A[?]оmaly

      Мы паркуемся у небольшого двухэтажного здания, вход которого расположен на задней стороне. Пока мы шагаем через двор с идиотскими бумажными красными фонариками, я успеваю заскучать, едва ли разделяя азарт Юнги касательно прикладной математики. Как бы хорошо я ее не решал — полюбить ее я так и не смог. Просто не хотелось как-то его расстраивать. А собственно почему и нет?       Уже в ресторане у меня почему-то возникает острое желание обхватить его за руку и крепко прижаться, но, хоть я и давно не маленький ребенок, от посторонних глаз мне все равно неуютно, и, с трудом сдержав сей порыв, я лишь едва заметно провожу тыльной стороной ладони по его предплечью.       — М? — он вопросительно поворачивается ко мне, и я только сейчас понимаю, какой бестолковый у меня, наверное, вышел жест. Быть может, он даже ошибочно подумал, что я таким образом привлекаю его внимание, чтобы что-то показать. Или сказать.       — Ничего, — в ответ я лишь отрицательно кручу головой. Гуляю взглядом.       Он безучастно смотрит на меня, но почти сразу же отворачивается и подходит к стойке, за которой его внимание спасительно отвлекают от моих глупых действий. Администратор достает два меню и указывает на несколько удобных нам мест. Юнги вопросительно смотрит на меня; я же лишь безразлично пожимаю плечами.       Зал в будние дни занят всего на треть, поэтому нам удается получить место прямо в самом углу. И хотя там нет окна — на этом этаже их вообще как-то нет — мне нравится, что на Юнги я буду смотреть под слегка тусклым светом. Но совсем не нравится, что Юнги также будет смотреть на меня. Может лучше сесть рядом с ним, а не напротив? Нужно быстрее решать...       — Помню, как сам был на олимпиаде по математике и нихрена там почти не решил, — оптимистично пытается завести разговор он, присаживаясь и поняв, что сегодня я словно проглотил все свои слова. И очень странно себя веду. Замешкался, пытаясь договориться с самим собой в голове, куда же мне все же сесть. — Ты в порядке? — я встряхиваю головой. Будет странно, если сесть рядом с ним — да и места там не так много, особенно когда Юнги специально усаживается в открытой для разговора позе, раздвинув колени. Может не так понять. Пока пытаюсь просунуться на свое место, случайно задеваю острым углом стола пах. Замечательно. Просто заебись. — Все хорошо? — я молча киваю, вытягиваю из себя какое-то подобие полулыбки, но сам тут же весь скручиваюсь в себя, как только сажусь на мягкое сиденье. Юнги смотрит с нескрываемым сочувствием.       — Пройдет через минуту, — тонким голосом наконец решаюсь ответить я. Как будто он сам не знает. Беру в руки меню, но откладываю его в сторону тут же. Замечаю, что Юнги все это время внимательно на меня смотрит. Слегка улыбается. Он что, уже понял по моему поведению, что я обосрался на этой олимпиаде? Поэтому завел этот разговор? — Так что ты там хотел сказать? — пытаясь унять в голове (и паху) ноющую боль, я вновь тянусь к книжке: поддеваю ногтем золотистую скрепку, где на титульном листе уже успела разойтись защитная пластиковая обложка. Значит, не один такой я тут бываю нервный.       — Да-а, — словно неохотно вспоминает что-то Юнги. — Это было в четвертом классе... огласили перед каникулами результаты, — он тоже берет в руки лежащее рядом меню. Зеркалит меня, что ли. — И оказалось, что это первое место. Мать бегала как в жопу ужаленная, — он открывает на первой странице и вновь отвлекается, погружаясь в непонятные мне воспоминания. Я ведь замечаю все. Например, что ты устал и хочешь поскорее снять свои линзы — постоянно трешь кожу вокруг глаз. Или что хочешь пить — понимаю это по обветренным, налитым красным губам, которые ты время от времени облизываешь, стараясь незаметно содрать резцами сухую кожицу сверху. Когда боль стихает, я кладу локти на стол, с интересом наблюдая за тем, как сильно ты пытаешься поддерживать разговор. Что же такое случилось, что так подняло тебе сегодня настроение? Что-то с работы? — Она еще, дура, сделала фотографию. Я на ней получился как идиот: сижу с испуганными глазами и впихнутой мне только что в руки позолоченной грамотой. И все остальные смотрят вокруг, пока там оглашают вторые, восьмые, хер пойми вообще какие места... — он активно жестикулирует, что вообще несвойственно ему — он что, пьяный? — И родители других смотрят на меня, как на гения какого-то, с явным презрением к своим детям, — его речь прерывает вибрирующий на столе телефон, звонок которого он тут же сбрасывает. Стоп. Что, блин? Он ведь никогда не игнорирует звонки с работы. Сбрасывает, пишет сообщения, но никак не игнорирует. Никогда.       Пока я пытаюсь сообразить, что вообще происходит, довольно быстро приносят графин с прохладной водой, к которому Юнги тут же успевает жадно присосаться. Нетерпеливо льет себе и чуть ли не залпом выпивает первый стакан. Под моим внимательным взглядом он делает последние два глотка, и я смотрю как кадык на его шее опускается и поднимается вновь. Я прошу официанта принести мне персиковый чай. Юнги же ничего пока не заказывает.       — Хорошо, что без льда, — он опустошает уже второй стакан, а я не совсем понимаю смысл сказанных им слов. Что значит — без льда? Разве бывает как-то иначе? Тоже тянусь к уже наполовину выпитому графину. Обычная прохладная вода. Ничего же особенного.       — Так что там с олимпиадой? — пытаюсь напомнить ему я, заметив его потерянное выражение лица. Он явно не каждый день решается на подобные разговоры со мной.       — Так вот... — он в который раз отвлекается от телефона, что уже перевел в беззвучный режим — я лишь вижу как слегка двигается и загорается белым время от времени стол от перевернутого экрана. — Прикол в том, что я тогда математику просто ненавидел, — что-то знакомое, хотя и не настолько радикально. Я усмехаюсь. — Лет до шести я вообще не говорил из-за наслоения языков, а детский тест айкью показывал результат на грани клинического дебилизма. Я просто не понимал всей этой абстрактной ерунды, вроде расположите квадратики и кружочки в нужных углах, — вторую часть предложения специально извращает другим голосом, а я впервые замечаю, что тот может быть у него эмоциональным. Его задело. Ой как задело. Математика ведь тоже отчасти абстрактная хуета. — В общем, — он вновь отвлекается на меню, пролистнув несколько листов до нужной ему секции, — меня ошибочно посчитали аутистом.       — Аутистом? — уже неприятно удивляюсь я. Юнги отрывает глаза от меню, как-то скептически пожимает плечами, словно в знак немого подтверждения. После чего тут же пролистывает меню на самый конец — к секции с напитками, задумчиво подперев шею ладонью левой руки.       У меня же в голове не укладывается как его могли таким посчитать. Он потрясающе решает любые задачи, разные головоломки, а как он выстраивает стратегии в играх.       — А мне всегда казался... — осекаюсь, ловя себя на попытке сказать "самым умным", — довольно эрудированным...       — Это все потому что я много Википедии читал раньше, — вижу что улыбается, хоть и пытается скрыть. Все же он такой же человек, как и все остальные. Нуждается в заботе и поддержке. Что-то сегодня явно произошло в его жизни.       — Вики.. что? — неуверенно уточняю я.       — Интернет-энциклопедия такая была раньше, — я понимающе киваю. — Любил читать ее перед сном, — он слабо улыбается, делая очередной глоток из стеклянного стакана. После чего также подпирает щеку ладонью и внимательно наблюдает за мной, словно в надежде смутить, но я стойко держусь, стараясь избегать этот сканирующий взгляд, от которого мурашки по коже. Ладно, все же ты сильнее. Даже пьяненьким.       Прячусь за меню. Голодные глаза просят всего и побыстрее. Я сразу же нахожу свои любимые роллы с креветкой, заодно прицениваясь влезет ли в меня еще и тарелка сливочного супа и несколько палочек темпуры. Влезет. Я откладываю меню в сторону.       — Выбрал? — заметив это, интересуется Юнги. Даже позы не сменил. Только выдыхает, улыбаясь краем рта. Как хорошо, что на помощь приходит официант, отвлекая все внимание от меня. Пока Юнги уточняет возможно ли сделать сливочный суп с угрем чуть острее — как он любит, я нервно возвращаюсь обратно к меню, чтобы не опозориться еще и во время заказа.       А вообще он должен быть неприступной скалой — отстранённым и замкнутым — но сейчас, сидя за этим столом напротив меня, ведет себя совершенно естественно и расслабленно. Разве что немного возбужденно. Медленно отпивая уже из третьего стакана, он не сводит глаз с экрана телефона. Строчит кому-то одной рукой сообщение. Мне даже на мгновение хочется узнать, что у него в голове, о чем таком он сейчас думает.       В голову не приходит ничего лучше, как взять телефон и попытаться его сфотографировать. Но как только я успею навести фокус в этом затемненном помещении, Юнги тут же это замечает и закрывает лицо правой рукой. На камере фотография получается хоть и четкой на задний фон, но безбожно размытой на лице из-за его ладони.       — Не делай так больше, — просит Юнги, опустив руку и убедившись, что я убрал телефон в сторону.       — Почему? — я вновь делаю попытку запечатлеть его, и получаю его хоть и четкое, но явно недовольное лицо, — смотри, тут у тебя взгляд словно ты готов убивать, — я со смешком поворачиваю телефон в его сторону, но на всякий случай держу поближе к себе. Думаю, что он сейчас улыбнется в ответ. Но он лишь серьезно смотрит на получившуюся фотографию.       — Можно? — он протягивает руку в мою сторону, но я отодвигаюсь назад и закрываюсь в защитном жесте. — Пожалуйста. Я только посмотреть, — не могу выдерживать, когда он начинает так просить. Всегда опускает свой голос, словно пытаясь меня загипнотизировать. А сейчас еще и так по-пьяному мило. Двигаю смартфон в его сторону.       — Так почему? — вновь повторяю я. Он забирает мой разблокированный телефон и пролистывает несколько фотографий, все же удалив последнюю даже из корзины, но зачем-то оставив ту придурошную размазанную. Спасибо. Я ведь теперь не удалю ее за неимением других. Вижу синим отблеском в его сосредоточенных глазах знакомую картинку с заснеженной улицей. Как иронично — даже заставки у нас теперь почти одинаковые.       — Потому что я не люблю оставлять на себя компроматы, — он запоздало возвращает мой телефон обратно.       Последние слова я не совсем понимаю, но мне все равно становится как-то неприятно. Гадко. Словно он из тех людей, к кому можно в один миг потерять всякое доверие. Но мои пессимистичные мысли быстро уходят, стоит мне увидеть сливочный суп с лососем. У Юнги такой же — только с угрем. Он перемешивает его столовой ложкой и тянется к деревянным палочкам.       Мне же следом за супом приносят роллы с креветкой и, вдобавок к темпуре, ставят миску риса, которую я сразу же двигаю в сторону Юнги. Никогда не любил риса. В этом плане я еще неадекватнее, чем Чимин.       Суп улетает в мой голодный желудок в ту же минуту. Я едва успеваю при этом не обжечь себе пищевод. С темпурой уже делюсь — я же не жлоб какой-то за чужие деньги лопать, да и Юнги как всегда мало ест. Нужно его откармливать. Двадцать шесть лет, а все также выглядит, как непутевый первокурсник перед армией. И почему меня вообще так волнует его внешний вид? Быть может, потому что у меня никого кроме него и брата не осталось?       К слову о брате — он довольно часто пропадал. Обещал быть рядом, но на деле до него почти невозможно было достучаться. Да и общение было какое-то однотипное. Сухое. Он часто повторялся. Часто забывал какие-то важные темы. Оправдывался тем, что устает на своей супер-секретной работе. У меня не было права на него злиться из-за этого. А уж на Юнги тем более. Взять себе под опеку совсем левого человека — и плевать какими там близкими друзьями они не были.       Изрядно нажравшись и уже начав привередничать — все же глаза у меня куда больше желудка — я раскручиваю роллы и скидываю рис на пустое блюдце рядом с Юнги. Тот смотрит на это безобразие со всей внимательностью, прежде чем отправить комки риса к себе в миску с горячим сливочным супом, тщательно перемешав это все палочками.       — Тэхен, — спустя время наконец нарушает тишину он. Я вздрагиваю, стараясь палочками перебросить ему в пустую тарелку очередной кусок риса — тот приземляется о ребро, предательски вывалившись из миски. — Я тебе не поросенок... зачем заказал, если так не любишь рис? — он перестает есть и, подняв палочки в воздухе, смотрит на меня с явным упреком.       Не знаю почему, но в ту же секунду я начинаю смеяться. Да так, что чуть не давлюсь. Тянусь в сторону стакана и, подумав, что все просмеял, делаю еще один глоток. Мимо. Приступ смеха находит с новой силой, и почти все содержимое моего рта оказывается у Юнги на черной футболке. Вот такой себе автограф.       Улыбаться я перестаю в ту же секунду. Смотрю на то, как Юнги ошарашенно приоткрывает глаза, на одном из которых до сих пор мутная белая капля. На щеке застрял большой кусок креветки. Он пальцами снимает его и кидает на грязную салфетку вместе с палочками. Несколько раз моргает, убеждаясь, что в глазу больше ничего, кроме его линз, нет. Я же готов в эту минуту провалиться под землю. В буквальном смысле. Надо было все же сесть рядом с ним.       Он встает из-за стола. А я зачем-то протягиваю свои руки в его сторону, словно таким образом могу помочь. Чисто инстинктивно. Чисто потому что объебался. Чисто потому что хочу попытаться еще что-то исправить. Получается хреново, и я чуть не опрокидываю за собой стакан с водой, что стоит почти у самого края. Вернее как — стакан успеваю придержать, а вот часть прозрачной жидкости все равно выливается на пол. Пока я матерюсь и оцениваю масштабы бедствия, Юнги уже успевает скрыться.       Нахожу его в мужском туалете. Он уже успел убрать с лонгслива крупные куски — блять, почему меня не покидает ощущение, что я ему просто выблевал на футболку — и затирает разводы поменьше. Я встречаюсь с его взглядом в зеркале. Черт, не могу.       — Извини, — вырывается само собой, еще так рвано. — Я не специально.       Он не отвечает. Лишь стягивает через шею черную футболку — все же напялил поверх. Это на секунду помогает не думать о том, какой же я дебил. Краем глаза успеваю увидеть часть живота из-под задравшегося лонгслива. Отвести взгляд. Попытаться тут же вернуть его обратно, чтобы не пропустить встречи с проницательным взглядом Юнги. Чтобы он ничего не подумал. Не подумал ведь же? Я видел его живот миллион раз, когда он делал инъекции... или когда... а когда еще?!       — Я правда...       — Да успокойся ты, — в очередной раз убеждает меня Юнги, развернувшись в мою сторону. Его неожиданно дрогнувший голос заставляет меня оторвать взгляд с рукавов его полосатой кофты и посмотреть на него. Шум воды из-под крана и замоченная в раковине черная футболка. Правая щека, на которой еще видны подсохшие разводы от супа. — Ничего страшного не случилось... ты же не кислоту на меня пролил... — он отворачивается обратно.       Да, не кислоту...       Черт! Вновь осознавая проделанный пиздец, понимаю, что он просто не захочет со мной после этого всего разговаривать. Нервно закусываю костяшку указательного пальца, пока случайно не встречаюсь в зеркале напротив с его улыбкой. Улыбкой? Он даже успел смыть тот самый развод со своей правой щеки. Стирает тыльной стороной ладони остатки белой жидкости, слегка приоткрыв рот. Теперь на его лице отчетливо выделяются лишь слегка покрасневшие от лопнувших сосудов глаза. Господи, ну смени ты уже линзы! Или купи себе очки. Бывают ведь очки с хромированными линзами?       О нет, нет-нет-нет. Я точно не хочу видеть, как он будет отливать. Тут же разворачиваюсь и ползу бочком-бочком — и к выходу. Уже за захлопнувшейся дверью перевожу дух. Поднимаю взгляд со своих кроссовок обратно на полупустой зал. Нужно спокойно вернуться за стол и делать вид, словно ничего не произошло. Ничего ведь такого и не произошло, правда?       Я медленно иду к запрятанному в полутьме деревянному столу, на котором до сих пор царит оставленный мною беспорядок. Уже ближе замечаю, как очередная капля падает на пол, рябью расходясь все больше по окружности. Спешу на помощь официантке, что пришла со шваброй, чтобы убрать эту самую лужу. И остатки моей гордости.       Когда Юнги возвращается обратно, я замечаю, что он выглядит немного помятым. Разбитым. Исполнительно тянется к своему телефону, на котором в очередной раз неспешно исчезает звонок, заменяясь уведомление о пропущенном вызове. Или — вернее — о десяти пропущенных вызовах. Ну ничего себе.       — Я заплачу, — он закидывает мокрую футболку себе на плечо, пока я спешно пытаюсь прожевать ролл. — Встретимся на улице... когда доешь, — добавляет следом, пока я киваю, на всякий случай прикрыв рукой рот. — Да, слушаю, — вновь поднимаю удивленный взгляд на него, но тут же опускаю обратно, поняв что он общается по телефону. Не со мной. В такие моменты у него даже голос меняется, становится каким-то однородным и неестественным. Скучающим. Провожу его взглядом до стойки, а также официантку, что убегает сейчас заодно в женский туалет.       Глубоко выдыхаю. На столе остаются две тарелки супа: одна абсолютно пустая и еще одна — тронутая лишь наполовину. Хвостики в хрустящей панировке от больших креветок и развернутые мною суши, часть риса из которых до сих пор лежит на блюдце рядом с недоеденным супом. Уже остывший чай.       Какой же я все-таки идиот. Даже не дал ему нормально поесть.

***

      Юнги говорит, что ехать нам еще прилично, и я успеваю задремать. То ли от стыда, то ли от съеденного количества еды после полудневной голодовки. И дурацкие сны, о которых даже после стыдно рассказывать. Почему они мне вообще снятся?       Просыпаюсь через несколько минут, которые длятся вечность. Присаживаюсь поудобнее, тряхнув ватной несоображающей головой. Полные людей и зданий улицы давно позади. Мы оказывается на окраине, граничащей с лесом. С одной стороны — старые ветхие дома, с другой — цветущие не по сезону высокие деревья, приносящие хоть какие-то краски в этот серый мир своей зеленью. Неохотно поворачиваю голову.       Под синими огнями спидометра Юнги вновь подносит руки к лицу, только в этот раз устало трет переносицу. Я замечаю, как из-под ткани показывается старая полоска сильно зарубцованной кожи. Какой-то дурацкий порыв внутри меня, граничащий с раздражением. Неприязнь. Желание восстановить справедливость. Хватаю его за кисть и выжидающе смотрю в глаза... чувствую, что сейчас он как никогда расположен на разговор — нужно не упустить шанс.       Руки его не отпускаю, но и все уверенные фразы вмиг проглатываю. Теряюсь. Схватил так, что большим пальцем собственной руки даже слышу его пульс у запястья. Слабый, но все же...       — Я давно хотел узнать... — делаю паузу, во время которой он лишь молчаливо продолжает смотреть то на меня, то на дорогу впереди себя. — Твои руки... — молчу уже я. Понимаю, что он живой лишь по изредка опускающимся векам. Ну и не его труп же сейчас водит машину.       — Что ты хочешь узнать? — спрашивает после долгой паузы.       Мне как будто тоже требуется передышка, чтобы понять, что именно я хочу знать.       — Ты это сам...       — Сам что? — поворачивается в мою сторону.       — Ну... — поднимаю его кисть еще выше перед собой, и он болезненно морщится. Ему неприятно?       — Прижигаю себя? — робкий кивок с моей стороны. — Да.       — Э-э-э...       — Отпусти пожалуйста, мне же неудобно водить, — ему приходится сделать разворот одной рукой, и пока машина подпрыгивает на въезде, я все также продолжаю ошарашенно сжимать его кисть. Даже крепче. Словно перепутав газ с тормозом. Ему приходится дернуть ее на себя, чтобы до меня наконец дошло, и я отпустил его руку. — Дурацкая привычка детства, — мы останавливаемся на заправочной станции. Осматриваюсь вокруг. Даже с моего места прекрасно видно, что в баке больше половины — скорее всего, заправлялся днем где по дороге. Доехать обратно до дома точно бы хватило. Зачем тогда? Отвлечься?       Глушит двигатель. Тянется в мою сторону. Касается моего локтя своим, и наши рукава на мгновение соприкасаются по всей длине. Прежде чем я успеваю спрятать собственные между ног.       Ну уж не-е-ет, в этот раз мне точно не показалось. Он делает это специально... ему нравится касаться меня?       — Дурацкая... привычка детства?       Пока он копается в содержимом подлокотника, я поднимаю голову и замечаю совсем рядом со своими губами его слегка сожженные волосы с более желтыми корнями. Даже чувствую еще свежий запах аммиака. Или чем там еще осветляют. Совсем недавно красился, потому что корни даже не успели обесцветиться, слившись в единый платиновый цвет остальной длины.       — Заправишь? — на мой вопрос он не отвечает; вместо этого протягивает зеленую пластиковую карту, резко подняв голову обратно. Я почему-то смущаюсь. Отвожу взгляд на пластик. В самом нижнем углу успеваю заметить и несколько раз прочитать привычное мне имя.       — Пин?       — Это кредитная, — отрешенно отвечает он, пока снимает телефон с зарядки и закрывает подлокотник. Выходит из машины, оставляя меня наедине со включившимся желтым светом и чужой картой в руке. Свет через несколько секунд тухнет, пока я смотрю, как Юнги скрывается в светло-голубом здании минимаркета.       Спустя минуту открываю дверь и отчетливо чувствую приятный прохладный ветер. Быть может, не больше пятнадцати градусов. Огибаю машину спереди и останавливаюсь у топливного люка. Залипаю то на него — с хрустом прокручивая крышку не в ту сторону, то на яркие красные мерцающие буквы на колонке.       Что со мной происходит? Неужели я и впрямь влюбляюсь?       Беру в руки пистолет и вставляю его в отверстие. По неприятной вибрации понимаю, что бензин только что пошел по шлангу.       Разве это вот так происходит? Ты просто начинаешь думать о ком-то целыми днями, не можешь толком спать — представляешь его перед сном (и даже во сне), ищешь в каждом встречном, когда его нет рядом? Готов провалиться под землю, когда делаешь что-то идиотское и — особенно — когда он обращает на тебя своё внимание? Продумываешь почти каждое действие? И все равно допускаешь ошибки?       Кисть с пистолетом намертво застывает. Возможно, в свете, исходящем от окон заправочной станции, Юнги может видеть, насколько я сейчас ошарашен своим осознанием. Пока пытаюсь тревожно найти его среди стеллажей, дыхание от волнения сбивается, а руки едва ли могут пошевелиться — лишь болезненно вздрагивают, когда заправочный пистолет отстреливает обратно. Никогда не думал, что это может быть так больно. Это, сука, даже очень больно. И я не про пистолет.       Юнги возвращается не сразу, но когда наконец появляется из-за раздвижных дверей, я начинаю невольно улыбаться. Нервничать. Тут же заметив это, сбиваю эту глупую улыбку со своего лица. Только бы он не заметил, что я улыбаюсь чуть больше положенного. Обхожу машину, повернувшись к нему спиной. Так хотя бы у меня будет еще несколько секунд, чтобы успеть перевести свои мысли на что нейтральное. На что-то... вроде...       Почему он прошел мимо? Поворачиваюсь назад и, обхватив руками спинку сидения, вижу его замешкавшегося сзади у люка — понимаю, что всего лишь забыл закрыть пробку. Разворачиваюсь обратно, охуевая сам с себя. Тоже мне нашелся помощник.       — Прости, — вырывается у меня, когда уже в машине он протягивает мне бутылку яблочной газировки — моя вторая любимая, после ананасовой. Еще даже влажная от нахождения в холодильнике. Неужели запомнил мои вкусы? Или просто чистая случайность? Себе же он оставляет обычную бутылку с водой. Делает несколько глотков. Приятно улыбается. И, как бы я ни старался сопротивляться самому себе, все равно улыбаюсь в ответ. После чего Юнги кладет бутылку в держатель для напитков и тянется в мою сторону. Я закрываю глаза, вжимаясь посильнее в сидение. Отчетливо слышу щелчок бардачка. Ну и заче-е-ем.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — переживает он. Я открываю глаза, вновь пытаясь сфокусироваться на ярком фонарном столбе прямо передо мной. Корчу из себя безнадежно больного. Бессмысленно ожидаю, что он прикоснется хотя бы к моему лбу — как делал это в детстве. Вот только он больше так не делает. Неужели научился уважать мое пространство? Жалко.       Он тянулся в мою сторону только чтобы достать из бардачка свои ебучие шприцы. Я резко грустнею. Надеюсь, он этого не заметил.       — Да... ничего, — я хотя бы знаю, что со мной. А ты чем таким интересным укурился, что рассказал мне за полчаса о своей жизни больше, чем за все семь лет?       Взбалтывает многоразовый картридж медленными ленивыми движениями, словно вновь и вновь переворачивая песочные часы. С тех пор, как он чуть не умер — или, вернее как я его чуть не переколол — он перестал жмотиться и вернулся только к шприц-ручкам. Хотя, наверное, сейчас бы я не позволил ему умереть. Ни за что в жизни. Никогда.       Краем глаза смотрю, как он расслабляется на своем месте, закрывает колпачок и убирает картридж с еще несколькими дозами обратно. Я вспоминаю про карту, что держу руками в своем кармане все это время, и как-то с запозданием достаю ее из толстовки, несколько раз неловко ударившись левым локтем о подлокотник. Он недолго смотрит на кредитную карту, прежде чем забрать и небрежно бросить следом за ручкой — туда же, в бардачок.       Мне бы тоже не помешало чем-то таким уколоться, чтобы уснуть на добрые несколько лет — пока все не уляжется. Или хотя бы на несколько часов.       — Хочешь... — слышу его расслабленный низкий голос, — можем прогуляться...       Словно ужаленный, я в ужасе поднимаю голову. Собираюсь уже выйти из машины (блять, и зачем?), но Юнги останавливает меня — блокирует дверь заранее, и я лишь несколько раз дергаю ручку, поверженно возвращаясь обратно. Тот с замешательством смотрит на меня, пытаясь бороться со смешком. Ха-а, а тебе смешно. Заводит двигатель. Сбрасывает очередной звонок с работы — я понимаю это по тому, что он все такие контакты записывает с приставкой «работа». Выезжает на трассу.       Уже в дороге начинает из-за чего-то в открытую ржать. А я ржу еще громче, мечтая одновременно провалиться под землю или улететь куда-то в стратосферу. Прямо в этом кресле. Но прежде умереть. Потому что это полный пиздец.