A[?]оmaly

      В мире постепенно начинается потепление, что я даже готов перепутать май с июнем — так сильно я привык к тому, что относительно комфортных месяцев в году не больше двух-трех. Я не успеваю припомнить, когда из-за густых облаков впервые за сегодня вышло солнце, но жара дает о себе знать, и спустя несколько минут ожидания в долгой очереди снаружи — ведь я слегка опоздал — толстовка оказывается перевязанной в тугой узел сзади.       Я приехал в Тэгу с первой скоростной электричкой из Сеула. Юнги мне как-то сказал, что у нас ежегодно проводятся олимпиады, а я, долго отнекиваясь, все же согласился — забодал он меня верой, что я могу получить первое место по стране. Однако, я долго телился, и все места в Сеуле разобрали. Пришлось ехать в провинцию, о чем я не особо пожалел — давно хотелось вернуться обратно и с ностальгией погулять по знакомым улицам. Гораздо больше, чем попасть на какую-то там олимпиаду. Вообще, изначально Юнги порывался отвезти меня, но у него резко появились какие-то дела, да и я настоял, что гнать машину — пускай и на двести километров — не очень целесообразно.       Очередь начинает постепенно двигаться, и я замечаю как из толпы на несколько секунд выходит девушка в клетчатой рубашке поверх коротких шорт. Она поправляет длинные персиковые волосы — даст фору Юнги, а после, смеясь, возвращается обратно в очередь. Я ловлю себя на мысли, что часто засматриваюсь на девушек, которые хоть чем-то напоминают мне Юнги: манерой вести себя, стилем в одежде, да даже необычным для Кореи цветом волос. Я давно не ходил в школу, но точно помню, что раньше красить волосы в старших — да и вообще любых — классах никогда не разрешали. Быть может, она также, как и я, сидит на домашнем? Да нет, не похоже — уж слишком она привычно чувствует себя среди своих знакомых.       — Математика, Мин Тэхен, — я протягиваю свой паспорт, когда до меня доходит очередь. Тетка в окне что-то сверяет и относит к здоровенному принтеру. Тот, вновь пробудившись, начинает громко гудеть и скрежетать — настолько он старый. Через несколько секунд в моих руках оказывается еще горячий листок бумаги с бледным, полустертым текстом. Я поднимаю растерянный взгляд обратно на тетку, а та уже взмахивает рукой. — А куда? — опережаю ее я, и мой голос звучит как-то слишком низко, что женщина на секунду теряет дар речи, подозрительно прислушивается — словно мне и не пятнадцать, а лет тридцать. Но я не виноват, что голос начал ломаться в четырнадцать: сначала стал каким-то рваным, похожим на лай собаки, но со временем опускался все ниже.       Я нахожу небольшую комнату, где уже сидит несколько людей. И что меня удивляет: ни одной девушки. Словно они все вымерли, хотя я много кого видел в очереди у самого входа — взять хотя бы ту, с персиковыми волосами. Быть может, они в отдельной комнате, или вообще пришли на какую-то другую олимпиаду? Не думал, что их сегодня так много.       Я протискиваюсь ближе к концу, где в самом углу сидит какой-то парень с толстенными нелепыми очками, что пытается отчаянно что-то повторять про себя. Плюхаюсь на свободное место и кладу небольшой рюкзак рядом под ноги, достав из него два острозаточенных — что ими убивать можно — карандаша.       Почти за пять минут до экзамена, запыханная, внезапно забегает та самая девушка с персиковыми волосами, которую я видел у входа. Она садится спереди в нескольких рядах от меня, и я могу отчетливо видеть, как она убирает назад за уши свои длинные волосы, и те веером рассыпаются по ее спине. Либо она так с ними играется. В любом случае, следить за этим куда интереснее, чем смотреть в потную от волнения спину подростка передо мной. И нахрена он оделся тогда как капуста?       Через полчаса начинают раздавать закрытые текстовые книжки. Юнги вскользь объяснял, что мне стоит ожидать от этой олимпиады, но я не особо слушал — больше думал о том, как бы быстрее свалить с нее или не прийти вовсе, выйдя на другой станции. Поэтому, пока нам долго и нудно зачитывают правила, я стержнем карандаша пытаюсь поддеть склеивающую границы страниц закладку. Так, что та даже немного надрывается.       Единственная девушка в этом классе тоже достает карандаш и начинает его задумчиво грызть — плохая привычка. На ее парту также кладут точно такую же книжку — из-за ее опоздания ей и еще двум парням позади не хватило материала, и его пришлось тащить с других комнат. Она вновь убирает свои волосы и открывает книгу. Кого-то она мне все же напоминает — своими круглыми черными глазами — но я, как дебил с ранней деменцией, опять не могу ничего вспомнить.       За своими мыслями я не успеваю сообразить, что уже начался отсчет времени. Ребята рядом со мной зашуршали своими рабочими тетрадями, а я до сих пор бесцельно тыкаю карандашом между листов. Что же. Дешевая туалетная бумага с приставкой «зато так экологично».       Неспешно открываю на первой странице, и ответ почти тут же приходит в мою голову. Система уравнений с несколькими переменными, которую можно быстро решить через матрицы. Пока правая рука неспешно расписывает решение, левая погружена в густые темные волосы, в голове под которыми на бэкграунде скрываются совсем иные мыслительные процессы.       Краем глаза я замечаю, как тот же самый парень впреди меня пытается что-то посчитать на пальцах обоих рук — ментальная арифметика, или что-то вроде того. Смотрится со стороны смешно, и я утыкаюсь обратно в свой материал, пытаясь сдержать легкий смех.       Над этой задачей надо немного подумать, поэтому я пролистываю несколько страниц и дохожу до вопроса, ответ на который могу выдать мгновенно. Карандаш замирает над хрупкой бумагой, проделав в ней небольшую дыру. Глупые мысли, от которых мне вновь неловко. Или от которых я злюсь. Взять хотя бы Юнги и Чимина — в последний раз я видел Чимина в аэропорту, когда мы провожали его на самолет в Японию год назад. Все внутри меня кричало, чтобы он уехал туда навсегда, но Чимин разбил мои мечты, сказав, что еще обязательно вернется.       А вот и любимая комбинаторика Юнги. Как же я ее ненавижу. Чертовы сочетания с повторениями. Девушка с персиковыми волосами явно справляется куда лучше — ее рука почти не отрывается от бумаги.       И все же.       Я до сих пор ломал голову над тем, кем он приходился Юнги. Лучший друг? Первая неразделенная любовь? Для кого, и зачем? Я даже спрашивал это у своего брата, но он отнекивался, говоря, что ничего об этом не знает. Зато он ненастойчиво рекомендовал спросить об этом напрямую Юнги, что я, конечно же, никогда бы не сделал. Потому что отчаянно не понимал почему меня это вообще должно было ебать. Или, наверное, потому что уже тогда понимал, что как-то странно отношусь к Юнги, и что спрашивать ответы у него на подобные вопросы — вообще абзац. Вот только вопросов от этого меньше не становилось. И меня почему-то сильно напрягало, что до Юнги... моего Юнги мог кто-то еще прикасаться. В прошлой жизни или в этой — плевать. Но мог.       Еще несколько шуршащих страниц пролистываются вперед. Поняв, что там меня точно ничего хорошее не ожидает, я возвращаюсь в самое начало. Дурацкая тригонометрия — это ведь так легко, а в голове все словно перемешалось в одну невкусную кашу.       Зато в четырнадцать вместо прыщей у меня появились первые стояки и редкие поллюции. Однажды я проснулся посреди ночи и подумал, что обоссался — хорошо в тот день я ночевал один, потому что Юнги нужно было уехать по делам в другой город. Быстро все за собой убрал и кое-как застирал пятно на простыне. Юнги я об этом ничего не сказал, конечно же. Вот только подобное не прекращалось, и я решил, что чем-то заболел. Попросил однажды у Юнги доступ к старому Интернету, потому что в новом — Интранете — кроме редких форумов, пропаганды и «правильной» истории мира особо ничего не было. Прежде чем я реально понял, что именно со мной, успел начитаться всякого разного, что даже не скучал больше по этому самому всезнающему Интернету. Спросить, не бывало ли в молодости такого у Юнги у меня как-то смелости не хватило; да и я вообще сомневался, что с ним такой казус когда-либо случался: он казался слишком взрослым и правильным для подобного. А я почему-то принял это за что-то очень подростковое — как прыщи, которых у меня никогда и не было. Соответственно и утренние стояки — это что-то нелепое, и оттого постыдное. Пытался даже скрывать, спал всегда в свободных спортивных штанах или шортах — благо температура позволяла. Пока случайно не поговорил на эту тему с братом, и тот не объяснил мне все.       А еще я помню, как впервые увидел порнуху. Я тогда благодаря брату научился самостоятельно выходить в сеть. Много что видел, на самом деле. Одно время даже был помешан на ней — как ненормальный пересмотрел за год около тысячи разных видео. Пока случайно не наткнулся на гей-порно — которое тоже существует, и его кто-то реально смотрит. Мне же оно совсем не понравилось.       Н-да… ну и что мы имеем: до окончания пятнадцать минут; у меня решено тринадцать задач из двадцати четырех, и еще три решено наполовину. Как будто бы — можно даже сказать — что решено четырнадцать задач из двадцати четырех.       Абсолютное фиаско. Я бы в десять лет решил куда больше, чем сейчас. Надеюсь, что никто не будет публиковать полные результаты — не хочу увидеть себя где-нибудь на последних позициях. Вернее, не хочу, чтобы Юнги случайно увидел меня там. Не хочу, чтобы он считал меня законченным идиотом. Не то чтобы мне так важна эта олимпиада — я на нее вообще плевал с высокой колокольни, но вот плевать на Юнги с этой самой колокольни как-то не хочется.       Я сдаю работу самым последним и неспешно иду на выход; на какое-то время останавливаюсь в туалете, закрывшись наглухо в кабинке и с ногами забравшись на унитаз в какой-то дурацкой позе орла.       Ладно, быть может, я и не такой одаренный? Если что скажу Юнги, что плохо себя чувствовал в этот день — что, наверное, недалеко от правды. А вообще я могу просто послать его нахуй. В руках крутится слегка надломленная сигарета, которую я любезно «одолжил» у Юнги несколько дней назад и которую не знаю как буду сейчас раскуривать. Не знаю зачем ее спер, не знаю зачем вообще делаю это — прикуривать от спички мне точно прежде не приходилось.       Последнее время Юнги стал курить слишком много, и прятать от меня это стало еще сложнее. Если в детстве я как-то ему верил, то сейчас байки про «где-то там накурили, и он случайно подхватил» больше не катят. Поэтому мне не составляет труда стрельнуть незаметно несколько сигарет — сомневаюсь, что он их вообще считает. Я же в глубине души считаю, что таким нелепым образом спасаю его от его пагубной привычки. Словно от этого сигарет в мире будет меньше выпускаться — вот наивный.       Умыв руки, замечаю светлое желтое пятно на рукаве легкой толстовки и активно пытаюсь стереть его еще влажным пальцем — быть может, пятно от кофе. Или ржавчина. Меня до сих пор удивляет откуда на серых вещах постоянно появляются из ниоткуда желтые пятна. В общем, к черту его. Прополаскиваю несколько раз рот водой, и немного глотнув, выплевываю остальное в раковину.       В пролетах уже тихо, как будто и не было никого с самого утра. Только в конце коридора одиноко сидит какой-то подросток, оперевшись грудью о подоконник сзади. Набирает что-то в телефоне, но лицо скрыто за светлыми волосами. Практически как у Юнги. Достав телефон и открыв навигатор, я не спеша приближаюсь и почти собираюсь пройти мимо него, как тот зовет меня по имени. И очень даже знакомым голосом. Я бы сказал, самым знакомым мне голосом. До меня не сразу доходит, и я еще с несколько секунд зависаю на пустую строку, что предлагает мне выбрать адрес назначения.       — Тэхен!       — А?! — я делаю испуганный разворот и замечаю Юнги, который повернулся сейчас в мою сторону и демонстрирует бледную кожу через небольшой разрез на темных джинсах. Никогда такого не видел: Юнги в подратых на коленках штанах и в черной футболке поверх полосатого лонгслива. Прямо забытый стиль нулевых. Обычно он по жизни куда более простой и консервативный. — Выглядишь как малолетка, — зачем-то срывается у меня, когда я подхожу ближе и в замешательстве оцениваю его прикид. Со стороны мы, наверное, сейчас вообще смотримся почти ровесниками. Вот только его сильно выделяет запах сигарет. И не то чтобы современные подростки не курят, но как-то стараются так очевидно не палиться.       — Спасибо, — и звучит это от него реально как-то искренне.       — Я вообще-то с сарказмом.       — И все равно спасибо, — он встает с нагретой скамейки и убирает телефон в карман. Почти шаркает в мою сторону. Я в очередной раз удивляюсь, когда успел так сравняться и слегка обогнать его в росте. Где-то год назад?       — Что ты тут вообще делаешь? Ради меня приехал? — и вновь звучит с сарказмом, на который Юнги уже лукаво... подмигивает. Или мне показалось?       — На самом деле я здесь по своим делам, Тэхен.       — По делам?! — почти с издевательским смешком вырывается у меня. — В таком прикиде?       — А что с ним не так? — как-то обиженно осматривает себя Юнги на ходу, разведя руки в сторону. Рукава лонгслива почти закрывают его ладони, и я вижу лишь розовые края пальцев. Я отчаянно пытаюсь понять это все — как одна кофта, или он реально долбоеб и нацепил черную футболку поверх?       — Мог бы сходить на свою же олимпиаду вместо меня, сошел бы за своего, — пытаюсь несмешно пошутить; зачем-то поднимаю руку, стараясь коснуться его, но та замирает на полпути в воздухе. И жест получается какой-то странный. Юнги смотрит на мою протянутую в его сторону ладонь, как на попытку нелепо поздороваться, и на всякий случай даже отходит назад.       — Как прошло, кстати? — о, только не этот вопрос. Немного помешкав, он начинает неспешный шаг в сторону выхода. Я иду следом. От него отчетливо пахнет сигаретами — этим знакомым мне дымом пропахло все в квартире, все в машине, и я искренне надеюсь, что он своим искаженным обоянием курильщика не смог уловить тот же самый аромат от меня.       — Нормально, — в открытую вру я; мы продолжаем неспешный путь по пролетам, пока довольно скоро не выходим на улицу. — Все решил, кроме одного вопроса.       — Запомнил о чем? — я киваю, прикрывая лицо ладонью и стараясь привыкнуть к ярким лучам света — это так нетипично, даже болезненно, что в этом году вообще есть такие солнечные дни. — Тогда прорешаем после, — еще один апатичный кивок от меня; если бы только он знал, что я решил вообще не больше половины, то эта новость стала бы единственной причиной его первого и последнего инфакта. Даже как-то стыдно, что я с ним так. Что вру ему. На самом деле, вру много о чем.       — А вообще это прогресс, — я огибаю мигнувшую поворотниками машину и залезаю на пассажирское сиденье. Уже не Ленд Крузера. Через нас прошло около десяти машин, которые Юнги все благополучно перепродал намного дороже, чем купил. Я не знаю зачем он так делал — быть может, какая-то привычка бедной молодости — потому что денег у нас было достаточно, чтобы с нашими скромными запросами вообще не работать много лет. Быть может, Юнги просто любил машины — особенно эту, хотя и жрала бензин она порядочно.       — Что — прогресс? — спрашивает он уже внутри, заводя двигатель и выкручивая руль на дорогу.       — Ну... не знал, что у тебя есть что-то помимо серых кофт и одной пары джинсов.       В машине настает тишина, разбавляемая только работающим восьмицилиндровым мотором — довольно грозно, от звука которого мне даже чуть-чуть страшно. Некомфортно.       — Это что-то вроде моих летних вещей, — на лице Юнги не мелькает ни единой эмоции. Глянув в боковое зеркало, он выезжает на улицу и плавно разгоняется, вовремя переключая нужные передачи одну за другой. — Всего-то.       — Почему не на Приусе? — удивляюсь я.       — Потому что там что-то с аккумулятором, — мы довольно быстро выезжаем на проселочную трассу, дорога которой на удивление еще не убита, — надо будет посмотреть, — не меняясь в лице, отвечает он. Рукава лонгслива слегка приспускаются, и я могу увидеть уже почти всю ладонь со знакомыми слегка кривыми пальцами. На самом деле, я никогда таких прежде ни у кого не видел: чтобы они росли волнами, особенно средний и безымянный. У меня же просто ровные и длинные, как какие-то пропорциональные сосиски. Впрочем, вообще к черту его руки. Я опускаю взгляд.       Под слабой синей подсветкой машины и почти заходящим за горизонт солнцем я слежу за тем, как плавно на поворотах его худые — я бы даже сказал костлявые — ноги выжимают поочередно то сцепление с тормозом, то педаль газа. В глаза опять настойчиво лезет это голое колено с редкими волосами, что приоткрывается каждый раз, стоит Юнги согнуть ногу. И всё, чего я сейчас хочу — сжать это самое колено в своей руке, в широко растопыренной ладони, чтобы покрыть как можно больше поверхности.       Ну и мысли. Ладно, может на такого Юнги я бы попытался еще раз подрочить.       Хорошо, что он не может их читать.       — Хочешь поучиться водить? — это предложение настолько неожиданное, что я даже не знаю как реагировать. Последнее время мне вообще тяжеловато переключать свои мысли — словно передачи в автомобиле.       — Да? — вопросом запоздало отвечаю я, и Юнги, приняв это за неуверенный знак согласия, завозит машину на почти пустую парковку наподалеку — наверное, приметил ее еще издалека. Решил, что неплохо начать учить меня важным навыкам. Здесь нет ничего сверхъестественного, Тэхен, поэтому перестань искать какие-то скрытые смыслы.       Заглушив машину — не знаю зачем — он обходит ее спереди прямо перед моими глазами и открывает дверь с моей стороны. Я смотрю на него растеряно, а он спокойно ждет, пока я соизволю выйти.       — Выходить? — я делаю неловкий шаг из машины, но почти тут же плюхаюсь обратно на сидение, рассмотрев на лице Юнги странное выражение, принятое мною за сомнение.       — Ну а как ты собрался водить? Через пассажирское? — он слегка улыбается. — Выходи давай.       Черт возьми, Юнги.       Я сажусь спереди и тут же мне все кажется каким-то неудобным. Руль занимает почти все пространство, мешает локтям. Под ногами три педали, и один черт поймет которые точно нажимать. Я пытаюсь дотронуться до самой широкой, и это расстояние мне кажется неудобно далеким. Я подвигаюсь ближе — так, что руль уже почти упирается мне в грудь. Наверное, слишком. Я смотрю в сторону Юнги, словно ища там подсказку, но он внимательно смотрит на меня, подперев подбородок ладонью о то самое приоткрытое колено.       — Отодвинься слегка, а то у тебя ноги затекут быстро, — ура, первая подсказка от сидящего рядом человека. Не такого и бесполезного, как оказывается. — А теперь заводи.       — Ты для этого заглушил машину?       — Выжимай сцепление и заводи машину, — игнорируя мой вопрос, спокойно повторяет он. Я смотрю вниз и пытаюсь вспомнить что именно является сцеплением. Вроде бы это самая крайняя педаль слева. Вжимаю ее со всей силой, что чуть не приподнимаюсь с места. Если Юнги ничего не говорит — значит все нормально. Поворачиваю ключ, и — ура — двигатель, немного поурчав, заводится. Я замечаю, что левое зеркало не слишком удобно стоит — больше целится на дверь машины, но исправить это за новыми эмоциями я как-то забываю.       — А теперь что? — я поворачиваюсь в сторону Юнги и жду дальнейших указаний. Правая рука неуверенно касается переключателя коробки передач. — Первая передача?       — Сцепление, — вмешивается он, заметив, как я пытаюсь безрезультатно втолкнуть трость переключателя на значение «один». — И только потом переключаешь.       — А она не тронется сама по себе? — я с опаской смотрю на Юнги, проделав все нужные манипуляции.       — Тут не поедет, пока сам не тронешься, — отвечает он. — Теперь постепенно отпускай сцепление и добавляй газу, — я слушаюсь, и машина начинает неспешное бесцельное движение по траектории вперед.       — Даже не заглох с первого раза, — я расцениваю это как комплимент, и нога от радости непроизвольно слишком сильно жмет на газ, что мотор начинает реветь, хотя особой скорости — как на автомате — мы не набираем. — Включай вторую, если хочешь быстрее.       — Просто вниз? — я тянусь к переключателю, но тот вновь не реагирует. — А, точно, забыл про педаль, — та оказывается вновь прожата до самого упора, и правая рука довольно резко переключает скорость. Наверное, в следующий раз надо нежнее.       Я делаю бессмысленные обороты вокруг полузаброшенного здания склада, где из машин всего пара пикапов и несколько стоящих в углу грузовиков с цветастыми рекламами на кузове. Мы выезжаем на относительно прямую дорогу, и я делаю жалкую попытку повысить передачу — мотор начинает истошно реветь, а я понимаю, что в попытке подняться до третьей вернулся сейчас обратно в нейтраль. Значит, именно с этой передачей нежнее быть не надо. От относительно высокой скорости машина начинает пищать, оповещая о том, что я — и только я — сейчас не пристегнут. На ходу пытаюсь исправить это, пока машина неспешно разгоняется, и почти у выезда на дорогу я слегка притормаживаю, снижая обороты. А вообще это даже прикольно.       — Ты куда? — не разделяет моего азарта Юнги, когда понимает, что я решаюсь выехать с этой ненавистной мне уже площадки сразу на дорогу.       — Все нормально будет, — спешу его заверить я, и, подождав пока белая машина пронесется на большой скорости мимо, выезжаю на небольшую двухполосную трассу. Рука постепенно доходит до четвертой скорости, но выжать больше я пока боюсь — так и еду, пока меня сзади из ниоткуда не нагоняет серебряный Крайслер, почти пристроившись мне под самую жопу. Рука непроизвольно тянется к пятой передаче — так хочется оторваться — но Юнги перехватывает мою руку. И опять она у него какая-то холодная.       — Он объедет, — заверяет меня Юнги, — лучше смотри на дорогу, — но я продолжаю с сомнением смотреть в зеркало заднего вида. Однако, злополучная машина, несколько раз настойчиво помигав мне передними фарами, действительно решает обогнать через встречную полосу. Замечаю, что от волнения все это время запотевшие ладони почти прилипли к обивке руля. И Юнги прав: весь мой чересчур собранный вид явно не помогает сосредоточиться; от этого чрезмерного напряжения только спина болит. Я пытаюсь расслабиться и вжаться в кресло. Да, так явно удобнее. Мимо мчатся зеленые деревья, заброшеные поля, сады, короткие пролески с уходящими вглубь редкими неровными дорожками. Все кажется красивым, когда сам за рулем.       Не заметив на перекрестке, что это — не отдельная дорога, а таким образом отделяется встречное и попутное движение, я делаю слишком широкий разворот — что даже Юнги подпрыгивает на своем месте, пока его бросает в мою сторону — и оказываюсь в левой линии, где пока, слава богу, еще нет встречных машин.       От неожиданности я пытаюсь прижаться ближе к обочине, но та довольно быстро заканчивается под возвышающимся бордюром — в темноте я и не заметил, что вдалеке начинается небольшой мост. Покрышки с противным скрежетом стираются об асфальт, а я резко торможу, перепутав сцепление с тормозом, и от этого машина тут же глохнет.       — А-а-а! — паникую я, заметив вдалеке фары приблищающейся машины. — Что делать? — я смотрю как Юнги, отстегнув ремень безопасности, приподнимается и тянется в мою сторону, несколько раз дернув на себя рычаг с моей левой стороны. Замечаю, что собственные фары становятся намного ярче, предупреждая приближающуюся машину о том, что на встречной затесался такой долбоеб, как я. — Что мне делать?! Сдать назад? — не дождавшись ответа, я прожимаю сцепление и заднюю передачу, забыв что двигатель от моей аварийной остановки и вовсе заглох. — С машиной что-то? — рука тянется к двери выхода, но автомобиль впереди действительно останавливается неподалеку и ждет пока мы сообразим, что же делать дальше. Если бы я еще встал ровнее, она могла бы объехать, но мой довольно габаритный оттопыренный на дорогу зад явно мешал.       — Все — жопа, — он слегка повышает голос, театрально угорая над моим растерянным видом. — Эвакуатор вызывать, — а я не понимаю, откуда у него затесалось такое хорошее настроение. Откуда у него вообще какое-то настроение, помимо извечной флегматичной усталости. — Сцепление, нейтраль и заводи опять, — уже ровным, спокойным голосом продолжает он.       — А люди? — я показываю на терпеливо ожидающий впереди Хендай, пока завожу двигатель. Втыкаю заднюю передачу, и машина, со звоном уронив что-то на дороге, начинает вилять, пока я на довольно высокой для меня скорости веду ее назад.       — Люди подождут, Тэхен, — убеждает Юнги, помогая ровнее проехать назад — до пустого перекрестка, где я уже самостоятельно выкручиваю руль вправо и разворачиваюсь, чтобы встать в нужную линию. Юнги все это время следит за каждым поворотом, но на дороге — слава Богу — никого кроме темной Хендай, все также терпеливо ожидающей своего череда, нет.       — Наверное, подумал, что пьяные какие-то, — нарушаю тишину я. — А всего-то надо было завернуть в нужную полосу, а не делать такой крюк, — весь на эмоция я откидываюсь на подголовник.       — А тебе не все равно? — апатично прилетает со стороны Юнги.       — Я там что-то еще уронил, — я понижаю передачи и постепенно съезжаю на обочину.       — Да, — также спокойно соглашается Юнги. — Дисковый колпак, наверное, — он пролистывает несколько пришедших ему на телефон сообщений и открывает навигатор. — Устал?       — Что значит, наверное? — я ставлю машину в нейтральную передачу и собираюсь выйти, чтобы осмотреться, как он моментально накрывает своей ладонью мою руку; я чувствую в этом движении нечто большее, чем просто желание меня остановить. Нечто более нежное?       — Не парься ты так из-за машины. Это — расходный материал, — он проницательно смотрит мне в глаза, пока моя левая рука замирает, уже слегка приоткрыв дверцу. Его рука неспешно покидает мою, немного погладив на прощание кожу подушечками пальцев. Пока я соображаю, что только сейчас произошло, он уже успевает обойти машину с другой стороны и остановиться рядом со злополучным колесом.       — Блин, прости, — убрав ремень безопасности и немного потупив, я поднимаюсь, чтобы осмотреть машину вместе с ним. — Это типо часть колеса? — припадаю на колени, стараясь в темноте рассмотреть хоть что-то. Через секунду покрышка подсвечивается от яркого света фонарика телефона.       — Конечно, — с напускной иронией отвечает он; я оборачиваюсь, и он случайно ослепляет меня лучом света, тут же отведя его в сторону. — Без нее никуда не поедем, — ненавижу когда он так шутит, потому что из-за его акцента и хладнокровного выражения лица действительно сложно понять весь этот юмор. Он огибает меня и садится на водительское место. Мне остается лишь бросить еще один виноватый взгляд на голый диск, что без своего привычного убранства выглядит как-то нелепо, и подняться на ноги, чтобы дойти до своего сидения.       Едем в полной тишине мы недолго — я не успеваю даже толком заморочиться и завязнуть в пессимистичных мыслях из-за содеянного — как ему приходит звонок, который он тут же принимает на громкую, перейдя на совершенно другой язык. Я с некоторое время пытаюсь выцепить хоть что-то, но из-за довольно спешной речи собеседника и такой же специфичной речи Юнги — либо мне так кажется в силу слабого понимания английского, особенно когда разговор идет на всякие профессиональные темы — я мало что понимаю. Да и его работа меня занимает мало. Вся его жизнь — это работа без тормозов, словно какой-то безбашенный. Сколько я его не помню...       Я до сих пор ломаю голову над возрастом Юнги. Он говорит, что ему двадцать шесть, но выглядит он на девятнадцать, одевается на странные пятнадцать, а ведет себя так вообще на все сорок — как же я ненавижу, когда он так себя ведет. Как-то обидно. Я постоянно ощущаю между нами пропасть в двадцать лет, но всячески стараюсь ее сломать. Получается жалко.       Иногда я ловлю себя на мысли, что меня не привлекает ни один другой парень, кроме Юнги. Абсолютно. Ни физически, ни эмоционально. Мне совсем не хочется касаться других, не хочется пытаться узнать их получше. В то же время иногда я смотрю на девушек — на их симпатичные лица, длинные волосы, красивые изгибы фигур — мне это кажется соблазнительным. Я могу отчетливо представить себе секс с девушкой, или пропускающим их мягкие локоны сквозь свои пальцы, пока я их целую. А Юнги? Он больше похож на подростка, который слишком быстро вырос. Или на взрослого, который навечно застрял в теле подростка. И почему-то все равно нравится.       И все же.       Рука с силой зажимает телефон, когда я зачем-то вспоминаю, как пытался по глупости подрочить на него полгода назад — так, чтобы понять наверняка, но у меня, конечно, ничего не получилось. И хорошо: значит это все же что-то другое. Не хотелось бы от отчаяния опидораситься так рано. Все же девушки мне явно нравятся куда больше, хотя бы потому женское тело — это красиво: есть объемы, изгибы. А мужское — это сплошное фу. Особенно такое недоразвитое тело, как у Юнги. Вот только руки у него все же нереально красивые — нервно отстукивают незамысловатый ритм под уже подуспокоившийся шум цилиндров. Я давно начал понимать, что когда он хочет курить, то всегда делает так. А рядом со мной он никогда не курит. Не хочет падать в глазах, наверное. Особенно когда так много раз пытался безрезультатно бросить.       Под мягкое клацанье клавиш экрана телефона я невольно вспоминаю его касания — такие явственные и отчетливые, что до сих пор чувствую кожей его прохладные пальцы. Хоть бы еще раз....       — Хочешь перекусить где-нибудь? — интересуется Юнги, высматривая вдалеке вывески кафе, которые при ночном свете мерцают ярче обычного.       — Как хочешь, — пожав плечами, отвечаю я. — Я не особо есть хочу.       — Тебе последнее время постоянно не хочется есть, — заботливо волнуется Юнги. Он передает свой разблокированный телефон мне в руки. — Держи, — пытается отдать и часть своего хорошего настроения. — Выбери что хочешь — туда и пойдем.       — Серьезно? Куда угодно? — я с азартом принимаюсь рассматривать ближашие рестораны японской кухни. Потому что я безумно не люблю корейскую кухню, а китайская недалеко уехала от корейской по количеству приправ, прибавив к своим блюдам разве что всякую несъедобную поебень, вроде ростков бабмука. — Сюда, — смартфон находит нужный мне ресторан в двадцати минутах езды на машине. Я подтверждаю маршрут и кладу телефон в зажим над приборкой. Юнги как-то апатично — как, впрочем, всегда — соглашается с моим выбором, и почти мгновенно развернувшись через сплошную, довольно быстро набирает скорость.