Страх, холод и темнота

Вокруг Ивана мёртвая тишина. Лес так не звучит, не должен звучать. Ужас, заставляющий сердце подростка биться всё быстрее, словно передаётся всему живому здесь, пропитывает собой влажный воздух и почву под ногами, въедается в растения и гонит прочь животных. Здесь кто-то есть. Помимо него. Разумный и опасный, подобный той твари из его детства, из повторяющегося кошмара. Парнишка прижимается к дереву, как будто пытается спрятаться за ним. Дрожащие пальцы впиваются в кору, сердце бешено колотится. Дышать тяжело. Влажный воздух застревает в горле комом, а грудь сковывает ледяными путами страха. Ему нельзя здесь быть, он должен бежать, бежать так быстро, как только может. Ведь лишь тогда есть хоть какой-то шанс уцелеть, шанс спастись, скрыться от того, что пробудилось с наступлением сумерек. Позади раздаётся шорох и едва слышный треск сучьев, ломающихся под весом приближающегося. Всё ближе, всё неотвратимее. Глупец… разве у тебя был хоть один шанс выжить?.. Иван медленно разворачивается к твари. Огромные, светящиеся во тьме глаза парализуют, приковывают к месту, лишая последней возможности спастись. Зверь пристально смотрит в глаза человека и медленно приближается. Их разделяет всего один прыжок, но Ваня знает, что его не будет. Охотник загнал свою жертву в угол, жертва сдалась. Всё кончено. Парень падает на землю одновременно с выстрелом, что звучит так резко и неожиданно. Пальцы сжимают сырую траву и загнивающие листья, тело сотрясает крупная дрожь, воздух наконец попадает в лёгкие вместе с судорожными вдохами-всхлипами. Выстрел звучит снова и снова, повторяясь — а может, это лишь эхо в его сознании?.. Его резко дёргают вверх, схватив за ворот куртки. В лицо бьёт луч от фонарика, заставляя зажмуриться. — Живой — волчонок не успел его зацепить, — звучит рядом голос человека, что его держит. Усилием воли Ваня открывает глаза, впивается взглядом в лицо спасителя. — Что-то я тебя раньше не видел. — Местный, — охрипшим голосом шепчет Ваня. Губы шевелятся сами, голос, словно и не его, звучит так непривычно твёрдо и упрямо. Что-то подсказывает — с этим мужчиной нельзя показывать слабость, ему нельзя жаловаться на жизнь. Он не из тех, кто станет сочувствовать. — Был местным, пока тварь не убила маму. — Приютский, значит. Сбежал, — хмыкает мужчина, оценивающе разглядывая и отпуская, наконец, куртку. — Ну и что за «тварь» тебя сиротой оставила? В вопросе остро чувствуется насмешка, недоверие. Мал ещё, чтоб рассуждать об ужасах, что скрывает ночь. — Вампир, — содрогаясь от живых воспоминаний, отвечает подросток, уверенно встречая взгляд этого человека. Охотника, он охотится на тварей, как они охотятся на людей… — Нет, ты слышал? — смеётся охотник, обращаясь к кому-то за спиной Ивана. Луч фонарика освещает второго человека, сидящего на корточках возле тела огромного волка — той твари, что едва не убила подростка. Второй мужчина мрачно вглядывается в лицо Вани, как будто знает, как будто понимает его. — Вампир! Ну и поколение! Насмотрелись ужастиков и выдумали себе ещё больше ночных кошмаров. Вампиров не существует, парень. А может, это был оборотень? Или зомби? — Они не пьют кровь, — упрямо твердит Ваня. — Я не идиот и способен понять, что я видел. Охотник возле твари отводит взгляд. Его напарник всё ещё смеётся над словами парня, выставляя его глупцом, выворачивая все произнесённые слова наизнанку. Слишком поздно. Иван видел слишком много, знает достаточно, чтобы не сметь забыть, поверить в разумную, реальную версию произошедшего тогда и сейчас. Теперь он точно не свернёт, он добьётся, чтобы его воспринимали всерьёз. Он и сам станет охотником. Найдёт убийцу матери и отомстит.

***

Сон прерывается почти плавно. Страх, хоть и есть, звучит лишь слабыми отголосками, а полумрак комнаты — отгоняемый неярким светом, исходящим от принесённого Гилбертом светильника — таится по углам, больше не опутывая плотным удушающим коконом. Сердце бьётся быстро, а в крови всё ещё кипят эмоции от первой встречи с охотниками, что была ещё и первой осознанной встречей с монстром. Хотя, осознанной её назвать можно только с очень большой натяжкой. В том лесу Ваня оказался почти что случайно: в заброшенном доме, где он обычно прятался во время побегов, его спугнул какой-то неопределённый шорох. Решив, что его нашли, парень выскочил на улицу, бросился бежать прочь, куда угодно, лишь бы не возвращаться в приют, где снова будут насмешки, вереница драк и одиночество. Беспросветное, холодное, мрачное одиночество. Всё же, как бы глупо это ни звучало, когда ты один, собственное одиночество переносится легче, нежели среди равнодушных людей. Нет того щемящего, причиняющего боль чувства ненужности, можно списать всё это на собственный выбор. — Тебе кошмары что, вообще каждую ночь снятся? — тихо и задумчиво спрашивает Гилберт. Он снова лежит рядом, на одной с ним кровати, и это уже даже не удивляет Ивана. — Ты же в курсе, что это не нормально? Парень даже не поворачивается к нему. Разговор о кошмарах бессмысленный, не нужный ни одному из них. — Почему ты здесь? — А почему нет? Ведь сегодня ты, кажется, спал немного спокойнее, — вампир костяшками пальцев проводит по его щеке, и Ваня отворачивается. Прикосновение тёплое. Значит, он снова кого-то убил. — Ну я же должен как-то питаться. Я же не отчитываю тебя за то, что ты вчера загрыз оленя, — тихо ворчит Гилберт, верно истолковав эту реакцию. Он не злится, но голос звучит устало и немного раздражённо. — По-твоему, оставь я его в живых, было бы лучше?.. «А-а-а! Меня укусил вампир!» — ни разу не подозрительно и совершенно не привлекает внимания. Ване не хочется признавать правоту Гилберта. Не хочется даже думать о том, что нет другого выхода, что вся нечисть рано или поздно обязательно опускается до убийств, что ему самому когда-то предстоит убить человека. Нет, всё не может быть так. Должен же быть хоть какой-то способ сосуществовать в мире с людьми и с самим собой. В обличье оборотня его контролирует, удерживает от безумств Гилберт. Так может, есть способ удержать вампира от убийств? — Ты мог бы стереть ему память, — осторожно предлагает Иван. Ему и самому не верится, что вычитанный в одной даже не охотничьей статье «факт» может оказаться реальностью. Но сколько раз он ошибался? Вдруг ошибается и теперь? — Вань… До чего же твои мозги захламлены всей этой окологолливудской хернёй, — Гилберт тихо смеётся и приподнимается на локте, разглядывая лицо оборотня, как будто пытаясь увидеть нечто новое, совершенно иное чем прежде. — Вампиры на это не способны. Копаться в мозгах людей мы, конечно, можем, но только вскрыв предварительно черепную коробку. Но я этим не занимаюсь, противно. А вот один мой знакомый зомби… — Зомби?.. — ошарашенно переспрашивает Ваня, сомневаясь в том, что услышал верно. Нет, это уж точно не может быть правдой! Хотя… — Видел бы ты себя со стороны, понял бы, почему мне так нравится цеплять тебя подобной ерундой, — шепчет вампир, нависая над ним. Кончики его пальцев почти невесомо очерчивают контур лица, щекотно опускаются к шее, туда, где бьётся пульс, и замирают там, чуть надавив. — Если тебе так нужна кровь, ты можешь пить мою, — всё же произносит Иван негромко и неуверенно. Он чувствует себя виноватым за то, что столь спокойно общается с существом, убившим множество людей. Чувствует вину за то, что не способен его ненавидеть как прежде, за то, что становится зависим от него. Если вампир Гилберт отныне станет кормиться им, скольких смертей можно будет избежать? Вампир склоняется к нему; клыки несильно сжимают кожу шеи, немного прикусывая её, но не раня. Это длится лишь пару секунд, после чего Гилберт чуть отстраняется и шепчет: — Я — гурман. А твоя кровь отдаёт дохлой псиной, даже когда находится в венах, — насмешливо тянет он, после чего тут же оказывается сброшен. — Однако, что мы видим? У кого-то явно есть склонности к мазохизму. Да ещё и фетиш на укусы и… хм… ролевые игры?.. Очаровательно. Нет, правда: это весьма будоражит воображение. — Заткнись, — сквозь зубы отвечает Иван, шаря рукой под подушкой, но так и не находя там искомого. — Не это ищешь? — ухмыляется Гил, вертя в руках серебряный нож. Привычка держать его рядом с собой никуда не ушла у бывшего охотника даже после того, как прикосновение к серебру стало одной из мучительнейших пыток (и одним из упражнений Гилберта на самоконтроль). — Ножом меня не убить. Мы же это уже выяснили, разве нет? Или, по-твоему, если нельзя убить, то можно сколько угодно тыкать разными железяками? Это дурной тон, знаешь ли, — нож вдруг касается кожи предплечья, оставляя за собой тонкую кровавую полосу боли. Ваня безотрывно смотрит в глаза вампира, пока тот не прекращает эту внеплановую проверку. Удовлетворённо кивнув и убрав, наконец, нож, вампир шепчет: — Что ж, я приятно удивлён. Сначала сдержался на людях, а теперь и при мне не ноешь. Как быстро растут дети. — Ненавижу тебя, — почти веря в это заявляет Иван, что есть силы сжимая его горло, вдавливая в кровать. Злость рвётся наружу, в крови закипает проклятье, меняя сознание, пробуждая зверя; руки дрожат, пальцы всё сильнее сжимают шею Гилберта, ногти царапают кожу, и лишь брызнувшая из порванной вены кровь заставляет его прийти в себя. Вздрогнув, он убирает ладони и беспомощно смотрит на неподвижное тело под собой. Глаза вампира равнодушно смотрят сквозь него, пока рана не затягивается. — И что дальше? Мне правда интересно, каково же продолжение этой возни в кровати, — хрипло смеётся Гилберт, не придавая произошедшему ровным счётом никакого значения. — Прости… я… прости… — ошарашенно бормочет оборотень. Он потерял контроль. Снова. Сейчас ему повезло, и всю злость взяло на себя бессмертное существо. Но кто это будет в следующий раз? Простой человек? Кто-то из его друзей? Случайный прохожий, толкнувший в толпе плечом и нахамивший в ответ?.. — Какой-то неправильный из тебя злой волк. Слишком совестливый и мягкосердечный, — вздохнув, говорит Гилберт и садится рядом, совсем близко, и от резкого запаха его крови Иван задерживает дыхание. Вампир медленно подаётся вперёд, но Ваня отворачивается в последний момент. — У тебя есть свой дом, почему ты постоянно оказываешься у меня? — Мне больше не приходить? — ответа на этот вопрос у Ивана нет. Он стал слишком зависим от вампира, чтобы теперь в один миг прекратить с ним всё общение. — Тогда перестань называть это ненавистью. Или только ненавистью. Ведь всё куда сложнее, не так ли? Гилберт обнимает его со спины. Крепко, не обращая внимания на попытку Вани вырваться. И парень сдаётся. Сидит неподвижно, ожидая дальнейших вполне заслуженных проверок, колкостей и прочих не объяснимых логично действий. Но ничего этого не следует. — Феликс сказал, что в город приехал новый охотник. Будь осторожен. — Твоя забота очаровательна, — довольно бормочет вампир. — Ты издеваешься или правда не понимаешь, что из-за тебя могут убить меня? — О, так ты наконец-то признаёшь, что жить тебе хочется. Прогресс налицо! — Гилберт. Пожалуйста… — Иван оборачивается к нему и взволнованно вглядывается в лицо, пытаясь увидеть хоть какой-то отголосок того, что вампир понял его хотя бы немного. Гилберт вздыхает и обнимает его ещё крепче. — Ни с тобой, ни со мной не произойдёт ничего дурного. Даже не думай об этом. — Мне не нравится твоя самоуверенность, — всё ещё недовольно отзывается Ваня, пытаясь убедить себя, что вся эта тревога глупа и бессмысленна. И что его в первую очередь должно волновать обещание Гилберта «разобраться» с человеком, который не причинил никому никакого вреда, но и наоборот — пытается защитить хороших людей от такой черни как они. — А мне твоя. И ещё глупость. И упрямство. И вспыльчивость. Злопамятность, — убаюкивающим шёпотом перечисляет Гилберт, осторожно ложась и утягивая за собой Ивана. — Наивность и доверчивость, правда, это компенсируют и придают тебе какое-то совершенно нелепое очарование. Я разберусь с охотником. Последняя фраза звучит совсем уж неразборчиво. Ваня сонно закрывает глаза, пытаясь отрешиться от всего произошедшего, от стремительно нарастающего чувства тревоги, от раздражающего при каждом вдохе запаха крови. Сейчас нет рвущего душу одиночества, страх утихает, темнота рассеивается ночником, а вместо холода — тепло объятий. Этого достаточно, чтобы остаток ночи прошёл без новых кошмаров. Но слишком мало, чтобы успокоиться совсем.

***

Всё происходит слишком быстро, чтобы Иван смог это изменить. Страх пробуждает злость, сливается с ней воедино, заставляя бежать быстрее; тело пронзает невыносимая боль пробуждения зверя, рвущегося захватить контроль. Ваня не сопротивляется. Наоборот — он впервые полностью уступает ему, позволяя инстинктам взять верх, даже не пытаясь удержаться в сознании. Им движет животный страх потери, против которого бессилен разум, бессильны любые доводы о бессмертии вампира. Резкая, обжигающая боль вырывает из темноты, возвращает контроль над разумом, но не над телом. Он слышит едва различимый хруст; ощущает под лапами влажную траву; чувствует, как рвёт болью простреленный бок. — Ну вот, а говорил, что ненавидишь, — шепчет Гилберт, опускаясь рядом с ним. Пальцы проталкиваются в ранение, усиливая агонию, и волк не может сдержать жалобного скулежа. — Не ной, рана не смертельна. Хотя охотник, в отличие от тебя, неплох в своём деле… — Гилберт, с трудом нащупав пулю, резко вытаскивает её, не обращая внимания на вой оборотня. — Вот так… Попробуй вернуться в свою истинную форму — человеком тебя тащить будет легче. Ваня с трудом, но всё же выполняет эту просьбу-приказ. Перед глазами всё плывёт, а боль от ранения поглощается новой, сильнейшей вспышкой мучений, а после стихает вовсе, словно ничего и не было. — Я убийца, — ошарашенно шепчет он, глядя на тело охотника. — Добро пожаловать в клуб, — тихо смеётся вампир, заметно успокоившись. — Когда количество убитых тобой перевалит за сотню, тебе тоже станет безразлично. — Я не ты, — едва слышно отвечает оборотень, отказываясь верить в произошедшее. Нет, всё это очередной кошмар. Его новый больной страх нашёл выход в подобном сне. Сейчас он откроет глаза и… — Жаль. Я хорош, — Гилберт осторожно, вероятно боясь всё ухудшить, прикасается к губам Ивана своими. Почти и не поцелуй — так, лишь его псевдоцеломудренное подобие. Ваня даже не успевает толком ничего понять, а тем более — среагировать. — Не делай такое беззащитно-удивлённое лицо — из-за него слишком сложно сдерживаться. А устроить здесь твоё растление — как-то неуважительно по отношению к покойному. Вампир с видимой неохотой отстраняется и поднимается с земли, подходит к мёртвому охотнику и, схватив его за ворот рубашки, приподнимает. Тело покорно, будто отвратительно правдоподобная тряпичная кукла; голова, более не удерживаемая сломанными шейными позвонками, болтается почти свободно. С трудом сдерживая тошноту, Иван наблюдает за тем, как Гилберт припадает губами к шее мертвеца, как он аккуратно прокусывает артерию, высасывая стремительно теряющую тепло кровь. Ни одна капля не попадает на землю, не стекает по подбородку и не въедается в одежду. Значит, в ту ночь перед первой после обращения встречей с друзьями… Что это вообще было? Зачем?.. Оборотень не может отвести взгляда, заворожённый до омерзительного притягательной картиной кормления вампира. Собственная шея начинает ныть на месте вчерашнего не-укуса, он почти явственно ощущает клыки на своей коже… Ваня отворачивается, смущённый направленностью собственных мыслей. Нет, слишком нелепо думать об этом мало того, что в положительном ключе, так ещё и почти что с завистью. Это всё последствия шока от первого убийства. И ничего более. — Его кровь тебе не вредит? — всё же совладав с собой, спрашивает он Гилберта, стараясь не глядеть в его сторону. Выходит плохо. — Очередной миф, — вампир вытирает рот тыльной стороной ладони и отбрасывает более не интересное ему тело. — Хотя, на вкус совершенно не то, что у живого. Но не пропадать же добру. — А пуля? — Осина, — Гилберт морщится, не скрывая своего отношения к этому оружию. — Охотники всё хитрее и наглее. Нет бы как в прежние времена: пришёл бы как полагается с осиновым колом. Так нет ведь — пытаются себя максимально обезопасить! — Она могла тебя убить. — Опять мимо. Хотя, она причиняет куда больше боли, нежели серебро, а выстрел в сердце может отключить на некоторое время. — Но не убить, — хмуро заключает Иван, понимая всю глупость своего поступка. С вампиром ничего не случится. Видимо, он и правда бессмертен. — Но не убить, — соглашается Гилберт, закидывая себе на плечо руку Ивана и помогая ему подняться. Ноги не слушаются, и оборотень практически виснет на нём, не способный ни самостоятельно идти, ни даже пошевелиться. Всё тело словно парализует. — Ну надо же, а он и правда не дурак. Додумался до пропитки… — озадаченно шепчет Гилберт, встревоженно глядя на не спешащую затягиваться рану. — Я умру?.. — Опять ты за своё! Сейчас вообще не об этом думать надо. «А о чём же ещё, если не об этом?..» — хочет спросить Иван, но язык его уже не слушается. Та загадочная пропитка, о которой сказал Гилберт, действует на него как яд. Оставаться в сознании становится всё сложнее, темнота медленно затягивает его и поглощает без остатка. В себя Иван приходит уже в смутно знакомой комнате. Той самой, где он точно так же беспомощно лежал несколько месяцев назад, пытаясь прийти в себя от осознания, что весь остаток жизни (внезапно растянувшийся почти до вечности) ему предстоит провести в борьбе с проклятьем. Всё та же гостиная нежилого на вид дома, где и обитает Гилберт (в то время, что не действует ему на нервы своим присутствием и не мучает его странными болезненными тренировками). Ещё в прошлый раз побывав здесь, Ваня узнал это место. Сейчас же — убеждается окончательно. Именно в этом доме он прятался, когда сбегал из приюта. Вот ведь, любит же судьба подобные «шуточки»… Гилберт, погружённый в свои мысли, сидит рядом с диваном, на который он положил бессознательного оборотня. На полу стоит миска с кровавой водой, в которой отмокают тряпки, которыми вампир, вероятно, пытался остановить кровотечение. Сама рана не болит, лишь противно ноет, распространяя по всему телу отвратительную слабость. Приподнявшись на локтях, Иван озадаченно разглядывает кривоватые стежки, которыми соединены края раны. — Не дёргайся, иначе срастаться будет в разы дольше, — тихо бормочет вампир. — Чем была обработана пуля?.. — Смесь вербены и аконита, — всё ещё находясь в глубокой задумчивости отвечает Гил. — Для тебя опасен второй компонент. — А для тебя опять нет? — Вербена в такой концентрации — да. Это же не те цветочки, что ты мне дарил, — вдруг усмехается он, переводя взгляд на рану. Оставшись доволен увиденным, он продолжает: — Должно быть, собирался отрубить голову. Не люблю я этого. Так сложно потом срастись обратно. — Да ты издеваешься… — Иван откидывается обратно на подушку, упрямо избегая смотреть на собеседника. Вся глупость собственного поступка внезапно становится очевидна и не вызывает ничего кроме бессильной злости. Раньше нужно было думать — сейчас уже ничего не изменить. — Немножко, — беззлобно смеётся Гил. — И всё же, одно я не могу понять: когда же «убью тебя» успело стать «умру за тебя»? — Это случайность, — сквозь зубы отвечает Иван, пытаясь убедить в первую очередь себя. — Я не могу контролировать волка. — Значит, я вторгся в твоё подсознание и прочно там засел. Ну до чего же очаровательно! — смеясь, Гилберт осторожно проводит кончиками пальцев по ниткам, которыми зашита рана оборотня. Затем так же, почти не касаясь, перемещает руку выше и аккуратно прижимает едва тёплую ладонь к коже груди, там, где бьётся сердце. Он вновь смолкает и хмурится. — Ты хоть представляешь, насколько глупо ты поступил? — Догадываюсь. — Значит, я влияю на твои эмоции и свожу с ума подсознание. Приятно знать. Они сидят в тишине несколько минут, но тишина эта иная, нежели раньше. Она по-своему уютная, её не хочется нарушать ни пустыми разговорами, ни новыми тревогами. Но смерть неизвестного охотника терзает мысли и требует, чтобы её обсудили. Ивану нужно знать, что будет дальше. — За него будут мстить другие охотники… — осторожно начинает он, пытаясь верно подобрать слова и не разрушить это странное единение с Гилбертом. Но вампир отводит взгляд, явно не желая говорить на эту тему, и убирает руку. — Его предупреждали. Но он решил нарушить договор. — Какой ещё договор?.. — непонимающе переспрашивает Иван, но тут же осекается. Осознание правды подобно неслабому удару по голове, и мигрень не заставляет себя ждать. — Они знали о тебе. Ну конечно. Всё вокруг сплошная ложь. Пора бы уже привыкнуть и перестать всякий раз так болезненно реагировать на это. — Полвека назад, когда я приехал в этот город, их предки точно так же, как и ты, не смогли меня убить. Я предложил им выгодную сделку, и они были вынуждены согласиться. — То есть, ты взял в заложники целый город, который просто не смог защитить себя. Гилберт вздыхает и ерошит волосы, пытаясь подобрать верные слова. Сейчас он не станет врать. Он наконец-то полностью серьёзен. — Я не трогаю их, тех, кто им дорог, тех, кто ни в чём не повинен, а они не мешают мне творить беззаконие и наведываться в морг. — В морг?.. — удивлённо переспрашивает Иван. Он никак не может связать между собой прежние слова, поведение Гила и то, что он слышит сейчас. — Порой приходится питаться падалью. Не смотри на меня так — ты же сам ныл, что я бесчувственный убийца и привлекаю слишком много внимания. Это не идеальный вариант, но мёртвым уже без разницы. — Значит, ты не убиваешь?.. — вконец запутавшись, уточняет Ваня. Смех вампира рушит успевшие появиться крохи надежды. — Меня не перестаёт удивлять твоя наивность! Я сказал «порой приходится», а ты уже представил меня белым и пушистым! Тебе когда-нибудь надоест пытаться идеализировать окружающих? — Гилберт, всё ещё посмеиваясь смотрит на него и качает головой. — Знаешь, раз уж у нас вечер откровений, разрушу ещё один миф: пока ты был в отключке во время обращения, я нанёс пару-тройку визитов. Предупредил охотников, что ты только моя проблема, и, если они не хотят возобновления нашей старой войны, тебя трогать не стоит… Неужели ты и правда не понял этого? Ты серьёзно думаешь, что охотники не заметили, что ты стал оборотнем? Они же не ты, Вань, они способны понимать очевидные вещи очень быстро. — Пожалуйста, хватит. — Как скажешь. Вижу, тебя порядком вымотало ранение. Но знаешь, этот охотник был весьма неплох. Ему бы лишь чуть-чуть сноровки и удачи. — Ты что — хвалишь его? — растерянно спрашивает Ваня, а ранение тут же отзывается острой вспышкой боли, отчего он охает и замолкает. — На работу профессионала всегда приятно посмотреть, даже если она направлена на твоё убийство, — Гилберт вновь невесомо касается зашитой раны. То ли дело в каких-то вампирских штучках, то ли в силе самовнушения Ивана, но боль стихает. — Когда проживёшь столько же, как я, поймёшь это чувство. Хотя, твоё упорство тоже похвально. Пожалуй, оно даже очаровательно, — рука Гилберта скользит выше, оглаживает щёку оборотня, успокаивая и вновь пытаясь убаюкать. Но Иван перехватывает её и, несильно сжав, убирает от своего лица, хотя так и не отпускает совсем. — Хоть один охотник знает, как тебя убить? — Был такой. Но я убил его, — эти слова немного успокаивают Ваню, но вместе с тем порождают ещё больше вопросов и даже новых страхов. Способ убить вампира действительно существует. Значит, где-то есть охотники, которые могут убить его Гилберта. Злость в крови закипает снова. Привязываться к вампиру было нельзя. — Были мысли прикончить и его семью, мало ли. Вдруг знания передавались из поколения в поколение. Осторожность не бывает лишней. Не смотри на меня так укоряюще, совести у меня давно уже нет. Хотя, детей я не трогаю — они даже сопротивляться не могут, это скучно. Так что его сын вырос, сделал целью всей жизни выследить и убить меня. Я ожидал, что из этого выйдет что-то стоящее, но он оказался совершенно неинтересным. В плане противостояния, разумеется. Пустоголовый охотник, который заладил: «Ты убийца, я хочу отомстить!». Но куда там! Он абсолютно непросвещённый в делах отца и всё, на что его хватило, это гневные выкрики в мой адрес. Ничего не напоминает? — И ты его убил, — даже не сомневаясь и не испытывая жалости к упомянутому незнакомцу, спрашивает Иван. Злость кипит в крови, зверь рвётся наружу. Один раз убив, он жаждет убивать снова, защищать того, кто его приручил. — Что ж тебе всюду видится чья-то смерть? — с притворным ужасом вопрошает Гилберт. — Тебе бы тест Роршаха пройти не помешало. Хотя… результат я, кажется, уже знаю. — Гилберт, — негромко окликает его Иван, страшась задать один из главных вопросов. — Да? — А что будет дальше? Неизвестность завтрашнего дня пугает. Если раньше Ваня мог притворяться, убеждать себя, что всё это ничего не значит, что вампира он просто использует и в любой момент сможет безболезненно вычеркнуть его из своей жизни, то сегодня… этот день окончательно разрушил всё то, за что цеплялся он сам и чем пытался оградиться от Гилберта. — Я не умею предсказывать будущее. Могу лишь надеяться, что ты, наконец, образумишься и будешь покорным, а значит живым. — Почему ты со мной возишься? Разве не правильнее было бы… — Говорю же: у меня на тебя свои планы, куда более интересные, — довольно ухмыляясь, шепчет Гилберт, склоняясь ниже, и Иван покорно замирает, оставляя ему полную свободу действий и не планируя даже сопротивляться. Слишком устал от всего этого дерьма. Будь что будет. Вот только, реакция Гила оказывается совсем уж странной. — И что это? Взгляд не уводи, — Гилберт цепляет его подбородок и заставляет смотреть прямо в глаза. Ваня равнодушно встречает его взгляд, и это злит вампира ещё больше. — Нет, ты точно издеваешься! «Делай, что хочешь» мне не нравится. Если бы я просто банальнейше хотел тебя трахнуть — свернул бы эту очаровательную шейку. Думаешь, между этими двумя способами есть разница? Рука Гила сдавливает горло, душит точно так же, как всего пару дней назад оборотень в таком же припадке гнева душил его. — Разве ты не этого хочешь? — с трудом хрипит Иван, и тут же может дышать свободно: Гилберт отпускает его, отшатывается прочь. — Ты опять ни черта не понял! — раздражённо бросает вампир, и глаза его вспыхивают красным. Но вспышка гнева утихает столь же быстро, как и возникла. Поднявшись на ноги, он вздыхает: — С тобой куда тяжелее, чем я думал. Прежде чем уйти, он оборачивается и едва слышно бросает: — Знаю, что это сложно, но попытайся заснуть.