В пределах Небес

XXI

    — Боже мой, Скуало, что ты с собой сделала...     — Хм... Какое знакомое выражение... Дай-ка припомнить, кто же мне его постоянно твердил? А? Не подскажешь, Лошадь?     — Я буду его твердить и через год, и через десять лет. Не забывай об этом.     — Да как уж тут забыть! Дино — властелин потерянных душ, чёрт возьми! Она направит блудную Скуало на путь истинный. Ну да, да, конечно. О карьере священника не думала, случаем? С бородкой бы ходила, мантрами католическими бы зачитывалась, а по вечерам будешь подрабатывать Крёстной Матушкой у своей семьи.     — Ску... Перестань, пожалуйста.     — Врой, вы у меня все в кишках сидите: достали со своими нравоучениями.     — Эй... Ты действительно довольна своей нынешней жизнью?     — Не в моих правилах жаловаться. Но в целом да, довольна. Кроме хлеба с солью, могу позволить себе пиккату и риболитту, сама понимаешь.     — А как у тебя складываются отношения с коллективом? С Занзасом?     — Забавно, что ты выделяешь его из списка варийских придурков.     — По весьма понятным причинам, Ску.     — Врой, захлопнись.     — Хи, покраснела, покраснела!     — Дино, если ты сию же секунду не заткнёшься, я тебя убью. Прямо здесь, в кафе, перед официантами и той милой бабулечкой в красном платьице, что сидит напротив нас.     С губ Дино сорвался заливистый смех. Даже с её стороны это выглядело несколько дико — в последний раз они так хохотали, когда кидались в Занзаса репейниками. Давным-давно, во времена счастливого детства и будучи бешеными подростками. Сейчас она редко могла вдоволь повеселиться: улыбалась — почти всегда, но не чувствовала тепла, исходящего от тела по-настоящему счастливого человека. Крайне тесные связи с Вонголой, тренировка непокорного Облака — Каваллоне Дино чертовски устала, ей срочно требовалась небольшая передышка от законов синдикатов, от обязанностей дона. И от Хибари Кёи, на которого посматривала уже не как учитель на ученика. Пунцовая кожа щёк и рассеянный взгляд выдавал её с потрохами.     — Хорошо, хорошо, — Дино подняла ладони в знак примирения. — Я молчу, — хитро прищурилась, на губах появилась усмешка. — Время молчания закончилось! Теперь я буду говорить всё, что захочу.     — Пользуешься демократией в Евросоюзе?     — Само собой, — Каваллоне посмотрела в меню.     — Ты неисправима, — покачала головой Скуало.     — Хм... Это ж я.     — Вот именно. Это ж ты.     В скором времени к их столику подошёл официант — молодой парень лет двадцати, немного прыщавый, с курчавыми чёрными волосами. Наверное, студент, решила Скуало. Подрабатывает в этом захолустье; наивно полагает, что сразу же срубит большой куш. Все они такие, ребята, которые не связаны с миром мафии. Счастливчики, а сами того не ведают. Живи, как тебе захочется; осуществляй все свои мечты. И хоть у мафиози больше перспектив, денег — их уровень жизни гораздо выше среднего, — они не всегда имеют право выбора. Да и взрослеть приходится гораздо раньше, чем хотелось бы.     Дино, подмигнув официанту, сделала заказ и, словно скромная восьмиклассница, сложила руки на коленях. Скуало фыркнула: паренёк наверняка подумал, будто бы с ним заигрывают. Покраснел до кончиков ушей, немного сгорбил спину. Робеет, наивный. А у Лошади всего лишь хорошее настроение. Официант, достав из кармана рубашки блокнот с ручкой, записал пожелания клиенток: один американо, два кусочка тирамису — для Дино; её собеседница остановилась на крепком чёрном чае без сахара. Через несколько минут Каваллоне радостно поглощала традиционное итальянское лакомство, шаловливо ударяя чайную ложечку о чашку, а Скуало, медленно выпивая чай, наблюдала за ней.                                       — Не жирно ли тебе, голубушка? Ты и так уже лошадь, а то и вовсе коровой станешь, — заметила Супербия.     — Ха, да ты просто завидуешь, что мне не нужно сидеть на этих диетах, как, например, вам, мечникам, — губы Дино, по краям которых расположились маленькие крапинки шоколада, растянулись в широкой улыбке. — Раньше ты обожала сладости.     — Врой, не трави душу.      — Да ладно, вот, съешь кусочек, — она поднесла ложечку с пирожным к губам Скуало. Та брезгливо отвернулась, заставив собеседницу грустно вздохнуть и забыть о предмете, который она держала в руках: ложечка упала на колени Супербии, после чего на её джинсах появилось яркое шоколадное пятно.     — К несчастью, я вынуждена отказаться от столь душераздирающего предложения, — она оставалась абсолютно спокойной: не кричала, не читала неуклюжей подруге нотации. Привыкла. Поэтому с каменным выражением лица приняла из рук Дино кружевной платок и принялась очищать джинсы от пятна. — Ты же понимаешь, как я тебя в душе матерю?     — Эм... У меня не настолько развито воображение.     — Правильно мыслишь.     — Стёрлось хоть? — заволновалась.     — Почти, но небольшой след всё же останется, — она огляделась в поисках туалетной комнаты. — Пойду застираю.     — Погоди, — её резко схватили за руку. Сжали. Обречённо взглянули куда-то вдаль. — Не уходи, пожалуйста.     — Дино, это займёт минут пять, не больше, — удивилась поведению подруги Скуало.      — Нет... Останься. Прошу, — она встретилась с ласковым взглядом ореховых глаз — добрых, искрящихся, нежных. Они всегда говорили правду: за это Дино уважали как и подчинённые, так и друзья.     — Ну... Ты чего это? — осторожно спросила Скуало.     Каваллоне помотала головой, а затем прикусила нижнюю губу.     — Вот скажи, когда мы в последний раз могли нормально поговорить? Когда? Лет пять... семь назад? Честно, я уже и не помню...     — Ты переживаешь из-за этого?     — А ты нет?     — Дура.     — Уж извини, родилась такой... дурой. Дурой, скучающей по единственной подруге, которая меня понимала. Я тебе больше скажу: ты меня чувствовала, Ску. Если бы ты знала, как мне этого не хватает.     — Врой, на тебя влюблённость плохо влияет. Твоя сентиментальность выходит из рамок дозволенного. Хм... А впрочем, ты всегда была соплёй. И мы всегда над этим смеялись.     — А дальше? Мы можем и дальше продолжать смеяться, улыбаться друг другу — быть друзьями, как раньше?      Скуало задумчиво опустила взгляд, проведя кончиками пальцев по покрытию стола. Деревянное, возможно, из дуба, а может, из кедрового дерева, привезённого откуда-нибудь из Америки. Шершавое, обдающее лёгкой прохладой. Под стать её настроению — в кои-то веки безмятежному.     — А почему бы и нет, Каваллоне?     Дино радостно захлопала в ладоши, понимая, что ответ был положительным. Да и вообще она собиралась выкроить субботу, — только для них двоих — где намечены поход в книжный магазин, покупка CD с новым альбомом их любимой группы, фильм ужасов на домашнем кинотеатре и десятки порций ледяного клубничного мороженого. Такая суббота будет незабываема, без сомнений. И почему бы не выбрать субботу уже на этой неделе?     Доедая пирожное, она осознавала, что это наилучшее решение.

XXII

      Молчание.     Напряжение нарастает.     В жилах бурлит кровь, толкающими движениями расходится по всему телу. По коже пробегают мурашки — через открытое окно в помещение влетает холодный ветер. Кости словно покрылись льдом — пробирает насквозь, хочется обхватить себя руками и, пританцовывая, наконец-то согреться.     Нельзя.      Показывать свои слабости, говорить о проблемах — на это наложено табу. Им лично. Поэтому было бы нечестно по отношению к себе нарушать свой же устав.      Занзас не наивный юнец — давным-давно скрыл эту страницу собственной истории. Сейчас он твёрд, упрям и силён, как никогда. Он больше не маленький мальчик с невозможными желаниями — он тот, кто умеет чётко анализировать обстановку, создавать необходимую стратегию и — без жалости, без дрожи в руках — пристреливать какого-нибудь ублюдка к чёртовой матери. Этого статуса ему удалось достичь — достичь неподдельного уважения, верности лиц, которые раньше ни за что бы не примкнули к его рядам. Уничтожил предписанные всем законы — создал свои, новые, более жёсткие и строгие. Законы, которые отсеивают изнеженных, потерянных и с усохшими сердцами.     — Рад, что снова вижу тебя, сынок. Пожалуйста, садись.     Занзасу ласково улыбнулись и приглашающим жестом указали на кресло. Улыбка, мановение руки — из-за этих несложных действий он не мог совладать с собой — чувствовал, что внутри что-то дрожит и выворачивается наизнанку. Казалось, вся его философия о силе и бесстрашии разом сошла на нет. Осталось лишь чувство бесконечной вины. Даже Занзас — даже этот бесчувственный чурбан — боялся.      Он присел на кресло и внимательно посмотрел на доброго старичка, что расположился напротив — с мудрыми блестящими глазами, глубокими морщинами и сухими руками, что когда-то трепали его по волосам. Дон Тимотео был искренне счастлив, что его сын — настоящий сын — сейчас совсем рядом, всего лишь в паре метров от него самого.      — Будешь чай? Кофе?      Резкий отрицательный ответ.     — А я, пожалуй, всё же пригублю чашечку чая. Тем более, Массимо такие вкусные пирожные привёз — таят во рту! — воодушевлённо сказал Девятый, попутно звоня секретарше и прося сделать чай — цейлонский, с тремя ложками сахара. Заодно принести из столовой пирожные. Через пару минут Генриетта — скромная низенькая итальяночка — зашла в кабинет дона с подносом лакомств. Улыбнулась, искренне приветствуя загадочного гостя, однако как только поняла, кто им является, расширила от ужаса глаза и поспешила выйти из помещения. Занзас усмехнулся.     — Забавная штучка.     — Генриетта. Она новенькая, но уже наслышана о тебе и о твоих подвигах.     — Смотрю, образование молодёжи для вас превыше всего, — фыркнул.     — Само собой. Мы же должны предупреждать о тех, с кем не стоит водить дружбу, — блаженно прикрыл глаза, попивая чай из фарфоровой чашки с узором сакуры. Занзаса передёрнуло: с недавних пор у него появилось отвращение ко всему, что так или иначе связано с Японией.      — А ты обо мне лестного мнения, старик.     — Конечно, ты же мой сын.     Повисла тишина, нарушаемая тиканьем часов и хлюпающими звуками.     — Ты можешь не верить мне, Занзас, но я искренне счастлив тебя видеть. Особенно после того... — выбирал нужное слово, — инцидента.     В ладонях Занзаса появилось Пламя, в глазах — злость. Его задели за живое — а раз задели, значит, поплатятся. Однако его резко остановил тот факт, что перед ним сидел его отец. Всё так же улыбался и мило покачивал головой. Хотелось его прикончить, растерзать в клочья, вонзить ему в грудь ладонь и вырвать сердце — но не мог. Больше не мог.     Пламя потухло — пришло долгожданное успокоение.     — Молчу, молчу.     — Не выводи меня из себя, старик. Будь благоразумным.     — Сынок, ты всё равно мне ничего не сделаешь, — в рот Тимотео полетела вишенка, которая красовалась на пирожном в сахарной пудре.     — Ты так в этом уверен? — прищурил глаза.     — Конечно. Иначе ты бы не пришёл ко мне по собственному желанию.     Занзас недовольно скрестил руки на груди, кинул в сторону дона грубый взгляд. Закусил губу. Старик знал его слишком хорошо. Иногда это было выгодно, но в основном создавало проблемы. Как и сейчас — столь позорное чувство, как стыд.     — Не думай, что во мне внезапно заиграла вина, я постригся в монахи и вообще стал божьим одуванчиком.     — Нет, нет, что ты! Иначе я бы испугался за состояние твоего здоровья, — он хохотнул.     — Ха-ха, — парировал Занзас, постепенно приводя мысли в порядок.     Они замолчали. Тимотео, помешивая чай ложечкой, напевал себе под нос «Неаполитанскую тарантеллу», а его сын, чувствующий себя совершенно неуютно в этой идиллии, глядел в одну точку — на золотую ручку отца, которая лежала на краю письменного стола.     И вновь щемит в груди — боль пронзает каждый его участок, безостановочно ноет и кричит куда-то в пустоту. Почему? Что с ним случилось? Из-за чего он так странно реагирует на счастливое лицо отца? Отца ли? Лет до четырнадцати относился к нему с уважением, любил, но никогда не понимал его альтруистических взглядов на жизнь. А затем всё изменилось: изменился окружающий его мир, изменился он сам. Самолично, без чьей-либо помощи. За неприлично малый период — для людей его сорта чрезмерно смешной срок. Но дон Тимотео оставался всё таким же — мудрым, ласковым и любящим своё горе-чадо.      — Занзас, ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, — Девятый первым нарушил тишину. Взгляд был сосредоточен, вонзался в глаза сына и вынуждал его отвечать той же реакцией. — Я действительно был таким плохим отцом?     Занзас резко встал со своего кресла и ударил кулаком по столу собеседника. Тот не шелохнулся: спокойно откусил усыпанную сахаром клубничку от лакомства, словно и не было этого дикого перепада настроения. Спокойный, размеренный смешок.     — Ты знаешь ответ.     Его сын — глупый, наивный сынишка, совсем ещё ребёнок — развернулся и быстрым шагом покинул кабинет, бросив на отца обезумевший взгляд — от страха, отчаяния и грязи в душе.     Двадцать три года, а всё такой же балбес. Дон Тимотео покачал головой и отставил поднос с пирожными в сторону. Загадочно улыбнулся, посмотрев на порог кабинета — откуда лет пятнадцать назад Занзас весело бежал к отцу и бросался его обнимать; откуда недавно сын с такой ненавистью глядел на него.     Он был прав: оба знали ответ. И знали, что дон никогда бы не смог сыграть свою роль плохо.