A[?]оmaly

Юнги достается красная ручка, но ее цвет не портит его легко узнаваемого почерка. Чимин же пишет свои буквы курсивом под сильным наклоном, и даже черными чернилами разобрать его писанину сложновато — либо я просто еще не привык. Но зато я впервые начинаю проникаться его детской противоречивостью — он может вести себя совсем как ребенок, валяться со смеху на диване, едва касаясь носками моей спины, а в другую секунду вновь стать серьезным и даже делать замечания. Юнги же все время сидит на махровом ковре и лишь изредка позволяет легкой улыбке покинуть его тело. Сравнивая их так близко, возможно, Чимин и не такой старый, как мне кажется. Еще четыре года назад я думал, что ему двадцать пять, но сейчас бы вновь не дал больше этого возраста. Возможно, даже меньше. А Юнги с тех пор стал еще более серьезным. И более нудным — вот ему я бы точно влепил сороковник, если бы не его вечно подростковая внешность наркомана. Просмеявшись с Чимином полтора часа, тот просит паузу и отходит в туалет. Я остаюсь с лежащим на ковре Юнги, что прикрыл глаза и сложился в позе покойника — как лирично, и аккуратно складываю в стопку уже исписанные листы с разными нелепыми историями: в одной Чимин бежит к границам с рвущимися от разной валюты сумками. В другой Юнги пытается доказать всем, что ходить на каблуках и в платье — это писк моды. А последняя — про меня, где я пытаюсь выпустить зверей из зоопарка и сам в итоге оказываюсь в нем. Я их всегда храню, но Юнги находит спустя время и выбрасывает, посчитав мусором. А зря — иногда здорово вновь посмеятся, потому что каждая история особенная. Чимин возвращается через десять минут весь какой-то погрустневший в лице и валится на диван. Часов так в девять. Юнги, заслышав его возню, неспешно открывает глаза и, даже обрадовавшись, начинает подниматься. Дает ему простыню — под одеялом из-за отопления все равно спать жарко — и покидает зал, призвав меня последовать его же примеру. Забирает макбук из кухни и относит его на белоснежный стол в комнате. В этой комнате много белой мебели. Хотя белый и непрактичный цвет, именно в интерьере Юнги его любит — он делает комнату визуально просторнее. Я бы выбрал черный, ну просто потому что это мой любимый цвет. Или бежевый — тоже интересный цвет. Чищу зубы под светом из соседней комнаты. В полутьме замечаю, что действительно подрос. Даже лицо как-то осунулось, потеряв детскую припухлость. Сплевываю остатки зубной пасты вперемешку с розовой кровью — у меня часто кровоточат десна, и, несколько раз прополоскав рот, ставлю щетку обратно в стакан к еще одной. — Спокойной ночи, — встречаюсь с дружелюбным голосом Чимина. — Спасибо, что разрешил остаться, — это вообще-то Юнги благодарить надо, меня так-то никто не спрашивал. — Спокойной, — тихо отвечаю и скрываюсь за дверью комнаты.

***

Играю в какую-то игру про Алису в Стране Чудес. Или, вернее, в стране кошмаров. Про какую-то девочку, что сошла с ума после смерти своих родителей. Это такая старая игрушка, которая на этом ноутбуке загружается за долю секунды — хоть что-то приятное. И я не какой-то там слабак, чтобы играть под сложностью нормально. Наоборот, чем сложнее — тем лучше. Но я так не привык к аркадам после многочисленных шутеров, что, взорвавшись в очередной раз от жука, который скинул на меня желудь, пока я пытался уместиться на сраном листочке, начинаю раздражаться. Юнги отвлекается от своей работы и умоляюще призывает играть потише. Я замолкаю, сосредоточенно пытаюсь пройти этот уровень в сотый раз, но понимаю, что вновь застрял. Отвлекаюсь и смотрю на Юнги, который разложил вокруг себя три ноутбука, и два из них использует только как дополнительные экраны. В одном окне пишет что-то на черном экране, потом прерывается на второй и загружает скучные сайты с неброским дизайном — последнее время они все такие. В оставшемся просто открыта какая-то библиотека. Я всегда представляю, что он делает какой-то хакерный код — как в фильмах про крутых парней — но Юнги однажды сказал, что это был просто какой-то костяк корявого приложения, который он доделывал за индусами. — Гр-р-р, — он вздрагивает от моего возгласа и начинает массировать виски, как при головной боли. — Блин, ну это невозможно, — я отбрасываю ноутбук в сторону. Юнги смотрит на меня как-то устало, и, шумно выдохнув, подходит ближе. — Показывай где застрял, — он требовательно, но несильно пинает меня носком по коленке. Я отползаю к стене, пока он садится на мое место и берет в руки ноутбук. — Здесь? — он уточняет. — Да, — я киваю, показывая рукой на экран. Юнги в лице маленькой девочки быстро бежит по затемненным коридорам. Начинается короткая заставка, которую он тут же пропускает. — Мне удается убрать ей половину здоровья, но после она добивает меня за два удара. — Тут бегать надо вокруг этого стола, — он показывает на стоящий в центре дубовый стол низкого разрешения, к которому сейчас бежит персонаж. — Ты чем ее бил? — Да всем чем мог, — удрученно отвечаю я, смотря в экран. — Кидай в нее только это, — он почему-то долго прокручивает арсенал оружия, и враг успевает обежать вокруг стола и подобраться слишком близко, чтобы успеть убить персонажа одним ударом. — Бля... — я удивленно смотрю на него, а он притихает, поняв, что сказал не то что следовало. — Короче, кидай в нее ножи, — он кладет ноутбук мне обратно на колени и встает с кровати. — Так просто? — даже как-то грустно, что он пытается найти уязвимости в игре, вместо того, чтобы играть по-честному. — Так просто, — он садится обратно за стол, согнув одну ногу в колене, и начинает что-то печатать. — А теперь, пожалуйста, не отвлекай меня минут сорок. Перетаскиваю горячий ноутбук на кровать и ложусь рядом, хотя и знаю, что после такой позы обязательно будет болеть спина. Загружаю последнее сохранение и вновь бегу по темным коридорам под аккомпанемент зловещей музыки. Через десять минут мне все же удается победить ее, и я, долго проплавав за какой-то черепахой, понимаю, что следующий уровень не сильно отличается от предыдущего. Порядком устав от игры, смотрю на время и охреневаю почему Юнги до сих пор не отправил меня спать — на часах без десяти три. Откладываю компьютер в сторону, а сам аккуратно сползаю с кровати. В темноте зала замечаю, что Чимин уже видит десятый сон, мягко вцепившись руками в подушку, а правой ногой слегка свесившись с дивана. Довольно странная поза. Чимин — не толстый, да и места там придастаточно — диван вообще-то раскладывается. Когда возвращаюсь, Юнги уже переписывается с кем-то в мессенджере. Потом вновь возвращается к приложению с черным фоном и тысячей бегущих строк. Я взбиваю подушку, ложусь в кровать и закрываю глаза, стараясь не обращать внимания на тусклый свет настольной лампы. Прячусь с головой под одеяло, но спустя какое-то время в этом убежище становится слишком душно и начинает не хватать кислорода, что я вылезаю навстречу приятному прохладному воздуху. Свет от лампы стал словно ярче, и я сильно-сильно закрываю глаза. Времена, когда я боялся засыпать в полной темноте, уже давно прошли. — Если я тебе мешаю спать, то я уйду... — Куда? — опережаю его я. — На кухню? Там неудобно работать, — я переворачиваюсь на другой бок. — Я помучаюсь и, рано или поздно, усну... Тяжелый вздох. Слышу щелканье настольной лампы и его шаркающие шаги. — Подвинься, — чувствую, как матрас прогибается под тяжестью еще одного тела. Поворачиваюсь обратно и вижу в темноте Юнги, который тоже не очень рад сейчас делить со мной одну кровать. — Этот Чимин такой назойливый... — А зачем ты с ним дружишь? — Юнги смотрит с непониманием. — Ну... в смысле, он прикольный, добрый... хотя и привычки у него странные... — пытаюсь разбавить я, — но зачем ты его терпишь тогда? Лежать вот так рядом с ним для меня до сих пор непривычно. Лежать и рассматривать его вблизи, замечать маленькие незнакомые детали: обращать внимание на форму его уха, на изгиб его ресниц. Или на небольшой кадык, двигающийся каждый раз, стоит ему сглотнуть. — Действительно... — призадумавшись, будто соглашается со мной. Из-за его своеобразного акцента мне порой бывает тяжело понять шутит ли он сейчас или нет. — На самом деле есть причина, по которой я ему безмерно должен, — нерадостно как-то выдыхает. — Должен прямо до конца своих дней, — он спускается ниже на подушку и поворачивается в мою сторону, пока наши лица не оказываются почти на одном уровне. — И, возможно, я даже являюсь заложником из-за этого. Знаю, звучит как бред... но... — Это он «бегемотик»? — продолжаю выразительно смотреть в его темно-серые глаза. — Какой еще бегемотик... а..., — отвернувшись, он зевает и прикрывает рот локтем. Вижу по глазам, что улыбается. Я приподнимаюсь на руку, чтобы не прерывать с ним зрительный контакт. — Да... это ник у него был такой в... в игре одной, — вздыхает и ложится обратно щекой на подушку. — Спи лучше. — А песель — это...? — Откуда ты знаешь кто у меня как записан? — он приподнимается и вопросительно поворачивает ко мне голову. Я не отвечаю, и ему приходится объясняться после небольшой паузы: — Это имя было у твоего... — он запинается. — У твоего собакена. Игрушка такая... страшненькая правда, — падает обратно и зачем-то чертит мне примерно ее размеры в воздухе, — ты еще ей поотрывал все уши и долго после плакал, — вот убей не помню. — Ну тебе было года три или, может четыре — логично, что ты не помнишь, просто с тех пор я так назвал одного назойливого человека, — врет. Он всегда когда врет, то пытается избегать смотреть мне в глаза. — Кто он тебе? — Никто, — безэмоционально отвечает чуть погодя. — Просто коллега по работе, — его рука со спущенным почти до локтя рукавом обиссиленно замирает, перестав наконец чертить узоры в воздухе. Глаза за это время успевают привыкнуть к темноте, и моему взгляду вновь открывается тревожная картина: его руки ниже запястья сплошь усеяны багровыми язвами. Он, словно прочувствовав, что я разглядываю это, складывает руки на груди и отворачивается от меня в сторону. Пытаюсь проморгаться, не понимая смысла увиденного. Мозг отчаянно ищет объяснения для этой совершенно нелогичной, иррациональной картины и не находит ничего, кроме плотно сжимающей голову пустоты. Зато я остаюсь наедине с невидимой ментальной стеной и кучей вопросов. Мои губы приоткрываются, как будто желая что-то добавить, но голос молчит — не сегодня. Когда-то он обязательно мне об этом расскажет. А пока продолжаю лежать на спине, глупо смотря в потолок. Ведь, в конце концов, это просто мои догадки и ничего больше — я не слишком хорошо его знаю. Не знаю почти ничего о его жизни... и о его прошлом, его возможных проблемах тоже. Это даже не беспокойство, не переживание по поводу его здоровья. Да, у Юнги действительно имеется что-то очень тяжелое на душе, что-то серьезное и даже пугающее меня. Что-то, с чем он сам, видимо, не справляется. Но что с того?

***

Кажется, всю ночь мне снятся странные сны. Какие-то с участием Юнги и Чимина, часть — с моими бывшими школьными друзьями, и еще один — самый странный — с серой кошкой, которая выбегает из-под поезда. Мне довольно часто снятся составы... и этот мерзкий звук, который для меня уже хуже скрежета сухого мела по школьной доске — так я его ненавижу. Разбитый, я просыпаюсь ближе к обеду и замечаю, что Юнги рядом нет. Никого рядом нет. Жизнь, впрочем, довольно быстро обнаруживается на кухне. — …ему сказать, — первое, что различаю в исполнении тихого голоса Чимина. — Сказать ему что? — за ухом у Юнги торчит синяя ручка, а в пальцах зажата вторая — красная, активно выводящая размашистые формулы на пустых листах моей тетради. — Это не имеет к нему никакого отношения. — Ох, ты сам-то себе веришь? — Чимин, я тебе уже сказал, — он неохотно отвлекается от проверки моей домашки, — это мало того, что к нему не имеет отношения, — он вдруг замечает меня и начинает говорить тише, — это и к тебе тоже не имеет никакого отношения, — откладывает тетрадь на подоконник за собой. — Имеет или нет, — Чимин также оборачивается, заметив меня, и сразу же будто поникает, возвращаясь к своей тарелке, — Привет, Тэхен. — он зачерпывает еще одну густую ложку каши. — Я там кое-что приготовил, — он показывает на плиту. Я замечаю, что рядом с Юнги уже стоит грязная тарелка из-под овсянки — значит, он дал добро. Значит, что есть можно. — Только она без сахара, ты добавь себе сам сколько считаешь нужным. — Что именно не имеет ко мне отношения? — я стою спиной, накладывая еду чистой ложкой. — Это по работе, — недружелюбно отзывается Юнги, и я даже не переспрашиваю вновь. Вряд ли он врет, обычно он не умеет врать и начинает придумывать длинные истории. А тут все довольно лаконично. Я присаживаюсь рядом с Чимином, потому что Юнги всегда занимает королевское место у окна. Тот пытается разбить яйцо и неприятно морщится, поняв, что вновь слегка переварил их. — Кстати, нельзя есть так много яиц, — Юнги отрывается от тарелки и поднимает ко мне недовольный взгляд. — Вот скажи ему, Чимин, — я обращаюсь к нему как за каплей теплого света. — Это кто тебе сказал? — задает встречный вопрос он. — Ну там же холестерин, — объясняю я. — Мне в детстве много кто говорил. — А-а? — задумавшись, будто тянет Чимин. — Так там другой холестерин, уже давно доказали. Знаешь, — он оживляется, складывая руки на столе, — есть хороший холестерин... а есть плохой, — я смотрю на скучающего Юнги, что пытается выплюнуть изо рта застрявший кусочек скорлупы. Подносит руку к губам, что-то нащупывает... пока мы не встречаемся взглядами. — И вот хороший холестрин как раз не влияет на уровень... хей, ты вообще меня слышишь? — поворачиваемся уже мы оба. Чимин, заметив это, как-то обиженно замолкает. — Да, прости, — извиняюсь я, на что Чимин как-то тепло улыбается. Юнги же допивает клубничный питьевой йогурт и, встав из-за стола, разбавляет его остатки остывшей водой из чайника. Забавно, но он никогда не ест обычное мясо — старается только рыбу, но мне покупает и даже изредка сам готовит — говорит, что поэтому он не вырос, а вот мне нужно обязательно расти. И может он даже в чем-то прав, потому что после одиннадцати я действительно стал как-то быстрее расти... и сейчас может ниже его всего на голову. Или чуть больше головы. — Ладно, — Чимин двигается в мою сторону, а я встаю с места, пропуская его. — Поезд через полтора часа, — Юнги спешно допивает маленькую баночку и выбрасывает все вместе со скорлупой от яйца. Кладет грязную тарелку в раковину. Забирает еще одну у Чимина. — А посуда? — негодую я. — Загрузишь в посудомойку, — мило отвечает Чимин. — Синяя кнопка справа, и она все помоет за тебя. — Очень смешно, — не выкупаю его сарказма. Юнги игнорирует наш разговор и уходит в большую комнату, где снимает с зарядки павербанк. Забавно, всегда носит с собой несколько штук, а телефон зарядить так и не успевает — вечно ходит с бесконечными тремя процентами. Возвращается обратно уже с черным рюкзаком в руке. — Я провожу Чимина, — в легкой спешке говорит он. — А ты прорешай вновь двадцать первую... и двадцать четвертую главу, — я поникаю. — На этом все. Оставшийся день можешь потратить как хочешь, — он пропадает из кухни. Чимин лениво плетется следом. — А когда ты вернешься? — бросаюсь в коридор. — Не знаю, — он садится на корточки и быстро зашнуровывает на два узла черные кеды. Заправляет часть шнурков вовнутрь и прячет за джинсами. — Должен до десяти... а что? С каких пор ты не любишь оставаться один? — он быстро накидывает легкую ветровку поверх серой кофты. — Ты боишься оставаться один? — как-то наигранно интересуется Чимин. Ох и мимо же ты целишься. — Он не боится, — бесцеремонно вмешивается Юнги. — Просто выпендривается... пойдем, — он осматривает коридор и забрасывает рюкзак за спину. — Пиши мне в чат, если что, — уже адресовано мне. — Лучше купи мне телефон! — возмущаюсь я. — А то че я как лох какой-то... — Да, сегодня же сделаю, — с заботливой иронией отвечает он. Уже давно одетый Чимин смотрит на это и только улыбается. — Пока, — он делает ленивый взмах рукой. Я таким же жестом ему не отвечаю. Зато Чимин в открывшемся дверном проеме начинает махать как ужаленный в жопу осой — или как если бы мне было пять лет, и он отводил меня сейчас в садик — пока дверь за ним окончательно не захлопывается. Подбегаю к окну и спустя две минуты замечаю, как они выходят из подъезда. Юнги на момент останавливается, достает из кармана зажигалку и несколько раз пытается поджечь зажатую в губах сигарету. Из-за чего-то смеется, сильно сутулясь — я даже замечаю, как неаккуратно сползла с плеч лямка его черного рюкзака — и выдыхает сигаретный дым в сторону. Чимин, кажется, пытается дотронуться до него, чтобы поправить, но Юнги вовремя уворачивается. Они неспешно идут в сторону метро — я так часто наблюдал за идущим туда в одиночку Юнги, что даже запомнил этот маршрут. Чимин же вновь делает глупую попытку — знаю, потому что я это прочувствовал уже на себе: пытается приобнять Юнги и моментально встречается с волной неодобрения — тот взмахивает рукой и отходит от него на несколько шагов в сторону. Ускоряет шаг. Чимин пытается спешно догнать, пока они оба не скрываются от меня за соседними зданиями.