A[?]оmaly

Возвращаюсь через полчаса — каким-то хреном в одной аптеке не оказалось нужного препарата, и мне пришлось бежать до другого. Уже в квартире почти бегом несусь в комнату, не заметив Чимина более на кухне. Но также внезапно останавливаюсь у открытой двери, заслышав на удивление приятный голос, что читает сейчас вслух незнакомую мне книгу. Делаю два шага назад и пытаюсь прислушаться. — Отчет от третьего марта, — Чимин выдыхает на зевке, и его голос привлекательно понижается. — Доктор Штраус сказал что я должен писать все что случается со мной сегодня... — Чимин внезапно замолкает, уступая место гнетущей тишине. — Хей, Тэ, — слышу уже тихий шепот. — Ты там? — сначала даже не понимаю, что он все это время зовет меня. Я осторожно делаю два шага вперед, пока — весь раскрасневший от постоянного бега против колючего ветра — не появляюсь в дверном проеме. — Ты что, бежал? — опять эта его снисходительная улыбка. Вижу открытую коробку с аккуратно лежащими в ней книгами. Странно, никогда не думал, что у нас имеется в доме художественное чтиво. Обычно если Юнги и читал что-то, то одну техническую литературу, которую закачивал через Интернет. Значит, он запрятал эти немногочисленные книги куда-то среди своего хлама и после забыл выбросить. Или даже не пытался. — Что такое? — отзываюсь я, проигнорировав последний вопрос и стараясь дышать как можно тише — чтобы точно не догадался. Зачем это мне — не знаю, но я знаю, что не должен уступать Чимину. — Почитаешь ему? — я подхожу ближе, и Чимин протягивает мне незнакомую книгу в черном минималистичном переплете. — Его любимая, — демонстрирует обложку. Я без всякого интереса беру худенькую книгу с потрепанным корешком и стершимися уголками. — А ты? — случайно коснувшись его руки, замечаю что кожа у него очень сухая, а ладони — наоброт — немного вспотели. Он встает с кресла, услужливо уступая место мне. — Я вернусь через двадцать минут, — смотрит на меня вымаливающе. — Устал немного... пожалуйста... Господи, зачем ты умоляешь меня? — Да... — чувствую, что проигрываю. Я неспешно присаживаюсь на нагретое чужим телом место, подтянув под себя ноги. — А он? — киваю в сторону Юнги. Чимин оборачивается почти у выхода. — С ним все нормально, ему это не в первый раз... — горько улыбается он, зависнув в проходе. В темноте квартиры, под тусклым светом, что пробивается из кухни, он даже выглядит устрашающе: как икона святого. — Двадцать седьмая страница, — и даже предугадывает мой следующий вопрос. Я провожаю его взглядом и грустно смотрю на Юнги. Тот, наверное, спит. Вспоминаю про книгу: мои еще короткие пальцы, раскрыв ее, перелистывают несколько вступительных страниц и останавливаются на нужной странице, застенчиво проведя по развороту. — Он сказал терапевтические сеансы — это когда тебе плохо... — делаю паузу и пытаюсь понять только что прочитанное. — Терапев... что? — раскрываю от удивления глаза, заметив в некоторых ненужных там местах букву «и» на месте буквы «е», — мне кажется глупым ходить в его кабинет и ложится, ведь я пишу отчеты, и он может их читать... — я замечаю приятное шуршание одеялом напротив. Поднимаю голову и встречаюсь с улыбающимся лицом. Хочу улыбнуться в ответ, но получается что-то сердитое. — Что это, Юнги? — показываю на книгу и смотрю как-то озадаченно. Он не отвечает мой вопрос, но и улыбки с лица не убирает. Ладно. Это мне нравится. Добавлю в список его странностей любовь к странным книжкам. — Так что сегодня я принес ему отчет, — торополиво продолжаю я, переворачивая страницу — словно от этого текст станет немного понятнее. — И сказал может ты почитаешь его, а я немного посплю на кушетке... — закончить мне не дает его уже довольно яркий смех. — Это шутка какая-то, да? Вы угораете? — я перевожу сосредоточенный взгляд на Юнги, потом вновь на бессвязный текст. Прикрываю книгу, долго смотрю на титульный лист: маленькая овальная картинка с белой крысой, которая держит в руке красный букет астр. — Цветы для Элджерона... а нет, для Элджернона. Странное название. Что это? — Книга такая, — все еще смеется он и, добро сверкая глазами, смотрит из приглушенной темноты, куда не дотягивается свет настольной лампы. — Ты бы видел сейчас себя со стороны... — А нормально что она... ну, — начитавшись всякого бреда, я уже и сам начинаю подрядком запинаться, — с кучей ошибок? — Ага, — он поворачивается на спину, и, прикрыв глаза, тяжело пытается отдышаться от смеха. — В этом вся фишка. — Тебе помочь? — заметив его страдания, тут же поднимаюсь я. Маленькая книжка остается лежать открытой на столе. — Чимина позвать? — Помочь просмеяться? — задает глупый вопрос он. — Не надо, — он отмахивается от меня, но смотрит бережно, почти с какой-то преданностью. Да, с его глазами сегодня точно творится что-то не то... — Спасибо. — За что? — неужели он ни о чем не догадывается и не понимает даже, что это я его чуть не убил? Понимаю, что смотрю сейчас на него с каким-то недовольным возмущением. А он такие взгляды на дух не выносит. — Почитай мне еще, — под моим натиском он отворачивается в сторону, специально проигнорировав мой вопрос. — А потом ложись сам, еще болеешь, — я послушно киваю, но, конечно, умалчиваю о том, что почти полчаса бегал по морозу в поисках лекарства, которое попросил для него Чимин. — Давай я тебе что-то другое почитаю? — Нет, — капризно прилетает из-за его спины. Я неохотно возвращаюсь назад и беру книгу в руку. Но, по-детски отвлекшись на лежащие неподалеку раскиданные предметы Чимина, замечаю на столе ртутный градусник. Беру его в руки и смотрю на странные деления. Это явно что-то из прошлого, потому что такие не выпускают уже как минимум лет десять — последний раз я видел подобное на стене в сарае у деда в Тэгу. Но эта вещица невольно увлекает меня — хотя бы потому что только Чимин любитель всякой, как Юнги говорит, старомодной хрени стопроцентной точности... — На, — как какую-то игрушку зачем-то протягиваю Юнги этот стеклянный градусник, заметив что тот все равно ворочается. — Ну нафига тебе это, Тэхен? — но градусник аккуратно забирает и, пару раз тряхнув им, кладет под мышку. — У тебя самого сколько? — даже после легкой комы не изменяет своим привычкам. — У меня нормальная температура, и Чимин сказал, что организм уже поборол этот вирус, — он смотрит недоверчиво, но все равно падает обратно на кровать, словно не в силах препинаться со мной. Сидим так минут десять. Я бессмысленно жду писка градусника и, уже потеряв всякое терпение, поворачиваюсь чтобы задать вопрос. Но Юнги, встретившись с моим скучающим лицом, бодро приподнимается в кровати. — На, доволен? — отрезая любые мои вопросы, он отдает градусник, зачем-то убедившись, что я крепко схватил его. Смотрю на значения, но красным подсвечена только отметка в тридцать семь. — Тридцать семь, — претенциозно заключаю я. Взволнованный, он отнимает градусник у меня из рук и долго щурится, пытаясь всмотреться в значения. Замечаю как его сосредоточенное лицо расслабляется. Чего это он так распереживался? — Смотри, — он подзывает меня к себя. — Тут все немного не так. — Я подсаживаюсь рядом и опираюсь на край его подушки. — Вот, — он держит градусник под углом, и я только сейчас замечаю как, сверкнув ярко-серебряным, начинает переливаться металлическая линия. — Тут тридцать пять и восемь, — он почти сразу же отдает мне его обратно. Я вновь всматриваюсь в значения, тщетно пытаясь найти там тридцать пять и восемь — ведь в глаза ебется только эта отметка в тридцать семь. — А теперь отдай его Чимину и скажи чтобы он больше не разбрасывался своими вещами у нас дома, — это агрессивно сказанное «нас» меня приятно сбивает с толку. И я, поднявшись с кровати, лениво прусь из комнаты вместе с градусником. — Ладно, — тихим голосом произношу я, выключив настольную лампу. — Тебе нужно что-то? — Нет.

***

— А он не умирает? — показываю этот самый градусник сидящему на кухне Чимину. Тот оставляет ложку в миске и, отряхнув руки, забирает его у меня. Бросает на него беглый взгляд. И спокойно убирает куда-то к себе. Нет, ну как они так умеют? — От такого точно не умрет, — и улыбается так миролюбиво, что даже я проникаюсь. – Есть вещи похуже. — А почему он такой? — Градусник? — не понимает Чимин. — Нет, температура у Юнги, — поправляю я. — Разве такое бывает? — Редко, но бывает, — неспешно прожевав, отвечает Чимин. — И таким людям тяжело переносить повышеные температуры.... — а звучит как будто он вообще не такой как все. Не от мира сего. Особенный. Для меня — так да. Забираюсь на стул и вижу, как он ест наистраннейшее блюдо, состоящее из миски молока и раскрошенной туда белой булки... зачерпывает еще ложку, задумчивым взглядом смотря куда-то в стену позади меня. Но чувствует мой взгляд на себе и испытывающе смотрит на меня. А я понимаю, что надо бы отблагодарить. Ведь я бы продолжил колоть его и… да — докололся бы. Пытался сделать как лучше, называется... получилось как всегда. — Спасибо, — так тихо-тихо, чтобы даже я этого не услышал. — Не за что, — отвечает Чимин, отодвигая миску в сторону. Собирает крошки в кучку и ведет к краю стола. Смахивает в кулак. Я всматриваюсь в его уставшее лицо и подмечаю, что он выглядит намного старше Юнги. Я бы дал лет тридцать, но понимаю, что это все условно и могу ошибаться. Свет там не такой, или не выспался человек. Но все же что-то выдает в нем эти тридцать. Да-да, его неторопливое поведение — словно у старой бабки — выдает в нем этот возраст. — А сколько тебе лет? — вопрос в лоб. — А тебе чего? — Ну… просто интересно… — Столько же, сколько и Юнги, — прилетает обратно уже холодновато. — Двадцать три? — не поверив, зачем-то уточняю я. Замечаю легкое удивление на его лице, но и оно почти тут же проходит. В очередной раз убеждаюсь, что ему точно лет тридцать. — Да, мне тоже двадцать три… — соглашается он. Забирает миску со стола и кладет в посудомоечную машину. Ложка одиноко падает в маленький отдел сбоку. Захлопывает ногой дверь и неторопливо садится обратно. — Расскажи что-нибудь про него, — я устраиваюсь поудобнее, зачем-то протягивая руки к недопитому с утра стакану с соком. Он все это время наблюдает за моими действиями. — Что тебе рассказать? — смотрит как-то отрешенно и кладет голову на сложенные руки. Я делаю еще один глоток яблочного сока и морщусь от начавшего недавно бродить вкуса. — Ну... например, почему он боится так врачей? — У него травма с детства, — он бубнит сдавленным голосом. — Ему в детстве случайно вырезали аппендицит, перепутав с обычной болью в животе, — приподнимается и подпирает голову одной рукой. — Ну и много чего другого по мелочи, — уже приятно улыбается. — Кстати, — тоже оживляясь, я вдруг достаю телефон из кармана. — Мне брат говорил, что ты знаешь его... — глаза Чимина расширяются, — и это, кстати, его подарок, — я без всякого стыда хвастаюсь новым смартфоном. — Твой брат? — шокированно переспрашивает Чимин. — Позволишь, — он протягивает руку, активным жестом прося передать ему телефон. Хоть и неохотно, но я двигаю смартфон с открытым чатом в его сторону. Чимин быстро подбирает его и неспешно пролистывает мою переписку с братом. — Я до сих пор удивляюсь, почему он так легко оставил меня на Юнги, — задумчиво произношу я, слегка раскачиваясь на стуле и пытаясь сохранить равновесие. — Я тоже, — про себя соглашается Чимин, и, заметив, что я его прекрасно сейчас слышу, ошарашенно утыкается обратно в телефон. — Ну вернее это Юнги нашел меня на вокзале, — между делом поправляю я. — Но сам брат сказал ему там меня искать... наверное, — толкнув стул слишком сильно, я чуть не заваливаюсь на спину, но вовремя успеваюсь схватиться за кроя стола, слегка двинув его на себя, — есть какая-то братская связь — как у близнецов — которая помогает чувствовать друг друга. — Понятно, — оторопело подмечает Чимин, но глаз от телефона не отводит. — А ты вообще знаешь где сейчас твой брат? — Работает в США. — Это тебе Юнги сказал? — Мне это и брат сказал, — я резко встаю со стула и обегаю стол, остановившись за спиной Чимина. — Смотри, — я забираю телефон обратно и загружаю последние фотографии. — Он мне даже фотки присылал. — Ну и бред, — словно не верит Чимин, долго всматриваясь в фотографии. — Ладно, — он блокирует телефон и поверженно отдает мне его обратно. — Размешаешь ему... — он сам отталкивается назад и облокачивается о столешницу. — Вот тот пакетик в пропорции один на стакан. Я послушно киваю и достаю белую кружку из шкафа. Чимин же спешно встает из-за стола и, сбитый с толку, направляется в сторону ванной.

***

— Это Чимин попросил дать тебе, — я ставлю кружку с неизвестной мне, но приятно пахнущей жидкостью рядом. — Сказал, что тебе нужно... — Он ушел? — перебивает Юнги. Я отрицательно кручу головой. Убираю лежащую неподалёку книгу в коробку и заталкиваю ее ногой обратно под кровать. Что-то мешается, и я, опустившись на колени, замечаю преграду в виде сместившийся в сторону соседней коробки. — Эй, Тэхен, — помешкав, я поднимаюсь и вопросительно смотрю на Юнги. — Ляжь сюда, — он рукой проводит по белой простыне, настойчиво приглашая прилечь рядом. Я, бросив беглый взгляд на закрытую дверь — словно за ней сейчас стоит Чимин, слепо повинуюсь. — Я хотел спросить, — он моргает дважды, и я замечаю, как у него медленно расширяется правый зрачок, пока не заполняет почти всю темно-коричневую радужку. — Что? — почти шепотом интересуюсь я. Только сейчас замечаю, что почти не пил ничего с того самого момента как проснулся, и даже рот пересох, а губы слипаются в одну линию. И еще это мерзкое забродившее послевкусие во рту; надеюсь, что Юнги его не чувствует. Он долго смотрит на меня, а я замечаю, что ночь сегодня почти безоблачная и, привыкнув в скором времени к темноте комнаты, отчетливо вижу лицо Юнги при ярком сиянии луны. И что-то еще. Прищуриваю глаза. — Хочешь вновь спросить почему у меня такие странные глаза? — забывая свой предыдущий вопрос, он пододвигается ближе — словно негласно позволяя рассмотреть его лучше. При свете луны замечаю, что его глаза действительно сильно отличаются: один зрачок постоянно сильно расширен. Он моргает вновь, и я лицезрею ту же самую наводящую на меня ужас картину. — Нет, — я брезгливо морщусь, но природное любопытство берет верх — я лишь на мгновение отклоняюсь назад, но потом тут же приближаюсь к его лицу. — Пожалуй, —левый глаз ничем не отличается от моего глаза. Но вот правый намного больше левого и имеет растекшуюся форму, больше похожую на неровную овальную кляксу, нежели на ровный круг. — А это не больно? — первое, что срывается с моих обветренных губ. — Больно было, когда в меня запульнули дротиком, — он отводит взгляд и приятно улыбается. — А сейчас это уже не так, — он поворачивается обратно. — Только яркий свет мешает любоваться этим миром, — я молчаливо жду разъяснений. — Но хорошо, что для таких случаев придумали фотохромные линзы. — Так ты эти дурацкие линзы носишь не из-за плохого зрения? — удивленно переспрашиваю я. — В моих правах указана отметка на вождение в очках только по ночам, — уточняет он, — и то я потерял эту часть зрения из-за подростковой любви к сидению за компьютером по ночам, — он подкладывает одну руку под щеку, а другой тянется ко мне, взъерошивая спутанные волосы. От него вновь веет холодом. — Поэтому и тебе, дурню, говорю никогда не играть в темноте. — Тогда получается, что ты пытаешься скрыть это? — я игнорирую его «заботливые» наставления, приподнимаясь на локтях и стараясь увернуться. — Ты типо что, комплексуешь? — Не только, — он наконец убирает руку и поворачивается на спину. — Мне не нравится коричневый цвет глаз. Он скучен. Ведь он у большинства людей. — Зря ты так, — не разделяю его мнения. — Лично мне нравится твой натуральный цвет. Он делает тебя как-то... — запинаюсь, стараясь подобрать нужные слова, — добрее, что-ли... — Ты же его даже и не видел, — он скептически усмехается, расчесывая нос и прикрывая рукой лицо. Замечаю за серым лонгсливом, что шрамы чуть выше его запястья стали немного бледнее. — Так что ты хотел спросить? — вдруг вспоминаю я. — Уже не важно, — он вновь становится взволнованным. Убирает руку от лица и несколько раз моргает, смотря в потолок. Мне кажется, что он что-то обдумывает. — Я внимательно слушаю, — настаиваю на своем я, пристально смотря на профиль Юнги. Знаю, что он такое не выносит. Знаю — как никто другой — что ему тяжело лукавить, когда за каждым его вздохом наблюдают. — Если Чимин тебе когда-то расскажет что-то нехорошее про твоего брата, то, пожалуйста, — он поворачивается и тоже смотрит мне прямо в душу, — не верь ему.

***

Когда я вновь открываю глаза, то за окном уже мельтешащая сквозь белизну метели ночь — интересно, когда так резко сменилась погода. Щели в окнах завывают под натиском рвущегося в комнату холода, однако в кровати под одеялом не так уж и страшно. Телефон лежит у меня на животе, а я сам заснул в какой-то идиотской позе, что даже шея намертво затекла. Потерев сонные глаза, я оглядываюсь по сторонам в поисках Юнги, которого в спальне не оказывается. Его половина кровати по-прежнему расправлена, дверь в комнату закрыта, а по всей квартире — кроме приглушенного света из кухни — царит тьма. Я сглатываю вязкий ком страха и смотрю на экран телефона — ровно полночь. Спустя секунду последняя цифра меняется с нуля на единицу. Я аккуратно покидаю комнату и мгновенно замираю на месте, услышав приглушенные разговоры и легкий звон столовых приборов. Делаю несколько робких шагов вперед, но останавливаюсь в тени гостиной. Застываю. Смотрю как Юнги курит прямо в кухне и удрученно смотрит на свои руки, бубнит себе что-то под нос, постоянно трет глаза и так сдавленно — словно через боль — улыбается. — Почему ты не показал ему в каких дозировках все принимаешь? — слышу как его отчитывает вновь деловой Чимин. Вообще Чимин мне кажется загадкой не меньше, чем Юнги. У него бывает три состояния. Одно — это довольно серьезная чопорность, граничащая с занудством. Второе — это когда в его глазах и действиях появляется детская улыбка и беззаботность. Ну и последнее — самое непонятное — это когда в тех же глазах зажигается какая-то личная обида, вселенская боль и приглушенная злость. Сегодня я, как назло, видел все три его маски. — Я просто... — Юнги запинается. — Просто заработался? — Не думал, что так слягу... у меня ведь температура поднималась всего один раз в жизни, — он поворачивается и следит из-за плеча за суетящимся по кухне Чимином. — Когда болел пневмонией в детстве. — А тут бах, — Чимин опирается о столещницу и тоже поворачивается, — и тридцать семь и пять! — мне кажется, что он вновь скатывается в свое самое редкое состояние. — Не могу поверить, что ты рассказал ему где у тебя что хранится, — задето продолжает Чимин. — Дал ключи от криптовалютных кошельков и не рассказал о таком простом как смешивать тебе инъекции инсулина, — отвернувшись, уже размешивает что-то в черной небольшой кружке. — Он не знал, что я начал покупать неразбавленные... — пытается оправдаться Юнги. Чимин спешно ставит эту же кружку перед носом у него, отмахиваясь другой рукой от поднятого сигаретного дыма. — И да — я не посчитал нужным забивать ему голову своими болячками. — Причина по которой ты, возможно, жив лишь в том, что он не умеет правильно делать уколы, — неприятно осознавать, что твои благие намерения оказались настолько вредными. Он смотрит с укором, указывая на горячую кружку — я понимаю это по вздымающемуся легкому пару, — большая часть его инъекций ушла тебе в мышцы. Пей, — он приоткрывает неподатливое окно на кухне. — Почему ты вообще так злишься? — и я понимаю, что Юнги сейчас сделал самую большую ошибку. Он поворачивается, вернее Чимин отрывает его голову от стола — от брезгливого созерцания своих ногтей и грязи под ними — и поворачивает в свою сторону. Глубоко, так чувственно... целует? Мне даже становится не по себе: дурацкие мурашки пробегают по телу вместе с холодком, застревая где-то в животе. А тот отвечает, хотя и почти сразу отстраняется. Какое-то время они молчат. Юнги делает долгую затяжку. Стряхивает пепел в стоящую рядом небольшую тарелку и глубоко выдыхает, словно силясь что-то сказать. — Мы же проходили это, — он наконец отвечает, подняв голову... а я вдруг замечаю, что у Юнги все это время глаза словно на мокром месте — блестят. — Зачем тогда? — Потому что иначе до тебя, кретин, не доходит. Я замер и ловлю себя на мысли, что слишком шокирован; мне нравится смотреть на такого Юнги — есть в этом что-то сексуальное, сокровенное — и одновременно меня ранит, пронзает в самое сердце, что он позволяет подобное Чимину. Что меня он даже не рассматривает на эту роль. Стоп. Что? О чем я? Я не успеваю переварить все происходящее, потому что мне начинает казаться, что слегка заплаканные — а на самом деле это все отсутствие линз — глаза Юнги смотрят сейчас на меня с укором, прямо в самую душу. Я делаю осторожный шаг назад в попытке уйти, но с хрустом задеваю что-то на полу. Блять, — думаю про себя, осматривая в темноте оставленный мною же днем там ноутбук. — Тэхен? — слышится из-за дверного проема. Мои робкие шаги моментально переходят в бег. Юнги тушит сигарету и, бросив неоднозначный взгляд на Чимина, тут же бросается к дверному проему. — Оставь его! Кромешная тьма. Кроме поднятой пыли, от которой хочется чихнуть, и чуть нехарактерно наклоненного назад экрана ноутбука, что уже начал загружать систему, больше ничего не напоминает о моем присутствии. — О Боже, — слышу уже немного истеричный голос за дверью комнаты. — Он же сейчас такого надумает себе… — и все, что сейчас чувствую — это как медленно сползает мое тело по косяку вниз. И лишь хомяк, как ненормальный, носится по клетке, яростно пытаясь убежать как можно дальше — это можно понять по отчаянному грохоту бегового колеса. А я ловлю себя на мысли, что сам не против залезть в это же самое колесо и убежать на край света.