В пределах Небес

    Отношениям босса и его Правой руки не следует заходить так далеко. Босс не должен вдавливать тело своей Правой руки в стенку, не должен обдавать её шею горячим дыханием, от чего бегут мурашки по коже. Он не должен прикасаться к ней с таким трепетом — с такой страстью. Не должен забираться рукой под её кофту и проводить кончиками пальцев по выпирающим позвонкам. Он не должен стоять так близко, не должен. Правая рука не должна выдыхать в ответ, прикусывая язык, чтобы не застонать. Она не должна прижиматься к нему и обхватывать его плечи. Не должна пренебрегать своим статусом — глупо улыбаться, рассеянно смотря в его глаза. Не должна позволять ему ничего лишнего.     Однако в их случае фразы «не должен» и «не должна» давным-давно потеряли свою актуальность. Это становилось не просто выражением себя и своих чувств — превращалось в необходимость, без которой невозможно было представить хотя бы один день. Никто из них не помнил, когда случился этот переломный момент, — когда оба перестали видеть друг в друге коллег по работе. И любовниками их не назовёшь, и к друзьям не отнести. Что-то непередаваемое, словно абстрактный сюрреализм Сальвадора Дали: истинное отношение друг к другу — как к картине — понимали лишь они сами.               Это было прекрасно.        Тёплые губы — на холодных ключицах. От них невозможно оторваться: хочется чувствовать их прохладу снова и снова, постоянно, не переставая. От них исходит аромат нечто лёгкого, свежего: словно ветер, который ударяет по носу чем-то зимним, покрытым снегом и еловыми иголками.      Он хотел её — она это чувствовала. И против ничего не имела. Линия их поведения обрывалась именно на желании — её прижимали к себе, ему безоговорочно отдавались.       — Эй, женщина, я хочу...     Знала — понимала. Одно слово — в реальности наступит когнитивный диссонанс — бешеный, доступный только им двоим.     — ...стриптиз.     Скуало резко отстранилась, недоверчиво посмотрев на него.     — Чего?     — Повторяю: стриптиз.       Захлопала ресницами.     — Милый мой... Родненький... Солнышко... Ты обо что ебанулся?     — Негоже так выражаться приличным леди, мусор, — фыркнул Занзас. В его глазах танцевали маленькие рубиновые бесы, которые затеяли что-то нехорошее, парадоксальное.      — Врой, какое к чёрту приличие, босс?! Какой к чёрту стриптиз? — она поморгала пару раз, протёрла глаза, помотала головой, однако образ наглого и подозрительно довольного Занзаса всё ещё маячил перед ней. Значит, не показалось. Этот придурок реально рухнул откуда-то с Плутона.     — Во-первых, не «к чёрту», а ко мне. А во-вторых, стриптиз как стриптиз: с шестом, в каком-нибудь эротическом костюмчике и кружевном нижнем белье. Всё по стандартному сценарию. Классика.      — Ты что, серьёзно?     — Нет, любимая, что ты! Я, двадцатичетырёхлетний девственник, храню свою драгоценную невинность для твоего юного бутона, да и вообще божий одуванчик, который выращивает землянику, трезвенник и активный участник «Гринписа».     — Тебя несёт.     — А тебя всё ещё никак не вынесло! — он начинал злиться. — Я хочу стриптиз. В твоём исполнении. Возражения не-при-ни-ма-ю-тся.     И началось.     Скуало, человеку с весьма неплохой грацией, но полнейшим отсутствием пластики, за два дня — максимальный срок её экспресс-обучения, данного Занзасом, — требовалось изучить понятие стрип-танцев и с чем их, собственно, едят. Явно не с робостью и неуверенностью, но эффектностью и страстью. Она, по своей сути, никогда не была стеснительным человеком: слишком резкая, в определённые моменты грубая. Но соблазнительности — то, чем обязан обладать каждый, независимо от пола — в ней не наблюдалось. Зажатой она была лишь в одном случае: когда дело касалось постели и обнажённости. К примеру, не могла устроить дефиле для Занзаса в одном нижнем белье. Начинала язвить, кидаться броскими словами — робела, хоть и несколько своеобразно. А тут ещё и босс подкинул пищи для излишней нервозности — стриптиза он, видите ли, захотел. И извращенцем его назвать нельзя: склонность к дикости являлась обоюдной — проявлялась, правда, по-разному. Его стилем доминирования стал принцип: «Бери всё, сразу, полностью», её — «Подстраивайся в процессе». Теперь Занзас решил поменяться ролями: она — первая проявляет инициативу, он — делает выводы, разрабатывает свою тактику наступления и только тогда действует.     Музыку для танца найти было проще всего. Следовало вбить несколько ключевых слов в поисковую строку браузера — на экране мгновенно возникла тысяча сайтов с предложенной тематикой. Некоторые композиции были в джазовой обработке, некоторые — в рокерской. Выбор остановился на кавере знаменитой «Порочной любви»* в исполнении Мэрилина Мэнсона. Немного сумбурная, витиеватая, но Занзасу точно должно было понравиться.     С костюмом было сложнее: в различных Интернет-магазинах — а также картах реальных магазинов Италии — оказался слишком большой, отвратительно пошлый ассортимент, в котором даже изюминки не находилось. В конце концов, её более или менее устроил костюм горничной: с чепчиком, чёрно-белым кружевном платьицем и телесными чулками. Костюм продавался совсем неподалёку, не отличался особой броскостью: его можно было приобрести в магазине карнавальных нарядов. Рано-рано утром, когда элитный отряд убийц ещё посапывал в своих кроватках, она выскользнула из особняка и направилась в город, за проклятым костюмом. Владелец карнавальной лавки был ранней пташкой, поэтому магазин открывался очень рано. Таким образом, приход странной клиентки в шесть часов утра не вызвал у него никаких подозрений. Это его даже позабавило: она тряслась, как четырёхлетний малыш на приёме у зубного врача, и неуверенно бубнила себе под нос что-то нечленораздельное. «Кос...» «Костюм...» «Стюм». То есть, как он в конце концов понял, костюм. Ей потребовалось немного времени, чтобы отыскать желаемый наряд, тыкнуть в него пальцем и расплатиться на кассе. А владелец в который раз умилился любви нынешних молодых людей к венецианским маскарадам. Наивный.     С самым главным — танцем — Скуало не спешила. Более того, обязалась пустить это на самотёк: будь, что будет. Она, прежде всего, воин, борец, а не танцовщица. Хотя, казалось, Занзас в этом сомневался.     Он действительно ждал не больше двух дней. Однако не сразу приступил к получению зрелища: Скуало, мягко говоря, удивилась, когда он приказал ей садиться в белый «Infinity» — джип, любимец Занзаса — и, сев на место водителя, повёз её в незнакомом направлении. Вопросов она не задавала: себе дороже. Были, конечно, предположения, что он арендовал какой-нибудь клуб или помещение, но поблизости не маячило ни одного центра развлечений. Они ехали по дороге исключительно культурного района, с жилыми домами, университетами и театрами искусств.      В определённый момент она поняла, что знает эти места. Университет Ла Сапиенца; продуктовый магазин, где они с офицерским составом Варии закупались едой, а иногда и просто голодали, словно обычные студенты; наконец, их квартирный дом, в котором он, она, Луссурия, Бельфегор и Леви жили целых пять лет. Место, в котором они и в карты рубились, и планы обдумывали, и просто разговаривали о жизни.     Машина припарковалась рядом с тротуаром, между «пикапом» семидесятых годов и новеньким «Audi». Стоял поздний вечер, где-то одиннадцать часов, небо было тёмно-синим и скрывало от посторонних глаз необычную парочку молодых людей: похабно ухмыляющегося мужчину и слегка растерянную женщину.        В ушах звенело клацанье ключей; перед глазами маячило несколько дверей, бутылка красного вина и резкий взгляд Занзаса. Знакомый зал с бежевыми стенами и кожаными диванами, бокалы с налитым вином и несколько тарелок с фруктами: этот урод уже успел здесь побывать. Он вальяжно разлёгся на диване, продолжая улыбаться. Пальцами правой ладони подпёр висок, скрестил ноги и закинул их на подлокотник. В руке — бокал, в глазах — вызов. Он был готов. Теперь её очередь.     — Занзас, ты мудак.     — Как вам угодно, синьорина, — поднёс к губам бокал и отпил немного вина.     Эта ситуация напоминала ей бульварный роман о любви — дешёвый, написанный графоманом и не представляющий никакой литературной ценности. Всё складывалось так, что главной героиней этого самого романа была она, Скуало. Ей это совершенно не нравилось.     В зале, рядом с диваном, стоял относительно новый магнитофон: с функциями, которыми, по сути, даже не знали как пользоваться, и USB-разъёмом — тем, что сейчас необходимо. В него вставили флэшку, на которой была записана одна-единственная песня — та самая «Порочная любовь».     Скуало держалась крайне неуверенно. Когда наступил проигрыш, ей нужно было снять лёгкий осенний плащ на пуговицах, верхний элемент одежды, однако пальцы дрожали и лишь цеплялись за кожаную ткань плаща. Момент неловкости вызвал у Занзаса смешок: не каждый день видишь, как суровый капитан Варии смущается и густо краснеет. 

Иногда я чувствую, что должен* Бежать; что должен Скрыться От боли, оставленной тобой в моём сердце. Наша любовь, которую мы разделяем, Кажется, ведёт в никуда. И я потерял свет, Я не знаю покоя и не сплю по ночам.

      Снять плащ она смогла только с четвёртой попытки, когда заканчивался первый куплет. Смешки со стороны босса мгновенно прекратились: он удивлённо изогнул бровь, рассматривая неожиданный наряд своей пассии. Заодно понимая, что его выбор женщин был абсолютно безупречен.     Скуало постаралась плавно провести рукой по волосам, затянутым в тугой конский хвост. Движение получилось неуклюжим, однако что-то внутри Занзаса оборвалось. Что-то заставляло его не отрываясь следить за этим непонятным существом в костюме горничной, впитывая в себя каждый взмах ресниц, каждый изгиб тонкого запястья. Это не грация — отнюдь. Это нечто такое, что проецируется лишь на ней — исключительно его женщине.   

Когда-то я бежал к тебе, Теперь я убегу от тебя, От этой порочной любви, которую ты дала. А я отдал отдал тебе всё, что только может отдать мужчина, Возьми мои слёзы, и это ещё не всё. Порочная любовь... Порочная любовь.

    Она была без обуви. В одних чулках телесного цвета, на которых виднелась тёмная сеточка. Скуало и не думала танцевать: она и так полностью захватила внимание Занзаса, цель давно достигнута. Главное — двигаться как можно плавнее, буквально впиваясь глазами в босса, иногда дотрагиваться до него. Реакция на прикосновения друг друга всегда была обоюдной: сердце в груди начинало взрываться, появлялась необходимость срочно удержать свой катализатор безумия, не дать ему вырваться. Продолжить начатое — зайти далеко-далеко, наплевав на всё.     Чулок с одной ноги она сняла, когда подогнула колено и, схватив носок чулка, обнажила первую ногу. Вторая была поставлена на живот лежащего Занзаса, который перестал понимать всё происходящее вокруг. В глазах сверкал пространный блеск, он провёл рукой по чулку — гладкость нагой кожи была в сто раз притягательнее — и самолично избавил ногу от ненужной ткани.     С волос небрежно убрали чепчик — обрамлённый белыми пёрышками, словно предназначался для костюма маленькой принцессы. Столь же смешно, сколь и вызывающе. Притягательно. На шею упало несколько прядей платиновых волос. Растрёпанная, с приоткрытым ртом, краснеющая — его нагло завлекали; он забывал, что значит «сохранять терпение».  

Теперь я знаю, что мне нужно Бежать; что мне нужно Скрыться. Ты больше не нуждаешься в этом — В том, чтобы следовать правилам. Ты нуждаешься в чьих-то крепких объятиях. И думаешь, что любовь — это молитва. Однако извини, но я не стану тебе потакать.

    Более уверенно, резво. Обнажила зубы в своём привычном оскале — чувствовала власть, которую могла вынести лишь она — никто более не посмел бы так открыто издеваться над грозным боссом Варии. Ей это позволялось — более того, поощрялось блестящими глазами начальства. К его губам всё реже подносился бокал с вином — стекло мешало полному обзору на эту чокнутую бабу. Бабу, которая с раннего детства сводила его с ума. Во всех смыслах.   

Когда-то я бежал к тебе, Теперь я убегу от тебя, От этой порочной любви, которую ты дала. А я отдал отдал тебе всё, что только может отдать мужчина, Возьми мои слёзы, и это ещё не всё. Порочная любовь... Порочная любовь.

    Её талию обтягивало чёрное платье чуть выше колен, с оборками и кружевным белоснежным фартуком. Сидело на ней отлично: с такой тощей фигурой, как у неё, трудно было подобрать подходящую одежду. Ни округлых бедёр, ни пышной груди: угловатое тело с острыми плечами, — единственное тело, которое грело, греет и будет греть его постель. Поначалу костюм ему нравился, затем — начал откровенно раздражать: без него ей было бы гораздо лучше. Во много-много раз. Эту мысль  высказали вслух, в более повелительной и грубой форме: «Разденься». Говорят, женщинам нравятся речь, богатая эпитетами, однако эта синьорина предпочитала резкие слова, схожие с приказами. Скуало, будто сама возненавидела свой костюм, поспешила его снять и отбросить в сторону. Достал. Пришёл её черёд доставать — на сей раз эту пафосную тушку на диване.     Было в ней что-то и от женщины: она обожала кружевное бельё чистого угольного цвета. В контраст с почти прозрачной кожей это смотрелось нереально, неестественно — и от того цепляло, не разрешая перевести взгляд в другую сторону. Под действием томных движений, волос, покачивающихся им в такт, его начинало трясти. Руки окоченели, на губах появилась сухость — приходилось постоянно их облизывать. Утолить жажду бокалом вина, которая появилась совсем внезапно, как-то не приходило в голову. А тело Скуало постепенно обнажалось от лишних элементов.       

Не прикасайся ко мне, пожалуйста. Я не могу вынести твоих дразнящих поступков.

         А она, сучка, прикасалась, проводя ладонью по его подбородку, — заставляя смотреть только на себя. На открытую грудь, молочную грудь, обнажённую грудь, тонкие руки, глаза, губы. Всё перемешивалось, сортировалось в абстрактном порядке — как в калейдоскопе. В нём ломалась какая-то часть души, ломалась долго, мучительно, а когда Скуало села на его живот, раздвигая ноги, он понял, что ему необходимо срочно записаться на приём к психологу.      

Я люблю тебя, пускай ты и причинила мне сильную боль,  Теперь я соберу вещи и уйду. Порочная любовь, порочная любовь. Прикоснись ко мне, детка, порочная любовь. Прикоснись ко мне, детка, порочная любовь. Прикоснись ко мне, детка, порочная любовь.

    Голос певца чертовски бесил, но смысл слов сроднился с его подсознательным уровнем. Да, Скуало, прикоснись к нему, дотронься до него — покажи всю суть порочной любви. Научи его этому искусству. Забудь о том, что кроме вас, в мире есть что-то ещё. Какая разница?     Её и не было.     Были лишь Он, Она и Инстинкт Зависимости друг от друга. 

Когда-то я бежал к тебе, Теперь я убегу от тебя, От этой порочной любви, которую ты дала. А я отдал отдал тебе всё, что только может отдать мужчина, Возьми мои слёзы, и это ещё не всё. Порочная любовь... Порочная любовь. Порочная любовь. Порочная любовь.

    Песня звучала один-единственный раз. Этого хватило, чтобы сойти, сбежать и спрыгнуть с ума окончательно.      Вскоре робость пропала. Тому были весьма веские причины. __________________________________________________________ * Marilyn Manson — Tainted Love (перевод)