В пределах Небес

    Жизнь.     Жизнь. Та ещё сука.      Можете называть её стервой, тварью, даже мразью — она не обидится. Нет, ни в коем случае. Она слишком умна, слишком горда, слишком лицемерна, чтобы обращать внимание на каких-то букашек вроде нас. В очередной раз щёки пропитываются солёной влагой слёз, в очередной раз руки вцепляются в волосы, в очередной раз с губ слетают хриплые стоны — эй, ей всё равно. Хоть пулю пусти в висок да на гвозди «железной девы» ляг по собственному желанию. Она лишь посмеётся, прикрыв ядовитые губки ладошкой, посмеётся над нашей жалкой волей. Ведь то, что для неё забава, может стать для нас её антитезой — смертью. И лучше смерть, и лучше просто сдохнуть, чем видеть, как твои мечты, которыми ты буквально дышишь, превращаются в пепел. На твоих же глазах.     «Кто я такой?» «Как я появился на свет?» «А как это называется?»     Вопросы преследует нас с самого момента рождения. Поначалу они совсем невинные, предназначенные для удовлетворения детского любопытства. Вопросы следует за нами невидимой тенью, больно наступают на пятки и вынуждают постоянно интересоваться тем или иным фактом. Пока что это не более, чем самая обычная игра. В ней нет ни малейшего риска, ключа подсознательной слабости. Наоборот, вопросы делают тебя в какой-то мере мудрее и бросают полученные знания в копилку. Поначалу им не свойственны отрицательные стороны.     Однако каждый из нас — марионетка в чьих-то хрупких и поразительно ловких пальчиках — забывает, что существует особый разряд вопросов. Они изменяют жизнь до неузнаваемости, высасывают из неё все соки, втаптывают в грязь, лишают самого ценного — нечто такого, что нечеловеческим старанием возводилось на протяжении долгих лет. Раз — и всё, фиеста заканчивается. Наступает пора вопросов жизни и смерти. Это не просто название. Не просто слова, которые не подразумевают никакой морали. Это жестокая правда, что губит нас, пронзает вены тонкой иглой шприца с отравой. Кричишь, вздрагиваешь от слёз, пытаешься совладать с собой. Но тщетно.     И чаще всего эти вопросы начинаются со слова «почему». А когда достигаешь критической точки реальности, после «почему» уже ничего не следует. «Почему?» — большего ты и не можешь спросить, губы не слушаются, язык наливается тяжестью и прилипает к небу. А затем печально вздыхаешь: никогда не получишь ответа. Вопрос риторический.     Всю свою сознательную жизнь ты идёшь к своей цели — твёрдым, уверенным шагом, невзирая на препятствия, с тем, кто будет с тобой до самого конца. Ты знаешь, каково твоё положение; знаешь, чего хочешь; знаешь, кто ты такой. На все эти вопросы ответ уже был найден, а при поступлении новых — вопросы мгновенно переходили в разряды утвердительных предложений. При малейшей неясности, малейшей несостыковке ты кропотливо рыскал в поисках объяснений, средств, которые помогли бы перекрыть источник проблем. Пользуешься всеми имеющимися возможностями, возлагаешь надежды на сильнейших людей — как и в физическом, так и в моральном плане. Ты знаешь, что твоя воля непоколебима. Никто не сможет сломить её, никто. На любой вопрос у тебя всегда будет ответ. Ты абсолютно уверен, что способен изменить ход истории.     И это правда, чёрт побери. Не бессмысленная речь пьяного авангардиста. Но душа, которая знакома лишь с победами.     Почему? Тогда почему так получилось? Что произошло? Что именно он упустил? Как? Банальное «как» — и то не обладает функцией ответа. «Как» здесь не поможет. И ничто не поможет.     Это был главный шанс в его жизни. Такой шанс не каждый получит, не говоря уже о повторной попытке. Захват власти над Вонголой практически законным путём — за исключением одной маленькой детали — Девятого. Сражение — один на один, лицом к лицу, сила к силе. Пламя на Пламя. И проигрыш.     Невозможно описать словами его чувства. Никто не в силах: ни задумчивый властелин слова, ни Провидение, ни он сам. В его силах — лишь ощутить, каково это, быть отнюдь не победителем.     В нём соединились самые страшные грехи: алчность вела его к победе; чревоугодие — жажда мяса, людского — демонстрировало ему все прелести жестокости; отчаяние не позволяло расслабиться; похоть затмевала голову и призывала к жажде власти, как к неудержимому желанию отведать юную женскую плоть; гордость придавала ему веры в себя; зависть чистой вонгольской крови создавала невероятные идеи. А гнев был его самым верным спутником с детства — прокладывал ему дорогу в жизнь, даровал эту самую жизнь. И какое-то робкое существо со светлым сердцем и чистыми глазами погубило его. Разрушило. Уничтожило. Имя Савада Тсунаёши стало для него проклятием — навсегда и останется.     Занзас медленно ступает по особняку элитного отряда убийц. Рядовые перешёптываются, взирая на него с благоговейным трепетом. Им плевать на его проигрыш. Поступивши на службу в Варию, они автоматически определили его своим Крёстным отцом. Видели в нём то, чего никогда не увидят в четырнадцатилетнем сопляке, пусть он хоть нож вонзит в себе сердце. Никогда. Савада Тсунаёши никогда не станет Занзасом. А Занзас никогда не возглавит Вонголу. И все это понимали, и все в этом прекрасно убедились, но молчали. Боялись. Но всё равно были уверены, что способности их босса выдвинут Варию на новый уровень. Но не семью. Не те параллели, не тот характер, не те замыслы. Поэтому рядовые, как бы сбегая от потенциальных ошибок, прячутся в своих маленьких комнатках — коморках, где можно думать без опасений. Занзас слишком страшен.     Его шаги отдают глухим шарканьем, нарочитым спокойствием. Они скрывают его истинное состояние под маской безразличия. Лишь только он имеет право знать свою сущность, свою душу, своё естество. Лишь его тело ощущает вибрацию пульсирующего сердца. Лишь глубокие шрамы на лице ещё могут говорить о каких-то мечтах. Ему больно, было больно и будет больно. Занзас жил с этим всегда. И проживёт до самого конца.     Полы плаща развеваются на ходу, перья слегка колыхаются. Руки сжаты в кулаки настолько, что ногти, стриженные под корень, вонзаются в кожу. Уголки губ расслаблены, взгляд вишнёвых глаз острый и проницательный. В нём нет жалости, скорби или блеска отчаяния. Сегодня там зияет пустота. Он рад, что чувства не смогли взять над ним верх, — это совершенно ни к чему. Нет чувств — нет проблем. Нет ничего.     Он окидывает взглядом большую кедровую дверь, за которой находится спальня его капитана — его женщины — его Дождя — той, которую сейчас ненавидит всеми фибрами души. Прячет руки в карманы, толкает дверь, заходит внутрь. Его накрывает ярким солнечным светом и сиянием изумрудной листвы за окном. Её комната — одно из самых нежных помещений в особняке, с эфемерным видом на уличный пейзаж. Несмотря на боевой характер хозяйки, в комнате всегда уютно, комфортно — дыхание безмятежное, сердцебиение замедляется. Лишь сегодняшний день — исключение. Свет словно давит, в глазах рябит, лоб наливается свинцом. Ему не нравится здесь находиться.     К окну повёрнуто инвалидное кресло, на котором сидит Скуало. В её руках покоится открытая книга со старыми, сладко пахнущими страницами. Скуало и не думает приступать к чтению — она сосредоточенно смотрит на какую-то абстрактную каракулю вверху страницы. Не то клякса, не то закрашенное слово — непонятно. В её глазах полыхает стальной огонёк, в них отражается яркий солнечный блеск.      Занзас подходит к ней, вырывает книгу из рук и рвёт на части — переплёт был мягким, листов немного, это было нетрудно сделать. Скуало продолжает смотреть в одну точку, не обращая внимания на вошедшего, — так будет лучше для них обоих.      — А книга что тебе сделала? — спрашивает, хрипит. Лицо, вдоль которого проходит перевязочная лента, искажается в гримасе — нельзя сказать, чего именно. В этом выражении переплетаются все чувства, что отравляют душу: отчаяние, боль, злость. И ненависть. Ненависть к Занзасу, ненависть к вонгольскому мечнику. Ненависть к себе.      Он молча смотрит на неё, пытается понять, как она — та безбашенная, дикая и чокнутая акула — могла превратиться в это. Столь жалкое, бледное отродье, сплошь и полностью в бинтах. Даже передвигаться самостоятельно не может. Слабачка.      — Меня она бесит. Такой ответ тебя устраивает?     — Наверное.     Скуало должна кричать, срывать свой голос, осыпать его отборным итальянским матом, но ни в коем случае не соглашаться. Скуало стала вакуумом, где нет ничего, абсолютно ничего. Разбитая, со сломанной душой.      — Вы что-то хотели?     Он весьма удивлён, приподнимает брови. Обращение на «вы»? Забавно, они вновь возвращаются к пройденному этапу отношений типа «босс-подчинённый». Осознаёт, в какой они заднице? Видит, к чему приводит выбранный ими путь? Ещё забавнее. Занзас ухмыляется, вцепляясь ладонью в её волосы, сжимает их, тянет на себя. Скуало шипит: из-за действий напарника ей пришлось согнуться, что вызвало боль по всему телу. Он резко дёргает намотанные на руку пряди вверх, наконец-то услышав долгожданный вскрик. Ему хочется её страданий, хочется не быть одиноким в своих потерянных мыслях и ощущениях. Хочется заставить Скуало плакать.      — Хотел. Хочу. И сделаю.     Из кармана достаёт ножницы — специально положил их для этого момента. Она знает, чего он добивается. Она знает, что он этого добьётся. Лезвие ножниц проходит по прядям в его руках — серебристые волосы падают ей на дрожащие пальцы, на пол. Ещё одна прядь. И ещё, пока на лице Занзаса не заскользит улыбка, почти переходящая в откровенный оскал. Красотка. Волосы спутаны, с одной стороны выстрижены до плеч, с другой — всё такие же длинные и блестящие.      Скуало не сопротивляется. Даже мысли такой не возникает. Сердце стучит, бьётся о грудь, верещит от страха, но его никто не слушает.      — Сука. Какая же ты сука, Скуало.     Она грустно улыбается.     — Проиграла какому-то пиздюку. На губах ещё молоко не обсохло; смешон, как клоун. В его возрасте ты была киллером S-класса, рубила всех и вся, побеждала каждого. А сейчас... Что сейчас произошло, Скуало? Почему?!     — Не знаю, босс. Правда, не знаю.     — И я оказался таким же, как и ты. Отдал победу сосунку Саваде. На кого я теперь похож? Как я выгляжу в глазах людей? В твоих глазах?     Молчание. Приглушённый лязг ножниц, падающие локоны на пол. Он смог убить её — заставил её всхлипывать. Щёки горят под напором слёз, изображение рассеянное, голова практически ничего не соображает.      Скуало прекрасно понимает намёки. И то, что случится, она предугадала ровно в тот момент, когда проиграла мальчишке Ямамото. Разве так должно было произойти? Разве сейчас губы должны бессвязно повторять: «Почему»?     — У тебя есть выбор.      — У меня нет выбора, Занзас. И ты это знаешь.     — Не знаю. И сейчас я говорю прямо, Супербия Скуало, — не шутит, серьёзен. — Сейчас тебе предоставляется альтруистическая возможность покинуть ряды Варии. Я лично позабочусь о том, чтобы все данные о тебе как о наёмной убийце были уничтожены, вплоть до последней копии. Помимо этого, на твой счёт в банке каждый месяц будет переводиться весьма приятная сумма денег, на которую ты спокойно сможешь съездить в Милан, скупить все имеющиеся магазины одежды и продавцов в том числе. Я отдам приказ, чтобы никто и никогда не смел посягать на твою жизнь, так как ты автоматически становишься мирным жителем. Мафия, как ты помнишь, гражданских не трогает. И напоследок: ты никогда не знала Занзаса, приёмного сына дона Тимотео, и тем более не вступала с ним в какие-либо связи.      Вторая половина волос достигает уровня плеч. Он убирает ножницы в карман, присаживается на одно колено и внимательно разглядывает её лицо — она не стесняется, плачет. Руки её не слушаются, безостановочно трясутся.     — Альтернатива?     — И её предусмотрели, — щурится. — В этом случае ты остаёшься в Варии на должности капитана, а также Хранителя Дождя. Ты будешь вместе со мной разгребать дерьмо, в котором мы погрязли, не сможешь спать спокойно ещё несколько месяцев подряд, потому что знаешь: сейчас мы лакомый кусок для альянса семей. Ты будешь терпеть все мои выходки, скандалы и крики, ты никогда не услышишь от меня слов «извини» или «спасибо». Ты не посмеешь пожаловаться на судьбу, так как ты сама выбрала этот путь. В глубине души ты будешь выть, как волк, и тебя никто не услышит. Супербия Скуало, — понижает тон, — ты никогда не будешь счастлива в Варии. Ты никогда не будешь счастлива со мной. Ты потеряешь все свои шансы стать человеком, у которого все проблемы заканчиваются поломкой микроволновки. Ты обрекаешь себя на вечный Ад. Ты понимаешь это?     Кивок.     — Тогда решай. Сегодня я прислушаюсь к твоему выбору и не стану возражать.      — Почему?     — Я слишком тебя уважаю.     Скуало неуверенно складывает руки на коленях — они потихоньку перестают дрожать. Улыбка крадётся по её тонким сухим губам. Солнечные лучи, блуждавшие по шее, начинают ласкать лицо, обжигают, делают светящейся почти фарфоровую кожу. Занзас не может оторвать взгляда — она похожа на ангела, его личного ангела-хранителя, и создан ангел только для него. Это ангел, на чьих руках с самого детства блестели алые капли крови; ангел, лишавший жизни, не задумываясь; ангел, что заставил его поверить в преданность, верность, любовь, во что-то большее, — его ангел.      — Врой, ущербный засранец, — она обнажает зубы в диком оскале, — ты реально во мне сомневаешься?     — Нет, но я плавно веду тебя к саморазрушению, — странно, что Занзас это признаёт. Скуало изумлённо глядит на него. — Оно тебе надо?     — Мне — надо. Потому что если кто меня и уничтожит, то это только ты. Другим такая привилегия не дана.     — Я говорил тогда по-другому, — внимательно о чём-то думает, а затем добавляет: — Мусор.     — Но смысл передан правильно, — кивает, берёт его руки — горячие, почти жгущие — в свои — холодные и замёрзшие. Как всегда. Он греет её — она остужает его пыл. Они постоянно производили такой равноценный обмен энергией, теплом, чувствами. Это происходило неосознанно, словно им был необходим источник света, который не позволит сойти с ума.      — Поклянись. Поклянись в своей верности ещё раз.     Глаза сверкают.     — Я клянусь, ублюдок, в том, что последую за тобой. Клянусь в том, что моя преданность будет безграничной. Клянусь в том, что ты... Что просто «ты». «Ты» всегда будет для меня дороже собственной жизни. И во имя своей клятвы я не буду стричь свои волосы ровно до того момента, покуда ты придёшь к своей цели.     Они верят. Верят в это.     — Почему? — извечный вопрос.     — Потому что ты — моё Небо.     Им обоим теплее.