В пределах Небес

    Напыщенный стрекот кузнечиков, мастерски спрятавшихся в траве, неимоверно раздражал. «Стрик-стрик, стрик-стрик», — от этих звуков хотелось, по меньшей мере, удавиться. Или же, на худой конец, оторвать надоедливым насекомым лапки. Всю атмосферу портили: всю красоту сицилийской луны; весь аромат цитрусовых плодов, ненавязчиво щекотавший нос. Всё, кроме неё. Занзас был абсолютно в этом уверен.     Тогда она впервые в своей жизни надела платье. Не по собственному желанию, конечно, что вызывало у Скуало огромное недовольство. Из непослушных волос соорудили что-то наподобие французских локонов, которые спадали на плечи; на веках поблёскивали светло-голубые тени, на приоткрытые губы нанесли нежно-розовую помаду; на ней струилось яркое, чуть ли не ослепляющее платье бирюзового цвета. Занзас самолично выбрал этот наряд: цвет океанских волн, водных нимф и прочей сказочной лабуды из морских глубин с любовью — точно русалка, дикая, необузданная и не поддающаяся логике. Почему-то Скуало ассоциировалась у него именно с этим цветом. По сути, бирюза и её оттенки — фетиш Занзаса, который идеально смотрелся на другом его фетише — Супербии. Но об этих двух фетишах не обязательно было кому-то знать. Поэтому он молчал.     — Врой, ещё одна такая выходка — я тебя молча грохну, — она первой разрушила напряжённую тишину и грозно оскалилась.      — Что ты, как целка, ломаешься? Не подохнешь, — ещё он чертовски обожал, когда Скуало злилась. Очередной фетиш, не иначе. Фетиш на раздражённый блеск в стальных глазах и яро закушенные губы — красивые губы, тонкие, сведённые в дерзкую дугу.      — Не подохну?! Да ещё чуть-чуть, и я упаду от усталости! У меня уже все ноги болят от твоих каблуков!     — Мусор, они не мои. А вообще ты радоваться должна, что тебе выпала такая огромная честь.     — О да, — скептически фыркнула Скуало. — Меня, мужика в бабском теле, нарядили в какую-то дрянь, плюс ко всему одно наглое, грубое, неотёсанное, строптивое, наглое хамло заставило меня сопровождать его на этот чёртов выпускной!     — Ты повторилась, — ухмыльнулся Занзас, — сказала слово «наглое» аж два раза. Деградируешь, мусороподобное.     — Да иди ты... Но почему именно я, а? Попросил бы любую девку из школы пойти с тобой — все бы согласились. Но нет, мало того, что ты ввязал меня в эту хрень, так ещё и платье нацепил! Меня — и в платье!     — Не нуди, — он вздохнул, посмотрев на ночное небо. — В конце концов, ты не каждый день заканчиваешь школу и выбираешь новый жизненный путь.     — Дева Мария, как заговорил! Ты и философия — два контекстуальных антонима.     — Ну, а с тобой я пошёл, потому что ты хотя бы не будешь сверлить мне мозги разговорами о шмотках, маникюре и ПМС. Так сказать, не хотелось бы провести выпускной в компании низкоинтеллектуальной особы.      — Господи, его ещё и в науку потянуло... Помолюсь Боженьке, чтобы дал неразумному щепотку мозгов.     Стаканов у Занзаса, увы, в данный момент не обнаружилось, поэтому Скуало пришлось отделываться подзатыльником. Не слабым таким подзатыльником, после которого она резко схватилась за голову, проклиная друга во всех смертных и не только грехах.      — Не, я серьёзно. Мы школу закончили. Вместе запихнули сюда тебя, вместе учились, вместе и закончим. А значит, вместе и начнём новую жизнь.     — И всё-таки завтра, пожалуй, схожу в церковь да свечечку тебе поставлю. За окончательный упокой твоих мозгов.     — Я для кого тут распинаюсь пафосным соловьём, мусор?!     Скуало пожала плечами, съёжившись от холода — ночь, в отличие от знойного дня, выдалась излишне прохладной. А, может, всё дело было в платье, которое ни капельки ни грело: две бретельки-ниточки на корсете и подол, доходивший до уровня колен — ей ещё ни разу не доводилось надевать столь лёгкую вещь. Исходя из этого, она нашла ещё один минус в ношении платьев. Каким бы оно ни было красивым, с каким бы восхищением ни повизгивали продавщицы, подбиравшие ей этот наряд, Скуало чётко поняла одну вещь: платья — не для неё.      Кожа ног горела, ныла и умоляла снять с себя это изобретение Сатаны на шпильках — настолько тонкие, длинные, что совесть не позволяла назвать их каблуками. Такими штуками нужно волосы цеплять, но никак не ходить на них и уже тем более не пять часов подряд. Хорошо, что они сбежали с выпускного, иначе бы ей пришлось терпеть ещё целую ночь.      — Врой, соловушка, лучше бы ты мне разрешил снять туфли.     — Не, не, не, мусор, так дело не пойдёт. Такое зрелище не каждый день увидишь, и нужно как следует запечатлеть его в памяти, — он громко заржал.     — Моральный урод. Тогда бери меня на руки и неси, как принцессу, — буркнула Скуало.     Занзас окинул подругу крайне внимательным взглядом, задержался на её талии и как-то подозрительно улыбнулся. Подошёл к ней вплотную и — после этого у Скуало чуть было не случился сердечный приступ — исполнил её чёртову просьбу.     — Вообще-то говоря, босс, это была шутка, сарказм, ирония — да называй это как хочешь!      — Цыц, — рявкнул Занзас, — мусору слова не давали. Довольствуйся положением, пока есть возможность.     Она обхватила его шею руками, а после потрепала смуглую щёку протезом — как оказалось, искусственная ладонь восполняла все функции обычного запястья, к тому же в его архив возможностей входило много других фишек. К примеру, клинок можно было закрепить на одном из специальных отверстий в протезе. Это делало бой гораздо проще; появлялось стойкое ощущение того, что клинок являлся непосредственным продолжением руки.      — Ну, и похожа я на принцесску?     — Скорее, на тощую пигалицу-феминистку, — нахальная усмешка, а ей только в радость.     — Хм... Зато хоть не жирная нимфоманка, сам понимаешь.     Неподалёку показалась миниатюрная лавочка, оплетённая едко-зелёными стеблями какого-то дикого растения. Занзас, неся на руках Скуало, которую слегка сморило, подошёл к лавочке и усадил на неё подругу. Она тотчас же сбросила с себя проклятые туфли, радостно вройкнув. Самый, что ни на есть, кайф. Потрясающее ощущение. Ножкам легко, ничего не давит, а лёгкий ветерок приятно ласкает кожу. Занзас присел рядом с ней, захватил пальцами несколько локонов — она пахли свежими розами.      — Лафа-а-а-а-а... И рассвет я буду встречать на этой лавке, да-да-да. Никуда отсюда не слезу. Ох, хорошо-то как, — почти пропела Скуало приторно-сладким голосом. Со стороны это выглядело, однако, парадоксально и несколько нелогично. Но никто не отрицал всей забавы ситуации.     — Да ради бога, — пожал плечами.     Она задумчиво откинулась на спинку лавочки.     — Зан, вот смотри. Тебе восемнадцать лет, мне — семнадцать. Мы с тобой два шизанутых идиота, которые хотели свергнуть Девятого, главенствуем в Варии, и сейчас провожаем школу в последний путь. Стрёмно как-то, да?     — Жизнь сама по себе штука стрёмная, — он недовольно скривил нос. — А впрочем, истину глаголешь.     — И всё-таки жаль, что я права, — грустная усмешка.      Фырканье в ответ. Кивок. Порывы весеннего ветра принесли сладкий аромат апельсинового дерева. Яркий, резкий, под стать темпераменту мафиози — проклятых детей Сицилии.     Повисло молчание. Столь редкие моменты тишины, когда за спиной не разносятся пугающие крики, а под ногами не хлюпает кровь. Они были слишком ценными, чтобы прерывать их пустыми и ни к чему ни приводящими разговорами. Помолчи, остуди свой пыл на часок-другой — и самому же станет легче. А где-то вдали кузнечики будут стрекотать свою непонятную песню; напряжёшь слух — услышишь неподалёку мерное покачивание волн. И только так, только таким образом понимаешь, насколько замечательной была бы жизнь без мафии — без убийств, без хладнокровного взгляда на всё происходящее вокруг, без постоянного ощущения смерти, шаги которой напоминают зигзаги: то вплотную приблизится и посмотрит на тебя пустыми глазами, то молниеносно отстранится. И не понять, её хода мыслей невозможно понять. Этого и боится каждый, кто так или иначе связан с до конца не разгаданным миром мафии.     Рассвета, который окрасил небосвод в нежно-розовый цвет, они не дождались. А зачем? — весьма логичный и актуальный вопрос. Им это ни к чему. Шаг во взрослую жизнь — того моста, где всё становится противоположным самому себе — они сделали давным-давно, уже и сами забыли, когда именно.      Рассвет.     К чему эти рассветы. Они ещё не раз их увидят, валяясь в луже собственной крови и радуясь удавшемуся побегу от смерти. Снова. Быть может, затем их полумёртвые тела кто-нибудь подберёт, — кто-нибудь верный, кто-то преданный, их семья — а в глазах всё ещё будет рябить лиловое небо.     — И хоть печальна вся эта хрень, зато весело жить.     — Врой, поддерживаю.