Страх, холод и темнота

Дымка сна в этот раз видна отчётливо, она окутывает всё пространство подобно туману, из-за чего обмануться невозможно, несмотря на всю реалистичность происходящего. Исключительную, невозможно правдоподобную обыденность, столь резко контрастирующую с извечным бредом отравленного страхом подсознания. Иван лежит на чём-то мягком; через открытое окно слышно неизвестную ему ночную птицу, надрывающуюся в лесу. Это не похоже на испуганный крик, но и прекрасным пением тоже не назвать. Словно подсознание помнит, что птицы кричат, но как именно — уже выше его понимания. Конечно, сон. Очередной сон. В последнее время сны с двойным и тройным дном снятся всё чаще. Кошмары, словно в дурной пародии на хоррор-фильмы, стараются внушить ему мысль об иллюзорности всего, о том, что сон и реальность одно и то же, их не различить. Кошмары со смертью ушли. Их место занимают тревожные сны ожидания смерти. Чьей?.. — Тебе хоть когда-нибудь удаётся выспаться? — голос Гилберта, едва различимый, проскальзывает сквозь туман сновидения, и Иван цепляется за него, стараясь выскользнуть из пут сна, увидеть хоть что-то кроме тумана. Оборотень не очень хорошо помнит, что ему снилось до этого, как один сон перетёк в другой, и из-за этого провала в памяти ему никак не успокоиться. Парень не может понять, где находится — сейчас он точно не в своей кровати, ведь засыпал он на почти ставшем родным диване там, где в доме Гилберта некогда была гостиная. А здесь (в этом непонятном, чужеродном но, кажется, всё же неопасном «здесь») нет запаха пыли, сырости и старых вещей, коими пропитано всё в доме вампира. Или есть, но в таком незначительном количестве, что это почти не ощутимо. — Что же тебя терзает? — Нечто странное, — голос не похож на его собственный. В горле пересохло и каждое слово — хрип. А может, говорит не он? Пальцы Гилберта почти неощутимо убирают со взмокшего лба прилипшую прядь. Тёплое движение, рассказывающее больше, чем хотелось бы знать. Кто-то мёртв. — Единороги, танцующие танго? Нет? — Гилберт пытается выдавить из себя шутливый тон, но тревога всё равно просачивается в его интонации, заставляя их чуть дрожать. Едва уловимо, но Иван слышит это. — Тогда приснилось что-то обычное, но не понятное тебе. Тыльная сторона ладони мягко, уже привычно оглаживает контур лица Ивана. Гилберт, когда задумчив, даже не замечает за собой этого. Возражать бессмысленно, вампир игнорирует всё, что идёт вразрез с его желаниями. К тому же это успокаивает, позволяет отвлечься от кошмаров. Даже во сне. — В гостиной была тень, — неуверенно начинает Иван, ожидая насмешки. «Тень? Ты боишься тени?». Но Гилберта это если и смешит, то вида он не подаёт. Ещё одно доказательство нереальности. Чтобы Гилберт упустил возможность подшутить?.. — Раньше я не обращал на неё внимания. А сейчас… Рука вампира замирает. — Уверен? — Нет, — отвечает Иван после недолгих раздумий. Что же ему снилось до этого?.. Его старый дом, узником которого он до сих пор является в кошмарах? Чья-то тень, чёрная на чёрном, неотделимая часть тьмы?.. — Скажешь, что я накручиваю себя? Пытаюсь найти оправдание своим заблуждениям? Гилберт, в отличие от него, молчит долго. Ивану уже начинает казаться, что тьма вновь обвивает его тело, чтобы утянуть в следующий кошмар, оставив последний вопрос без ответа. — Возможно, — тянет вампир в итоге, но как-то неуверенно. Порой подсознание выдаёт в снах альтернативные версии, лишь бы унять боль и получить, наконец, хоть какую-то эмоциональную разрядку. Так, вероятно, и сейчас. — Либо я покрываю убийцу, — вдруг прерывает мысли Ивана смешок Гилберта. — Какая версия тебе ближе? — Какая из них правдива? — Обе, — отвечает вампир, немного подумав. — Или ни одна. Больше из Гилберта ничего не вытянуть. Иван прислушивается к тишине, спокойной безмолвной тьме, что постепенно окутывает его, на этот раз мягко и словно бы даже заботливо. Странный сон прерывается, оставляя лишь невнятное чувство сродни спокойствию безысходности. Темнота вновь забирает Ивана, плотно оплетая его своей липкой паутиной.

***

Пальцы медленно сминают простынь, когда сон нехотя освобождает тело от своего контроля. Даже это простейшее движение требует огромных усилий, и Иван замирает, чтобы успокоиться и набраться сил для дальнейшей борьбы со своими страхами. — Ты странно реагируешь на кошмары. Все прочие дёргаются, вздрагивают, кричат, а ты — цепенеешь, — голос Гилберта звучит плавно, размеренно. Вампир пытается помочь ему, успокоить, но это вызывает лишь раздражение. — Где я? — Всё там же. Правда, я позволил себе перенести тебя в спальню. Диван жёсткий, скрипучий и узкий. Тебе неудобно на нём спать, вертишься всю ночь. Раздражает. К тому же, там нельзя сделать вот так. Гилберт склоняется над ним, касается щеки и медленно ведёт ладонь вниз, скользя теплом по шее, медленно опускаясь ниже. Иван отстраняет его, роняя на спину, и, придвинувшись, прижимается к груди, там, где молчит небьющееся сердце. Грудная клетка поднимается и опускается, когда вампир беззвучно смеётся. Иван не может объяснить свой поступок ни ему, ни себе. Так нужно. Нужно, чтобы убедиться, что это не сон. Во сне всегда есть недочёты. Сердце билось бы. Или у вампира было бы дыхание. Сейчас — тишина и неподвижность, не считая того, что пальцы Гилберта ласково перебирают его пряди. Жест кажется таким уютным и привычным — волк точно так же позволяет это, Иван знает, хоть и не помнит. — Дожил. Ты наконец-то не то, что не дёргаешься от меня, так ещё и сам с нежностью лезешь. Парень не отвечает. Всё его внимание занимает вдруг одна мысль, догадка, правильность которой можно определить лишь по реакции Гилберта. Если вампир его убьёт — ответ будет честный. Если начнёт насмехаться, тоже. Хуже, если улыбнётся и согласится, если подыграет. — Мне кажется, я начал понимать какой ты настоящий. Ты не злой, каким пытаешься казаться, ты… Одинокий. Иван опасливо замирает в ожидании реакции Гилберта. Вампир молчит долго, его рука опускается ниже, останавливается чуть выше лопаток, на шейных позвонках. Пару раз оборотень приходил в себя с болью в шее — когда волк переставал хорошо себя вести, Гилберт останавливал его. Сейчас рука на позвонках как предупреждение — вампир не хочет говорить о серьёзных вещах. Его хорошее настроение испаряется, сменяясь напряжением. — Одинокий… — тянет он, пробуя это слово на вкус, — никогда не понимал, почему люди вкладывают в это слово негативный смысл. Я не одинокий. Самодостаточный. Я слишком хорош, чтобы терпеть рядом с собой кого-то. — Но меня ты терпишь, — замечает Иван, игнорируя, как тяжелеет рука на его шее. Вампир молчит дольше, чем прежде. Рука давит сильно, но не сжимается. Хороший ли это знак?.. — Ну, ты довольно неплох, несмотря на явные проблемы со смекалкой, избалованность, зацикленность на мелочах… — Почему ты всегда пытаешься выставить меня идиотом? — Я? Пытаюсь выставить? О, ну что ты. Ты и сам превосходно справляешься, — рука опускается на лопатки. Это не значит, что Гилберт не убьёт его, всего лишь немного снижается вероятность. — Я просыпался ночью? — неуверенно спрашивает оборотень, пытаясь сменить тему разговора. Настроение Гилберта заставляет беспокоиться. Чем серьёзнее вампир, тем большие проблемы грозят кому-то. И хорошо, если Ивану. — Не могу вспомнить, что мне снилось. — А это так важно? — Гилберт морщится и отворачивается, задумавшись. — Не знаю. Наверное, нет, — парень вздыхает, понимая что бессмысленно ждать ответа. Вампир не утруждает себя имитацией дыхания, лежит неподвижно, и только теплота тела отличает его от трупа. — Ты кого-то убил? — Осуждаешь? — Он хотя бы заслуживал смерти? — По сути, её не заслуживает никто. — Что? — Меланхолия. Порой накатывает, — отмахивается Гилберт и качает головой, будто пытаясь вытряхнуть докучливые мысли. Он поворачивается и вглядывается в лицо Ивана, будто решая что-то для себя. Наконец, он произносит: — Если хочешь, можешь порыться в комнатах, навести свой порядок. Тебя ж теперь отсюда всё равно не выставить. Не скажешь, почему?.. — Здесь мне спокойнее. — Вот оно как, — вампир ухмыляется, рука его скользит ниже, но Иван оказывается быстрее. Он сжимает запястье Гилберта, остановив «путешествие» на пояснице. Когда Гилберт в дурном настроении, он опасен. Когда в условно хорошем — всё сводится к одному. Что из этого хуже, решить не так-то просто. — В моей спальне что-то есть. — Подкроватный монстр? — фыркает вампир, но тут же серьёзно и требовательно добавляет: — Расскажи. И Иван рассказывает. Говорит о тёмных лабиринтах снов, о «двойном дне», о том, как душит Тьма. Рассказывает о том сне с Двойником и верёвкой, о чувстве, будто кто-то наблюдал за ним через этот сон. С того кошмара прошла неделя. У Ивана уже успели сформироваться некие предположения о том, что это могло быть. Хотя верить себе он не хочет. Ведь поверить — значит лишиться друзей. Гилберт слушает внимательно, не перебивая. Лишь в самом конце рассказа он задаёт всего один вопрос: — Эта «копия» что-то говорила? — спрашивает вампир, не скрывая интереса. Иван отрицательно качает головой, хоть и знает, что эта ложь бесполезна: Гилберт знает. Или скоро узнает. — Думаю, тебе и правда лучше пока не возвращаться к себе. Гилберт мягко отстраняет его и встаёт с кровати. Он отодвигает шторы, впуская в комнату тусклый свет. День на редкость пасмурный. Иван ловит себя на мысли, что никогда не видел вампира под лучами солнца. Может, в этом и скрывается его слабость?.. — Знаешь, я… — в горле резко пересыхает. То ли из-за волнения, то ли из-за длинных разговоров, от которых он уже отвык. Иван прочищает горло, — я жил здесь какое-то время. Когда сбежал из приюта. До того, как Арловский забрал меня к себе. — Знаю. Я тоже жил здесь в это время. Было забавно наблюдать за твоими попытками разжечь камин. — Почему ты… — Почему я не поздоровался? Как ты это себе представляешь? «Эй, парень, огонька надо?» Ты, вообще-то, ненавидел меня и боялся, что при встрече я непременно сотворю с тобой что-то ужасное, — хоть фраза и звучит насмешливо, веселья нет и в помине. Гилберт напряжён. Настолько напряжённым он бывает лишь в крайних случаях, когда Иван переходит грань дозволенного. Будь то убийство человека или личный разговор. Не знай его Иван, он подумал бы, что вампир боится. — Мне кажется, ты чувствовал вину. — У меня уже давно умерла совесть, — резко отвечает Гилберт и чуть поворачивает голову, чтобы взглянуть на оборотня. — Сомневаюсь, что я мог что-то почувствовать. — Это не так. Тогда, в гостиной… Ты не пустил меня дальше, — возможно, стоять на своём не самое лучшее решение, но молчать Иван не может. Именно сейчас ему кажется, что Гилберт не будет врать, не станет отшучиваться. Иван ведь не спятил, тень была. В гостиной был кто-то ещё… Попытки заставить себя вспомнить лишь вызывают головную боль. — Ты вызвал полицию, чтобы её тело забрали. — Хватит приписывать мне благие дела, — прерывает его Гилберт. Злость вампира чувствуется в каждом слове, её видно в светящихся глазах и удлинившихся клыках. Иван скорее чувствует, чем понимает — будь на его месте кто-либо другой, Гилберт не стал бы сдерживаться. Зачем он сдерживается сейчас, тоже не вполне ясно. Вампир дёргается было в сторону Ивана, но тут же исчезает в окне. — Вот и поговорили, — устало выдыхает оборотень, откидываясь на подушку. Кому-то из случайных прохожих не повезёт. Остаётся лишь надеяться, что этим случайным прохожим не окажется кто-то ни в чём не повинный. Нет, Гилберт не станет… станет. Как раз именно то, что он станет делать, чтобы доказать, что Иван ошибается. В первую очередь, доказать самому себе.

***

В баре пусто. Нет даже завсегдатаев. Только Ольга у барной стойки разбирается с документацией, в которой её отец ничего не смыслит. Всей финансовой стороной этой части жизни семьи Арловских руководила мать Ольги и Наташи. После её смерти обязанность перешла к старшей дочери. — Давненько тебя не было, — бросает девушка, не отрывая взгляда от бумаг. Иван садится перед ней на барный стул и отодвигает папку, чтобы ничто не мешало неприятному разговору. — Я заходила к тебе несколько раз. Последняя фраза звучит как обвинение. Оправдываться перед Олей бессмысленно, тем более, что виноватым Иван себя не чувствует. Наоборот, это скорее единственное, за что он наконец-то не чувствует вины. Оно просто меркнет на фоне всего остального. — Я временно живу у друга, — почти не ложь. Разве что, Гилберт ему не друг. Тут больше подошло бы иное слово. Но не из тех, что возвышают чувства или наоборот опошляют их. Иван вряд ли способен подобрать верное. — У друга, — с горьким смешком повторяет Ольга. Она сжимает карандаш с такой злостью, словно представляет на его месте горло одного конкретного вампира. Она знает. И вот-вот сорвётся. Выскажет всё. И этот разговор тоже обернётся ссорой. Не то чтобы он этого хотел. Просто иначе никак. — Как долго мы будем притворяться, что всё по-прежнему? — Это не ко мне вопрос, Ваня. Я какой была, такая и есть. Не я же с упырём «дружбу» свела. — Давно ты знаешь? — ответ не нужен. Вспоминаются слова Гилберта о том, что в курсе были почти все жители города. И уж точно все охотники, а значит и их дети. Ольга и Феликс, должно быть, смеялись над его теориями и попытками докопаться до правды. Как же мерзко… Каким же идиотом он был! Но нет ни злости, ни разочарования. Лишь усталость и горечь, что становится всё отчётливее с каждой фразой Ольги. — Почему ты не сказала мне? Для девушки этот вопрос становится последней каплей. Эмоции захлёстывают её. Она и без того молчала слишком долго, чтобы сдерживаться и сейчас, когда он сам пришёл поговорить об этом. — Как будто я тебя не знаю! Заявился бы к нему на крыльях гнева, забыв о всякой осторожности, а он бы голову тебе раз, — карандаш в её пальцах ломается неожиданно громко для окружающей их тишины безлюдности, — и всё. — Он бы не сделал этого. — Ну да. Не сделал. И не сделает, — горько соглашается Ольга. Она выходит из-за стойки, подходит ближе, но всё же держится отстранённо и даже смотрит иначе, не так, как раньше. — Вот только, ты ни разу не задумывался, почему? — К чему ты клонишь? — настороженно спрашивает Иван, стараясь не шевелиться лишний раз, лишь бы не дать своей сущности повод вырваться из-под контроля. Никогда прежде он не боялся Ольгу. Он не должен боятся её и теперь, она не причинит ему вреда, что бы там ни твердили подавляемые волчьи инстинкты. Она не враг. Но почему же так сильно желание защититься и защитить?.. — Клоню? — хмуро повторяет Оля, — нет, Ваня, я говорю прямо: он тебя использует. Ты нужен ему для каких-то тёмных делишек. — Глупость какая. На кой чёрт я ему нужен? Таких как я дохрена и более… Иван осекается, понимая, что это не так. Оборотней действительно должно быть немало. Гилберт как-то рассказывал, что леса за городом были их исконной территорией. Так ли это, сказать сложно. Гилберт любит врать, но отчего-то же здесь и правда были оборотни. И когда он был ребёнком, и несколько месяцев назад. Вот только, где они сейчас? Почему после его обращения никто не попытался его найти? Может, истории о стаях — очередной миф. Или это как-то связано с вампиром. Борьба за территорию. Один монстр на город, монополия… Но «тёмные делишки»? Нет. Это уж точно бред. Ему просто стало скучно. Временное развлечение, чудачество, и ничего кроме. — Не сказала бы. Ручной оборотень весьма занятный случай, — упрямо продолжает Ольга и отводит взгляд. Она хочет сказать что-то ещё, но сдерживает себя. Иван чувствует, что ещё немного — и зверя будет не удержать. Не стоило ему сюда приходить. Гилберт был прав. У него нет друзей. Только не здесь. — Вань… — Ты ни черта не знаешь, Оль, — выдыхает парень, стараясь не смотреть на неё. Будь у него с собой серебро, злость можно было бы отвлечь болью. Но сейчас остаётся лишь надеяться на выдержку, которую пытался развить у него вампир. — Гилберт не даёт мне сорваться после обращения. Он помогает мне. Учит контролировать волка, держать себя в руках. Ты понятия не имеешь о том, каково мне. Ты понятия не имеешь о том, что он делает для меня. Не лезь в мою жизнь. — Не лезть в твою жизнь? — ядовито откликается девушка, вскидывая голову. В её глазах читается такая ярость, что собственная злость Ивана меркнет, почти исчезает, сменяясь тревогой и почти что страхом. — Ты так уверен в том, что она тебе ещё принадлежит? Кровосос так крепко проник в твоё подсознание, что… — Ты пыталась воздействовать на меня через сон. Иван понимает, что не обернётся — только не теперь, когда зверь напуган. Он всё ещё помнит свой ужас, что не давал остановиться, гнал через лес. Но начавший было пробуждаться страх исчезает. Равно как и злость. Ведьма из забегаловки, договор между охотниками и контролирующим город вампиром, принадлежащий оборотням лес… Что ещё он не знает об этом проклятом мире?.. Только одно он знает точно. Он больше не может здесь находиться. — Куда ты? — встревоженно пытается удержать его та, кому прежде он доверял всё. В ком никогда не сомневался. — Домой, — устало бросает он, и тут же поправляет себя, зная, что Ольгу это заденет ещё сильнее: — к хозяину. Брагинский чувствует себя последним идиотом. Что ж, если рассматривать все его ошибки, всё то, в чём он заблуждался и чего не замечал, это — вполне логичный итог. «Ты и сам превосходно справляешься» — насмешливо звучит в голове фраза Гилберта. И с этим трудно поспорить. Ему сейчас даже идти некуда. Домой, где хозяйничала ведьма, он возвращаться точно не будет. Кто знает, что ещё может там ожидать?.. К Гилберту, который уже знает о разговоре и будет вести тебя как самодовольный ублюдок (читай: как обычно), тоже не тянет. Напиться с Феликсом? Лукашевич опять где-то пропадает, строя псевдограндиозные планы. Да и где ещё кроме бара они смогут достать алкоголь?.. Лес. В полнолуние его постоянно тянет в лес. Но вряд ли он способен в одиночку справиться со своим вторым «Я». Особенно после того как неделю назад вновь потерял над собой контроль и убил человека. От оживших перед глазами картин его мутит. Он противен сам себе. Он почти забыл о том, что сотворил с тем телом. Наташа выдёргивает его из мерзких воспоминаний. Девушка порывисто обнимает Ивана и незаметно вкладывает ему в руку клочок бумаги. — Я не хочу, чтобы ты уходил расстроенным, — весело говорит она, но в испуганных глазах нет даже намёка на радость. — Ната, я думал, мы уже переросли записки-пожелания, — в тон ей отвечает Иван, убирая листок в карман. Она всё слышала. Но знала ли она обо всём этом прежде? — Удача тебе всё равно не помешает, Ванечка, — голос её всё же срывается. — Эй, ну ты чего? Слышала нас? — Наташа кивает и вновь обнимает его. Парень неуверенно похлопывает её по спине, не решаясь отстранить дрожащую девушку. В утешениях он не силён, но промолчать кажется неуместным. — Всё будет хорошо, — ему самому не нравится, как бредово звучат эти слова, поэтому он пробует снова: — Я — это всё ещё я. Это срабатывает. Наташа перестаёт дрожать и мягко отталкивает его. Но глаза у неё не мокрые от слёз, как ожидал Иван. Она серьёзно кивает. Брагинский понимает, что это не шутка, не какой-то глупый розыгрыш, какой мог бы придумать Феликс или её старшая сестра. Наташа хочет сказать что-то важное, но боится произнести вслух. Или думает, что ей не поверят. — Ты прав, извини. Всё это глупости, — тихо произносит она, а после спешно уходит, не оборачиваясь. Иван разворачивает записку. Но понятнее вся эта сцена не становится. Вампир уже знает, что мы вмешалась. Прости. P.S. Дневник в архиве.