В пределах Небес

IX

    Люди частенько скрывают друг от друга правду — своеобразный и — увы — типичный закон жизни. Однако он имеет непосредственное продолжение: чем значительнее истина, тем она больнее резанёт ножом по сердцу. Поэтому многие и считают, что неведение — лучшее, что может произойти с человеком. Чего-то не знаешь — идиот, тебе же проще, значительно проще.       Занзас отреагировал достаточно предсказуемо: ударил кулаком по несчастному столу, попутно сваливая с него документы, стаканы с ручками и телефонную трубку.      Он не должен был этого знать. С ним вообще не могло такого произойти. И одна чёртова тетрадка, один чёртов листок, всего лишь пару чёртовых слов — всё изменилось.       — Старик… обманщик... Значит, не родной сын? — он впервые за всю свою жизнь понял, каково это — впасть в отчаяние. Занзас всегда презирал жалость: считал это проявлением слабости в чистом виде. А сейчас он и сам нуждался в ней, пусть и не признавал.      Было больно. Голод, нытьё недавно полученного синяка, даже дыхание — все физиологические процессы были подавлены внезапным скрежетом на душе.  И презрением, процент которого достиг критического уровня в сознании.     Тимотео — не отец. Его жена — ему не мать. А значит, они приютили Занзаса чисто из жалости. Занзас смог прийти только к такому выводу. Других альтернатив и вариантов развития событий не наблюдалось. Любил ли старик его хотя бы немного? Или же относился как к маленькой блошке? По крайней мере, синьора Вонгола считала именно так. Это он знал не понаслышке: презрительное фырканье, косые взгляды и наглядно проявляющаяся неприязнь наводила на определённые мысли. Она и Скуало-то недолюбливала, а этот фактор усугублял положение ещё в несколько раз.      В тот день он впервые попробовал алкоголь, обжигающую жидкость из бутылки с дорогим коньяком. Впивался в нос тяжёлым, резким запахом, заставлял горло гореть, но позволял забыться. Уйти из этого мира на какое-то время, уйти от проблем — no regret, как говорится. Само собой, сбежать от проблем — не выход. Они, твари, всё равно настигнут тебя. Зато сейчас ему стало легче. Гораздо легче.     С тех пор алкоголь стал его верным другом по жизни.

X

    Она не могла просто сидеть и наблюдать наблюдать за его состоянием. Занзас ухитрялся приходить в школу, напиваясь чуть ли не потери сознания, и храбро доказывать, что он бодр, словно сицилийский огурец. Скорее, как инфузория туфелька в растворе серной кислоты.      Он обладал удивительным даром — врать настолько хорошо, что ему мог поверить даже самый искушённый жизнью человек. Однако со Скуало этот трюк не прокатывал: она слишком хорошо его знала. Супербия видела Занзаса насквозь.      Сплин. Чёртов сплин. Скуало знала, почему он довёл себя до подобной психоделии. Не отходила от него ни на шаг, заботилась и всегда держала за руку. Ей даже приходилось застёгивать молнию на его куртке и пару раз кормить с ложки. А ему было просто на всё плевать. Абсолютная апатия: ни есть, ни спать не хотелось. Была лишь потребность в алкоголе, не более того.     Она волновалась за него. Переживания, истлевшие серым дымом сигарет, превратились в навязчивую идею. Видеть его пустые глаза; знать, что в них потух извечный дерзкий огонёк, — невыносимо. Радостно ему — радостно ей. Грустно ему — грустно и ей. Закон жизни Скуало, её кредо — чёртов девиз, творивший с ней сверхъестественные вещи.      Что-то осталось и прежним: Занзас бросался в неё стаканами, матерился и постоянно находился в раздражении. Грубиян, невежа да и просто хамло — и почему её так тянуло к этому человеку? Сама она вообще не признавала в себе девушку. Соответственно, такое понятие, как слащаво-нежные порывы романтики, было ей абсолютно чуждо. Но эта зависимость — иногда Скуало мечтала задушить себя собственной подушкой, лишь бы не признавать этого факта — вцепилась в кожу, проникла в сердце и достигла души. Чувства оставались чувствами, а константа — константой.        Она знала: придурка — родного придурка — нужно было срочно вытаскивать из этого дерьма.     Занзас, в свою очередь, полностью отключился от окружающего мира. Все попытки Скуало хоть как-то подбодрить его он игнорировал, хоть и замечал.      Он понимал, что это было тотальное поражение. Самое гнусное, какое себе только можно представить, — моральное, разрывающее весь внутренний устрой. Но принять его, как таковое, Занзас не мог — не имел права. Иначе он изменил бы самому себе: своим стереотипам, принципам и сердцу.     Срывался, кричал и в глубине души страдал. Скуало и не думала винить его в подобном поведении — у них обоих было не то состояние, чтобы приписывать друг другу все смертные грехи. А хотелось. Занзас вёл себя, словно капризный избалованный ребёнок, — эгоистично и непредсказуемо. Она и сама поддавалась чёртовой меланхолии. В те дни к её губам была впервые поднесена сигарета — тонкая, с едко пахнущим табаком. Предупреждающие волны кашля не подействовали на Скуало совершенно: глаза слезились от клубов дыма, в груди щемило, — а ей всё равно.     Она в очередной раз подтвердила свою гипотезу об этой глупой тенденции. Радостно ему — радостно ей. Грустно ему — грустно ей. Пьёт он — и ей можно нарушить нормы общества.     «Врой, мне всего тринадцать, а я уже курю, — подумала тогда Скуало, взглянув на бычок очередной сигареты. В другой руке маячила третья упаковка табачного изделия за день. — Ладно… плевать. Лишь бы этот идиот поскорее очухался».     Тогда её взгляд остановился на трубке мобильника — простенького, старенького телефончика, без наворотов и гаджетов современных технологий. Однако в нём она увидела объект, который, быть может, поможет ей найти Занзаса: он не появлялся в школе со вчерашнего дня.      Опция «SMS», папка «Входящие» и предоставленный ассортимент итальянских букв. Пальцы стали лихорадочно набирать текст сообщения. Но что-то было не так.     Скуало в этом не сомневалась.