В пределах Небес

    Это произошло совершенно случайно. Скуало всего лишь возвращалась из кафе после разговора с Дино, растерянная и слегка отстранённая. В такие моменты её взгляд выбирал определённую точку и полностью фиксировался на ней. Глаза становились похожими на два мутно-серых шара, которые и выдавали внутреннюю задумчивость. Подобное случалось крайне редко. В конце концов, она киллер, и малейший проблеск невнимательности может стоить ей тяжко заработанного авторитета, статуса и жизни. Свинцовая пуля, остриё ножа, отравленные дротики — список потенциальных причин смерти был безграничным. Поэтому следовало быть более осторожной, хотя сознание напрочь отказывалось воспринимать реальность. Скуало вздохнула, разминая затёкшие пальцы, и посмотрела по сторонам. Слева, держась за руки, шла парочка влюблённых и мило щебетала о чём-то своём; справа — молодая девушка, которая везла коляску; позади неё недовольная женщина преклонных лет опиралась на палку и проклинала некого продавца овощей. Впереди, на лестнице, прилежащей к миниатюрному дому, хохотала компания молодых людей. По сути, окружающая её картина представляла собой эдакую сицилийскую пастораль. Для полной убедительности не хватало только музыканта-попрошайки и сидящего рядом с ним верного пса. Однако какое-то необъяснимое чувство подсказывало ей, что должно было произойти что-то странное. Что-то изощрённое.      Скуало всегда придерживалась одного закона: каждый пятый человек, который встречается тебе по пути в Италии, так или иначе принадлежит к мафии. Кредо было практически неоспоримым и давало сбои лишь в исключительных случаях. Тем не менее, опровергать его и игнорировать стали бы только неразумные люди. Или те, у кого с рождения отсутствовал инстинкт самосохранения. Вычислить киллера порой было слишком сложно. К слову, мечник Вонголы, этот глупый мальчишка Ямамото, никогда бы не вызвал у неё подозрений. Как оказалось, он был не так прост и заслуживал настоящего уважения. Стереотип о крёстных отцах, а именно о брутальных мужчинах в смокингах, чёрных очках и с пистолетом за пазухой, конечно, имел место быть в действительности. Но крайне редко. Мафиози не были настолько глупы, чтобы демонстрировать каждому своё истинное «я». Но мужчина, стоявший около фруктовый лавки, не оставлял сомнений: он принадлежал к их миру. Каким образом, при каких обстоятельствах — на сей раз информация не имела большой важности. Скуало просто это знала. И чувствовала.     На вид ему было лет пятьдесят. По крайней мере, не больше шестидесяти. Короткие волосы почти полностью поседели; на некогда презентабельном пиджаке виднелось множество заплат; не подходящие к его образу джинсы и чёрные сапоги, которые предназначались для любого времени года, но никак не для лета. Киллер, не киллер — ей должно было быть всё равно. Существовала определённая конвенция взаимоотношений различных мафиозных семей, её отдельных членов, где ясно говорилось, что выдавать и безосновательно подвергать смерти друг друга, — запрещено. Это не было выгодно ни одной стороне, ни другой. По идее, Скуало могла просто пройти мимо него: на этой ноте и закончилось бы их косвенное общение. Но даже находясь от мужчины на расстоянии нескольких десятков метров, она видела его глаза — сочно-голубые, выпученные, с большими зрачками. Такого яркого взгляда она раньше ни у кого не встречала. Или же был один раз, когда-то давно, в далёком прошлом.     Эта неожиданная догадка заставила её остановиться и с неким ужасом ещё раз взглянуть на мужчину. Тот, закусив губу, внимательно отсчитывал нужную сумму денег, держа на плече пакет с фруктами. Впалые скулы, морщинистый лоб, островатые мочки ушей — она помнила его. Помнила каждую деталь его лица и никогда не смогла бы забыть.     Мафия? Нет, он не принадлежал к их миру, совершенно нет. Этот человек был гораздо хуже.     Скуало осторожно подошла к фруктовой лавке и, делая вид, что рассматривает ассортимент предложенного, попутно бросала взгляд на этого человека. У того, как казалось, были проблемы с подсчётом денег: он бубнил себе под нос что-то про забытые дома очки. Соответственно, не мог сориентироваться на точном подсчёте — зрение подводило. Продавец, заметивший новую покупательницу, мгновенно переключился на неё.     — Милая, выбирай, что душе угодно. Фрукты свежие, вкусные, из собственного сада.      — А у Вас... есть... эм... красный грейпфрут? — Она спросила первое, что пришло в голову. Не яблоко, абрикос или апельсин — исключительно красный грейпфрут, который, несмотря на горьковатость, просто обожала. Обычно его цвет напоминал ей о сицилийских закатах. Но сегодня — о предстоящей смерти.     — Конечно! Мужчина вот тоже его спрашивал. Ох, давайте я Вам помогу, что ж Вы с этими деньгами-то мучаетесь, — цокнул продавец, устав от напряжённых, сощуренных глаз первого покупателя. Аккуратно взял деньги из его рук, несколько бумажных купюр положил в карман, а ненужное отдал. — Так-то лучше.      — Дайте один грейпфрут, — произнесла Скуало, разглядывая убирающего в кошелёк сдачу мужчину.       — В смысле, один килограмм? — не понял владелец лавки.     — Нет, одну штуку. — Она нервно защёлкала пальцами, в надежде, что этот человек, с глазами, сияющими флуоресценцией, пока не уйдёт. Такого шанса упускать не хотелось.     Продавец с недовольным выражением лица вручил ей грейпфрут, забрал деньги и с остервенением взглянул на стоящую на прилавке статуэтку буддисткой жабы, которая не приносила тому желанного богатства.      Мужчина, наконец-то справившись с проблемой, медленным шагом побрёл в противоположную от лавки сторону, постепенно заворачивая за угол. Скуало на минуту призадумалась и ухмыльнулась: буквально через пару кварталов должен появиться достаточно тёмный переулок, в который практически никогда не проникает свет. К тому же, скоро и солнце сядет.     Всё складывалось как нельзя лучше.     — Извините, синьор! Подождите, пожалуйста!     Он резко обернулся, прижимая к себе сумку и с недоверием оглядывая девушку.     — Вы что-то хотели?     — Просто вы мне кого-то напоминаете. Мы с вами не встречались? — Напоминал? Нет, черты его лица буквально запечатлелись в её памяти. О них забыть было просто невозможно. А произойди это — она бы перестала быть самой собой, перестала бы жить ради одной-единственной цели.     — Всё возможно, — буркнул тот, отворачиваясь. Скуало несколько раз вдохнула и выдохнула, постаралась успокоиться и не дать волнению накрыть себя с головой. Этого нельзя было допустить, нельзя было позволить чувствам взять верх. Сейчас ей могла помочь лишь хладнокровная, разумная оценка ситуации. И она складывалась явно не в пользу мужчины.     — Вот и я так думаю. Ваши глаза трудно не узнать — они чертовски запоминающиеся.     — Хм, интересная точка зрения. — Он начинал подозревать что-то неладное. А этот человек не такой уж и простой, как она думала. Может, действительно в какой-нибудь мафиозной группировке состоял? Уж слишком хорошо располагает обстановкой.     — Кстати, хотите грейпфрут? — Скуало протянула ему фрукт, в затемнённом переулке который казался чрезмерно устрашающим. До необходимого переулка оставалось метров пять. Как только покажется высокий забор с различного рода граффити — можно начинать действовать. В этом месте частенько ошивались либо готы, либо скинхеды. Поэтому сатанические пентаграммы и записи националистического характера были типичными знаками отличия забора. Это лишь угнетало и без того пугающий вид местности. Девушке это было только на руку.     — Зачем он мне? На моём плече висят два килограмма этих самых грейпфрутов.     — И всё-таки я настаиваю. — Желание осуществить задуманное лишь нарастало и нарастало. Минута, всего лишь минута — и всё. Тогда игра начнётся.     — Ладно. — Он удивлённо взял из её рук грейпфрут и надкусил, предварительно очистив кожуру. По его подбородку скатилась не то рыжая, не то светло-красная струйка мякоти. В темноте она превращалась в багровую линию. Скуало хищно оскалилась.     Несколько капель попало и на ладонь. Мужчина хотел было засунуть руку в карман в поисках платка, однако та была перехвачена фарфоровым и почти светящимся запястьем девушки. Переулок на месте. Забор — тут же. А значит, начало конца.     — Вы что делаете?!     — Вот скажите, синьор, что Вам напоминает этот цвет?     — Да что вы себе позволяете! Я...     — Отвечайте! Живо! — рявкнула она, припечатав мужчину в близстоящую стену. Приблизила своё лицо к его, внимательно заглянула в глаза и в который раз изумилась их яркости.      Тот испуганно поёжился, совершенно не ожидая подобного.     — Я... Подождите... Наверное, солнце. Д-да, именно солнце.     — Солнце, значит, как интересно. — Скуало облизнулась. — А вот мне это напоминает немного другое.      Ради встречи с Дино она сегодня не прикрепила к протезу клинок, однако в целях безопасности прихватила небольшой нож, который спрятала в кармане. Конечно, были предположения, что он ей обязательно пригодится. Но чтобы настолько — увы.     Она приложила остриё ножа к пульсирующей жилке на его шее и оставила на ней разрез. Из него медленно, но отчётливо просочилась багрово-красная струя, падая на ключицы и здоровую ладонь Скуало.     — А вот мне этот цвет напоминает кровь. Особенно в темноте. Вы только гляньте, как они похожи. — Спокойный голос переходил в истерический шёпот. Грань осмысления происходящего постепенно стиралась, сменяясь лишь одним желанием — отомстить.     — Да при чём здесь кровь?! Чего вы от меня хотите? Денег? Отдам я их, отдам! Только опустите нож, пожалуйста! Меня дома ждёт маленькие дочка и сын. Поймите, кроме меня, у них больше никого нет!     — А мне-то что до этого? — зарычала Скуало, схватив мужчину за волосы и приложив его голову о стену. Тот сдавленно замычал, кровь из шеи брызнула с новой силой. — Чем другие дети хуже твоих? Они достойны особой почести, что ли?!      — О чём вы? — Он почти плакал. Готов был вот-вот свалиться на землю, свернуться калачиком и зарыдать, словно маленький-премаленький ребёнок.      — Значит, других детей можно лишать семьи, а своих — нет? У них же только папочка остался, да?! А у тех других больше нет никого! — Голос начинал дрожать, колени подкашивались, к глазам подступали слёзы и делали видимость менее чёткой: всё расплывалось и было неясным. Только его глаза продолжали гореть. — А теперь, тварь, вспоминай: семнадцать лет назад, Венеция и совсем ещё молодая семья Супербия. Ах да, если тебе так будет понятнее: кольцо с рубином, чёртов XIX век. То самое, что ты тогда украл, а затем убил их.     Поначалу мужчина недоверчиво смотрел на неё: даже в такой критической ситуации, видимо, мог соображать. Но лишь краем уха услышав о кольце, он всхлипнул, в его глазах заиграли бешеные огоньки страха. Он сильнее сжался, вплотную прислонившись к стене. Испуг делал своё: позволил быстрее ориентироваться в воспоминаниях и своих дальнейших словах.     — У них была... ты?     — Именно. И поверь, урод, я могу тебя с лёгкостью убить. Ты не смотри на то, что я вроде как женщина. Именно это и усугубляет твоё положение, так как я чертовски люблю пытать своих противников, — зашептала. — Подумать только, впервые в своей жизни я собираюсь прикончить кого-то по собственному желанию, а не по приказу. Так что потрудись сказать, по какой причине ты лишил их жизни. Тебе лучше говорить правду: от этого зависит, какую именно смерть ты получишь.     — Я... я не хотел! Меня вынудили обстоятельства! Всё было с-с-слишком сложно! Моя мать нуждалась в срочной операции, которая стоила просто уйму денег... А потом появился тот человек и предложил мне поработать на него. То, что он из мафии, я понял сразу... Мне нужно было просто ограбить их дом и забрать кольцо, но они как раз там и находились... Я просто не мог поступить иначе!     — Мог! — закричала Скуало, ударяя его в область паха. Тот согнулся пополам и опустился на землю. На этом она останавливаться не собиралась. — У нас совсем не было денег. Только это кольцо... Хотели продать его и наконец-то зажить нормально... Тварь.     Она пнула ногой его бок, отчего тот отчаянно застонал. Из пакета выкатилось несколько жёлто-оранжевых грейпфрутов. Тогда Скуало даже не пожалела, что надела сапоги на каблуках: небрежно поставила ногу на его живот, попробовав перенести центр тяжести на пятку. Мужчина буквально взвыл от боли, уже не скрывая слёз.     А когда-то так плакала и она.     — Я не мог... Мама умирала... Понимаешь? Мама...     Эти слова словно ударили её током. Совсем ещё юная, молоденькая девушка, с белоснежными волосами до плеч, с тонкими и самыми нежными руками, а рядом с ней — улыбающийся, жизнерадостный и честный парень, с любовью прижимающий её к себе. Эти два образа — только это она запомнила о них. Два образа, что запечатлелись на одной-единственной фотографии.      Скуало знала, что родилась, когда Фелиции было семнадцать лет, а Каллисто — восемнадцать. Столь юный возраст и уже ребёнок — из-за этого они становились постоянными объектами осуждения и примерами безответственности. На деле же всё было по-другому. Как только Фелиция забеременела, Каллисто не сбежал, не бросил её: наоборот, был чертовски счастлив от осознания того, что их чувство в прямом смысле слов приносит плоды. У Скуало не было дорогих игрушек и импортной одежды — зато с ней всегда жили забота, любовь и ласка. Молодой человек заочно учился в университете и одновременно подрабатывал сразу же в нескольких местах, пока его девушка — а вскоре и жена — ухаживала за дочкой. Она даже не успела закончить школу: весть о беременности дошла и до директора, когда та практически отучилась весь одиннадцатый класс. Фелицию выгнали, и не пробуя войти в её положение, а Каллисто — чуть было не исключили из университета. К радости, ему повезло больше: заведующий кафедрой оказался человеком понимающим и даже договорился с ректором о повышении тому стипендии. В конце концов, жизнь постепенно стабилизировалась и, хоть и неброско, они жили и были счастливы. Вплоть до появления в их жизни этого человека.     — Нас бросил отец, когда я даже не родился... — Он откашлялся кровью. — А она растила меня, несмотря ни на что. Я не мог её оставить умирать.      Скуало на минуту замерла, внимательно вглядываясь в его лицо — напуганное, отчаявшееся и, к её сожалению, слишком честное. Он не врал: при другом стечении обстоятельств этот человек вёл бы другой разговор. Более наигранный, более смелый. Это означало бы, что мужчина её не боялся. Но, как известно, критические ситуации вынуждают людей говорить правду и ничего, кроме правды.     — Да пошёл ты. — Нож выпал из рук в опасной близости с его лицом. Она брезгливо перешагнула через него, напоследок надавив каблуком на грудную клетку и удаляясь восвояси.     Подохнет он там, не подохнет — жизнь его накажет сполна. Почему-то в этом Супербия была уверена на сто процентов.     Она не станет его убивать — слишком высокая честь для такого жалкого существа, как он. Губить чью-то жизнь ради продолжения другой — быть может, благородно, когда дело не касается собственной семьи. Или же тебя самого.     Скуало покинула переулок, пройдя несколько кварталов, вновь подошла к почти что закрывавшейся фруктовой лавке и на сей раз порадовала продавца покупкой двух килограммов грейпфрутов.     Её мама их тоже любила. И верила, что в будущем дочь будет поступать правильно.     Она не ошиблась.