В пределах Небес

XIV

    Поигрались — и хватит. Ничего большего, об этом даже и подумать нельзя было. Отношения — сплюньте через правое плечо и постучите три раза по дереву. Забыли — не то время, не та обстановка. Теперь им предстояло заняться более важным делом — подготовкой к революции — операции, которая требовала особого, крайне деликатного подхода.     Каждый день, словно уголь, находился в состоянии накаления. Всё это требовало огромных стараний, усилий и того, чего Занзасу всячески не хватало, — терпения, сущего ангельского терпения. Он, однако, понимал: малейшая ошибка может обойтись им слишком дорогой ценой, поэтому действовать нужно было крайне осторожно. К тому же, возникала ещё одна проблема: заговор должен оставаться тайной до самого последнего момента; соответственно, каждого из бунтующих подвергали тщательной проверке на верность. Малейший намёк на антонимичный ход мыслей — потенциального предателя подстреливали, не задумываясь. Игры, как говорится, кончились. Сейчас всё было серьёзно, по-настоящему.     Возникало огромное количество задач, связанных с доставкой инвентаря — оружия, взрывчатки и других приспособлений для киллеров. И тут же появлялась проблема: Варию снабжала инвентарём основная семья — Вонгола. Поэтому нужно было придумать способ доставки оружия таким образом, чтобы главный синдикат об этом не догадался. На первых порах были совершены попытки воровства — в мафии это деяние не имело даже права называться пороком — с базы оружия, однако произошло недоразумение, и неопытных варийских новичков засекли суровые «пираньи» Вонголы. В скором времени прибегли к более изощрённому средству: подделывали всевозможные конвенции и договоры, по которым оружие попадало прямиком в Варию. Вонгола, Вария — мелкие мафиозные синдикаты особой разницы в этом не видели. Им платили, просили держать рот на замке — да пожалуйста. Только платите, гниды, платите. Первая и одна из главных проблем была решена.     А вторая, которая объединяла в себя сразу несколько аспектов, превращалась в настоящую головную боль. Боевое обучение на уровне заядлого мафиозо, организация войск и действий становились просто невыносимыми. Офицеры еле сдерживались, чтобы не прихлопнуть зелёных солдат к чёртовой бабушке. Такая безучастность к бунту даже поражала — как можно так безответственно относиться к столь проблематичной вещи? Но и наводило на подозрения — а нет ли среди этих оболтусов рядовых непосредственно Вонголы? Луссурия однажды как-то заикнулся, что боится, как бы Маммона не подкупили и не выведали у него информацию. Если слухи не врали, один откровенный разговор уже произошёл между ним и каким-то Хранителем, однако к его словам особо не прислушивались. Или всё же решили проверить и приставили к Варии своих людей? Слишком много задач, которые нельзя решить за месяц, триместр и даже полгода. Требовалось больше времени.     В конце концов они достигли идеальной точки. Рядовые научились неплохим боевым навыкам, оружия хватило бы на весь сицилийский альянс, а офицеры разработали план без изъянов.     К сожалению, они переоценили свои возможности. Одной силы и хитрой стратегии оказалось недостаточно. За это поплатился каждый бунтовавший.     С того момента Вария потеряла прежний авторитет.       

XV

    Чувство.     Какое странное, какое необычное чувство.     Медленными шажочками подступает к сердцу, скромно туда пробирается и в тот же миг отсеивает всю свою робость — цепляется острыми коготками за его стенки и начинает откровенно паразитировать. Разъедает сердце изнутри, высасывает сладкую кровь. С грацией, безукоризненным изыском наливает его дно кислотой, задорно смеясь. Чувству — весело до упаду, его носителю — мерзко, отвратительно, хочется вонзиться зубами в подушку и выпотрошить её до последнего пёрышка. Дыхание перехватывает. Режет, режет по вискам невыносимая боль, режет нестерпимо — с губ срываются стоны. Словно летишь в чёрную-чёрную бездну, страшно, каждая секунда может стать последней, а твёрдой поверхности, о которую должен разбиться, всё нет и нет. Заплакать — нельзя, другое чувство — гордость, приближённая к смертному греху, — гордыне — не позволяет. Выбора не остаётся. Нужно терпеть. Такова её точка зрения.     Взгляд невольно остановился на левой руке — бывшей левой руке. Теперь она видела лишь перевязанный антисептическими бинтами обрубок, чёртов обрубок. В глазах начинало рябить, по дуге нижнего века проходила влажная дорожка слёз. Мотнула головой — не будет реветь, словно ребёнок. Она — воин, стратег и убийца, но не плакса. И это — лишь доказательство её зрелости, доказательство того, что бесконечное желание чего-то добиться влечёт за собой самые непредсказуемые последствия. Здесь не было роковой ошибки, скорее, обида и внезапная мысль: сейчас она представляет собой бесполезный мусор. Занзас был прав, когда использовал такое обращение. Поспешил на пару лет, но ведь прав — слишком прав! И от этого становилось только хуже.     Скуало бездумно смотрела на потолок, лёжа на больничной койке. Изредка вглядывалась в находящийся на прикроватной тумбочке протез — железную руку, никогда бы ей не заменившую настоящую, живую, которой можно потрогать, поболтать в воздухе и сделать ещё кучу всякой всячины. А чаще всего сверлила дырку в спине Занзаса, стоящего у окна. С таким же равнодушием пялился куда-то вниз, мог щёлкнуть пальцами. Молчал. В её глаза не смотрел — такого напряжения он бы не выдержал. Лишь когда Скуало засыпала и прикрывала подрагивающие веки. Тогда его глаза неотрывно следили за тем, как она перевернётся во сне, натянет на плечи одеяло, подожмёт под грудь здоровую руку. Серебристые волосы, которые доставали уже до лопаток, путались, рассыпались по подушке. Он постоянно перебирал их, осторожно убирал клоки — она всё равно спала, ничего не чувствовала — или чувствовала? Пускай.     Занзас видел в ней успокоение. Скуало всегда была для него эдаким голосом разума, хоть крикливым, громким и обожающим споры. Тихую и скромненькую Супербию с двумя косичками не мог вообразить себе даже на подсознательном уровне. Извечный источник шума — и какого-то спокойствия. По непонятной причине.     Всё накрылось медным тазом. Революцию, бунт, мятеж — или как там ещё называет сей акт недовольная Вонгола — подавили, растоптали, устранили источник — убили и в нём, и в ней боевой дух. По крайней мере, ему посчастливилось отделаться только шрамами, а вот ей не повезло. Он никогда не сможет забыть те эмоции, когда на глаза попалось аккуратно отрезанное запястье, которое кровоточило в траве, около поля боя Тира и Скуало. Наверное, размышлял Занзас, такой опрометчивый поступок она совершила в состоянии аффекта. А может, Тир на неё морально надавил — он это обожал. Радовало лишь два факта: Первый Император мечей мёртв, а Вария досконально принадлежит революционерам. Но потерь — гораздо больше.      — Врой! Может повернёшься уже и поговоришь со мной? Или к инвалидам ты у нас относишься с презрением? — Скуало не решалась заговорить с ним с неделю. Всё это время он проводил в её палате — отходил лишь поесть, по нужде или в случае собраний, которые после их оплошности зачастили. Старик, благо, прикрыл этот казус, запретив всем и каждому даже думать об этом. Зачем — непонятно, хотя в понимании никто и не нуждался. Воцарился мир — и то хорошо.      — А ты ещё хочешь со мной разговаривать? — он подошёл к её кровати и сел на краю.      — Не хотела — не стала бы говорить, — пробурчала. — Не вини себя. В этой ситуации мы не виноваты. Кто же знал, что у Вонголы окажется ещё один боевой отряд?     — Это можно было предугадать, — чувство вины не собиралось уходить. — Тот отряд состоял сплошь из бывших солдат Варии. Они хоть и люди в возрасте, зато оказались опытнее всех нас, молодых и с грёбанным потенциалом. Старик, конечно, не заикался о подобном отряде... Его и не было, я уверен в этом. Но раз уж поступил на службу в Варию — само собой, ты должен быть верен Вонголе и её дону до конца. Старик и воспользовался этим правилом, потравив нас всех, как саранчу.     — И что теперь делать? — почти шёпот, словно шелест осенних хрупких листьев.     — Честно, Ску, не знаю. Девятый полностью замял наши грехи, но в глазах синдиката мы нехило так упали. Восстановить авторитет будет крайне трудно, просто не представляю, что для этого нужно. Уверен я лишь в одном: за нами будет вестись постоянная слежка, так что старику, скорее всего, будут докладывать каждый наш шаг, вплоть до марки йогурта, съеденного, скажем, во вторник.      — Могло быть и хуже, — облегчённо выдохнула. — Сдали бы властям, и хана нам. На пожизненную.      — Да уж.     Занзас аккуратно положил ладонь на перебинтованный остаток её левой руки — провёл пальцами от основания до плеча, забираясь под рукав больничной сорочки. Скуало не отстранилась. Прикрыла глаза и слабо улыбнулась.     — А предки что?     — Ну, насчёт старика ты знаешь; братья стараются прекратить со мной все контакты; мамаша в порыве гнева выдала, что я позор семьи, посеял невероятные раздоры по всей Вонголе, бла-бла-бла. Она в своём репертуаре, — усмешка, плавно переходящая в грустную улыбку. — И вот уже в течение недели мне постоянно снится моя настоящая мать. Ей-богу, невероятная женщина. «Когда станет невыносимо холодно, ты должен просить тепла не у кровных родственников, а у тех, кто есть твоя истинная семья», — я никогда не смогу забыть эти её слова, она повторяла их постоянно. Потрясающе, да? Особенно точность и актуальность фразы.      — А сейчас ты ищешь это самое тепло? — спросила Скуало.     Кивок.      — Ищу. И найти его смогу только у тебя, Лусса, Леви и Бела. Маммон, продажная крыса, как оказалось, заранее сдал нас Вонголе. В это отказывались верить, однако в скором времени его информация оказалась неоценимой. Деньги получил — и смотался. До сих пор найти не могут. Какое уж тут доверие... Только вы понимаете значимость этого чувства. Ты особенно, — он улыбнулся и переместил ладонь на её щёку — в розовых царапинах, с погрубевшей кожей. — Спасибо.     — Неслабо тебя Девятый приложил, — присвистнула Скуало, положила пальцы на его руку. — Не, ты сейчас серьёзно поблагодарил меня?     — Сейчас я ещё в большей степени сломаю тебе мозг. Не поверишь, извиниться хочу.     — За что?     — Как это, за что? А кто тебя втянул в весь этот коктейль из дерьма, крови и мафии? Я. Значит, и вина лежит на мне. Ни о чём так не жалею, как об этом.     — А неудачная революция? — удивлённый возглас.     — Поднаберёмся опыта — а там посмотрим. От своей цели я отказываться не собираюсь, нужно лишь время. И побольше терпения.     — Будем учиться на своих ошибках?     — Именно, — уверенно изрёк Занзас. — А теперь, мусор, двигай свой шикарный зад, разделим больничное ложе на двоих.     Она вжалась в подушку, выпрямляя ноги и позволяя его голове примоститься на них. Потрепала его по чёрным взъерошенным волосам, усмехнулась. Всё-таки ни он, ни она не изменились, их не смогли сломать. И никогда не смогут. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. А кто попробует — подохнет раньше искомого срока. И всё у них будет: и пост Десятого, и главенство над Варией, и собственный синдикат, который благодаря их стараниям лишь станет сильнее. Как было тогда, при власти Второго, Риккардо Вонголы, так напоминавшего Занзаса: и внешностью, и, судя по архивам, характером. И был у него такой же чокнутой Хранитель Дождя, такой же громкий, такой же верный. Тот, чья преданность висела на кончиках, норовила оборваться, но никогда этого не совершала. Здорово было бы узнать о нём побольше. Быть может, это воздастся им мудрым уроком.     — Слышь, Скуало.     — А? — голос Занзаса вывел её из состояния транса.     — Думаю, перчатки тебе куплю, чёрные, кожаные, самые лучшие будут.     Намёк был понятен. Ему-то, что Занзас и пытался показать, неважно количество здоровых рук у своего Хранителя — она будет полезна в любом случае, с любыми руками. А вот ей ещё не скоро предстоит оправиться от переживаний. И купить перчатки — самое лучшее, что он мог сделать в тот момент.     — Спасибо.     — Не благодари. Небо должно заботиться о своём Дожде, не так ли?