, а взволнованно подрагивает мышцами, переворачиваясь на другой бок. Ему еще постоянно пишет этот назойливый «песель», сообщения которого невозможно прочитать — Юнги поставил какую-то усиленную блокировку на свой телефон, что прячет от меня все всплывающие сообщения, стоит мне приблизиться, если только не видит одновременно с моим лицом его лицо. Потом к «песелю» прибавляется еще и «бегемотик» — последний, как я узнаю, был Чимин, который таким образом экономил на трафике, будучи в другой стране. Чимин приходил к нам с того момента еще много раз, но потом куда-то резко пропал. На мой вопрос почему Юнги отвечает, что он уехал на стажировку, и что, в отличии от совравшего мне тогда Юнги — уехали мы не в Китай, а всего лишь в Сеул — Чимин то реально уехал куда-то за океан, на юг Японии. В Китае же, как и во всей Европе, во всю царствует ядерная зима, где за толстым слоем смога и дыма не видно почти ничего. Юнги говорит, что примерно так я видел бы на Венере — только мне «слегка» припекло головку, прежде чем ее и грудную клетку раздавило бы давление. Поэтому услышать сейчас его голос я совсем не ожидал. Вернувшись с ежедневной прогулки неподалеку от набережной — будучи постоянно запертым в квартире, я старался почаще выходить на улицу — я так и замер в дверном проеме, рукой придерживая входную дверь, чтобы ее стук не выдал меня. — ...А чем тебе-то школа не угодила? — Чимин, ты бы видел какой они хуйне их учат, — неожиданно для себя узнаю в этом незнакомом голосе голос Юнги, который обычно никогда не матерится. — Типо математика во втором классе — это мы только учимся различать цифры и буквы... не ну не пиздец? А этот случай с диабетом..., — это уже явно усталый голос Юнги. — Ты бы сам посмотрел как я стоял и краснел за него, — слышу тяжелый грохот кастрюль. — И ладно там его детская ипохондрия, но мне еще не хватало чтобы ко мне с проверками заявились. А у меня на него липовые документы, и его вообще по-хорошему искать с органами опеки должны все это время... не удивлюсь, если его просто на бумаге похоронили где-то... он такой запущенный был, — последнее слушать неприятно. — И кому он нужен, да? — чему-то сдавленно усмехается Чимин. — А тебе внезапно вот стал нужен... он сам-то... — Иди картошку тогда сам себе вари, — перебивая его, Юнги толкает Чимина ручкой кастрюли. — Если приперся сюда, то уж приготовить пожрать сам себе сможешь... о, привет Тэхен, — он замечает появившегося на кухне меня и как-то грустнеет в лице, хотя показывать старается наоборот напускную веселость — наверное, думает, что я много чего успел подслушать. — Что значит у тебя на меня липовые документы? — Ну знаешь... тогда... — он пытается припомнить точную дату, — когда четыре года назад я нашел твое свидельство среди кучи бумаг, — пустая кастрюля плюхается на стол рядом с Чимином, — то оно было с ошибками, — врет. Более того, я собственными глазами видел, как он прятал мой первый загранпаспорт. К слову, с тех пор я его так никогда и не получил обратно. — Тэхен, — пытаясь хоть как-то спасти «брата», вдруг без всяких приветствий обращается ко мне Чимин, — а ты реально сказал всем во втором классе, что у тебя диабет? — я смущаюсь. Только этого вопроса мне сейчас не хватало. — Да он не только диабетом болел, но и раком..., — добавляет Юнги, а Чимин роняет голову на стол в попытке сдержать смех. — Он, похоже, вообще оставаться на этом свете не собирается... да, Тэхен? — обращается ко мне, пока я пытаюсь неприступно спрятаться за открытой дверью холодильника. Забираю вчерашнюю еду и под недовольные возмущения Юнги тут же пропадаю из кухни. Возвращаюсь через час, когда картошкой Чимина пропахивает вся квартира. И дом заодно. Тот уже успел сделать из нее пюре и охотно накладывает себе на тарелку, заодно доставая ложку. — О, Тэхен, не хочешь? — он предлагает в целом довольно ароматное блюдо, но я показываю ему уже пустую тарелку из-под другого ужина. Наспех сполоснув, кладу ее в посудомоечную машину и присаживаюсь рядом. — Ну и ладно. А-ах, любимая картошечка, — предвкушает Чимин, обильно поливая еще горячее пюре залежавшимся у нас в холодильнике кетчупом. Бедный, наверное, так истосковался по своей любимой еде будучи в Японии. — Что, в Японии картошки нет? — интересуется Юнги, с брезгливостью смотря на то, как Чимин пытается превратить из пюре и кетчупа кровавое мессиво. Он закрывает и откладывает макбук в сторону, словно боясь, что тот случайно испачкается. — Есть, но она такая мелкая, — Чимин пытается показать с зажатой в руках ложкой, — ее замучаешься очищать, потом она такая дорогая... — он наспех закидывает в себя еще две ложки, — я как-то купил какую-то рыжую... ну думал сорт такой японский, а оказалось, что это сладкая картошка и больше по вкусу напоминает тыкву... А ты же знаешь, как я не люблю тыкву, — он делает глоток молока. Юнги кладет локти на стол, и, приятно улыбаясь, смотрит на Чимина. — Расскажи лучше про Японию, — заскучав, вмешиваюсь я. — Что именно там другое? — Ну там постоянно влажно и идет снег, — не ожидая от меня вопроса, он отвечает с чуть набитым ртом, слегка прикрывая его руками. — Прямо с утра до ночи. Должен дождь, а идет снег. Или снег с дождем. — А что там люди делают? — Там выживают также, как и здесь, — злободневно вмешивается Юнги, хотя этот вопрос я не ему сейчас адресовал. Смотрю с раздражением. Чимин, заметив это, спешит разрядить обстановку: — Ну, там действительно не лучше и не хуже живут. Зато там классная медицина. Они единственные, ну помимо США и Канады, кто продолжает хоть что-то исследовать. Потому что много болезней невылечено... деменция, рак... возьми тот же диабет, — он зачем-то показывает на Юнги, словно тот и есть сплошной ходячий диабет. — Но еда там так себе, — забавно слышать это от него. — Ты на сколько в Сеуле? — На два дня, потом еще к предкам заехать надо будет... — он тщательно выскребает последнее, и я даже в голове представляю, как он начнет вылизывать тарелку, — в общем, думал ты приютишь на день, чтобы не искать ночлежку сейчас... — тарелку он все же не вылизывает. Просто отодвигает в сторону. — Конечно, ложись в зале... мы с Тэхеном поспим вместе один день... — Чимин грустнеет, — ты ведь не против, Тэхен? — Юнги смотрит на меня с безраличной надеждой получить одобрение. Я киваю, но все еще смотрю на Чимина — тот выглядит слегка обиженным, как если бы сам хотел спать эту ночь вместе с Юнги. — Ну вот и славно. Можешь даже ложиться сейчас... если хочешь, — он сверяет время на электрической плите. — Мне все равно работу доделать надо, а Тэхену... Тэхен найдет чем заняться. — О да, Чимин, — назло Юнги вдруг вспоминаю я. — Поиграй с нами в бумажечки! — мое воодушевленное лицо уже не просто сбить. — Вдвоем с Юнги скучно, но втроем должно быть веселее. Я покажу как, — хочу броситься в комнату за несколькими тетрадными листами и тремя ручками разных цветов, как замечаю два умирающих выражения лица. Ну блин... — Бума... что? — Чимин вопросительно смотрит на меня, и спустя секунду в его глазах что-то проясняется. — Это че, та самая игра для пятилетних, — я обижаюсь, — которой ты еще нас пьяных всех доставал тогда, когда нам под вечер выключили свет? — он усмехается, роняя голову на стол и уже смотря на Юнги. — Ты и его научил, что-ли? — Да, пришлось однажды на свою голову... — Ну пожалуйста, Чимин. Это реально весело. Всего один раз, — прыгая, не унимаюсь я. Даже удивительно откуда во мне плещется эта радость вокруг казалось бы дурацкой игры. Но совсем она не детская. Очень даже подростковая. — Знаю я этот ваш раз, — он лениво встает из-за стола, и мне кажется, что это поражение не в мою пользу. — Ладно, неси ручку и бумагу, — он потягивается, заметив, что время на микроволновке едва перевалило за семь — и отмазаться не получится. Счастливый, я несусь в комнату со всех ног.