Quattro
29 декабря 2017 г., 23:38
Ira
Раньше сжигали ведьм, сжигали недопонятых изобретателей. Ты меня ненавидишь за неизвестно какие грехи, ты живешь по собственной Библии, в которой преступлениями считаются обыкновенные потребности и любовь, слишком сильная, чтобы ты была способна её понять. Но это мой ад, и я устанавливаю здесь правила. Мне плевать, насколько тебе это не нравится — ближайший час ты будешь подчиняться лишь моей конституции. Odesza ft. Zyra — It's Only (LuQuS Remix)
Оказывается, на сигаретах удобно писать тонкими стержнями гелевых ручек. Выводить хотя бы мизерные буковки, а затем затягиваться до треска в лёгких, чтоб смерть словами оседала внутри. Но лёгкие не выдерживают столько дерьма, поэтому многие сигареты остаются лежать в коробке на кухне исписанными — на когда-нибудь. В любом случае чувства зависают, поезд никуда больше не трогается, поэтому без разницы, какие слова выкуривать. Иногда они вообще оказываются полностью испорчены — редкие белые полосы на чёрном фоне из гелевой ручки. Впрочем, коробка и пополняется-то быстрее, чем Юнги успевает хоть с одной покончить; это просто антидепрессант — он свой для каждого. В лишний раз Юнги старается на них не смотреть, потому что: «Так же». Так же ли тебе больно, как мне? «Если ты не знал». Если ты не знал, то мне тоже бывает обидно. (Я человек. Жаль, что ты не догадывался.) «Если». Если ты тоже меня ненавидишь, то я победил. Если ты это отрицаешь, то тем более. «Больно». Больно. Ты знаешь, что такое боль? Это когда вселенная не награждает тебя талантом через сутки забывать тех, кому клянёшься в вечном и великом. Зацепив взглядом одну из кучи сигарет, Юнги, выудив её из коробки, разглядывает крошечную надпись. «Прости». Тяжело жить по чужим правилам и принимать чужие принципы, но это слово здесь не используют. Сломанная надвое сигарета летит в мусорный бак. На следующей чистой он обязательно нацарапает «Ты». Ты сам во всём виноват. — Сорри нот сорри, блять.- - -
Под кожей не огонь, а кислота — в устрашающей тишине, без треска она уничтожает, уродует все преграды. И всё ещё больно, просто кровоточащая рана накрыта пластырем. По ночам всё ещё хочется пробить себе грудь кулаком, лишь бы там больше не болело. Если бабочки всегда такие же, какая и любовь, то ясно, почему во рту постоянно металлический привкус: вместо крыльев у этих внутренних существ оказались удивительно тонкие лезвия. Они кромсают внутренние органы и оставляют после себя просто месиво крови и мяса. Фраза «моя жизнь — это беспорядок» тогда приобретает совсем новые тона и играет чем-то аморальным. Но на его месте должен быть Тэхён. Совсем не справедливо, что он ходит по той же земле, дышит тем же воздухом и продолжает жить так же, как раньше. Несправедливо, что можно разъебать кому-то башню и исчезнуть, оставив сумасшествие в подарок. Не Юнги должен молить о пощаде у собственного разума. На его месте всегда должен был быть Тэхён. Юнги и правда не отказался бы от такого сюжета, и извиняться незачем. Здесь это не принято. Он хочет разорвать в клочья тэхёново сердце, потому что собственное жжет, он хочет прожечь Тэхёну кожу сигаретой с надписью «Думаешь»: думаешь, мне легко? А потом лично обработать это уродство, целовать запястья, целовать ладони, целовать Тэхёна, целовать, целовать, целовать его, чтобы он задохнулся, всегда принадлежал одному лишь порту — он самое любимое горе, он логически не может быть чьим-то счастьем. Юнги — глупый мальчишка, он опускает сломанные стоп-краны в поездах, отходящих от перрона. Это бороздит ему сердце глубже, чем Тэхён думает. Глубже, чем Тэхён вообще способен прочувствовать. Опустив голову, не успев отдышаться, Юнги наспех выхватывает из пенала первую попавшуюся ручку и расписывает её на ладони, после сразу скуривает сигарету с надписью «Нельзя». Нельзя просто втоптать в землю моё сердце.- - -
Люминесцентные лампы слепят, как на столе у хирурга, пока ему наспех зашивают глубокие змеи-царапины вдоль всей груди. Каждый шрам Юнги подолгу разглядывает в зеркало — он помнит причину появления каждого, поэтому его тело — это целая карта, сокровище, библиотека неизданных книг. Костями тоже можно порезаться. После долгих суток голода и боли лицо осунулось, пропали последние следы огня в глазах. На бежевый ковролин их спальни, который так любил Тэхён, стекает кровь с ладоней — там глубокие порезы от зеркала: Юнги так хотел исчезнуть за его гладью, но перестарался. Или выбрал не тот портал. Может, там просто ничего нет — только кровь на руках цветёт за попытку побега. Этот мир ограничен границей-проволокой под смертельным напряжением. Но Юнги не привыкать: вся его кожа — наэлектризованное поле, и от каждого движения волны расходятся по всему телу, словно всю полученную энергию тело передало самому себе и впитало. У Тэхёна ловкие пальцы, прямоугольная улыбка, морщинки под глазами, привычка морщить нос при смехе, несколько родинок на лице — такие тёплые, что паутина на руках попросту тает, и ключ сам вставляется в наручники и проворачивается дважды. А потом так же легко защёлкивается снова. Бесплатный сыр лишь в мышеловках, пришло время платить. Если посадить рядом настоящего Тэхёна, то он не выслушает и одной страницы хотя бы единственного из десятков миновских блокнотов. Однажды Юнги находит ещё не разорванное фото. Что ж, Ким смотрит на него из рамки и беспрекословно выслушивает абсолютно всё. — За что я вынужден держать тебя в своей голове? Если бы я мог знать. За что я один переживаю боль, которая должна была разделиться между двумя? Ты бы знал, как это больно. Ты бы знал, как режутся эти блядские шипы, которые ты забыл в моём сердце. Юнги почти слышит тэхёнов смех. Рамка улетает в стену и разбивается вдребезги, разбрызгивая осколки по всей гостиной. (He'll carelessly cut you and laugh while you're bleeding.) Фотографии летят с полок как невесомые, потому что даже грохот рамок об пол и шум разбивающегося стекла заглушены бьющимся в ушах пульсом. На босых ногах больше крови, чем живых участков, и светлый ламинат остаётся заляпан и безнадёжно испорчен. Краснота засыхает в самых крохотных щелях. С каждой фотографией бумага становится всё тоньше — как иначе объяснить, что рвётся легче и легче? Улыбки с Его лица, тёплые взгляды и самые любимые руки становятся горой мусора на полу. Но здесь принято делать свалки и поуродливей из самых ценных обещаний, поэтому всё в порядке. Тэхён требует соответствия непонятно каким стандартам. Тэхён требует исправиться. Тэхён требует вмиг излечиться от паники и потакать каждому слову, окружить условиями из идеальной вселенной. Проблема в том, что он сказочник, фантаст, иначе ничем не объяснить мечты о таком великом. Ты. Ты знал, на что идешь. Я. Я никогда и не был нормальным. Остаётся задуматься лишь об одном: был ли сам Ким Тэхён адекватным? Насколько он сам соответствует собственным требованиям? Прыгает ли так же через голову, пытаясь достичь планки, которую самостоятельно задрал до небес? И ещё о кое-чем. Любил ли он вообще когда-то? Эта осень выдаётся по-особенному холодной; возможно, самой холодной из всех, что случалось пережить. Оставив осколки на полу, Юнги уходит в ванную, где выкручивает кран до упора. И кожа снова малиновая, и снова стоит завеса тяжёлого влажного воздуха. Блокноты с тысячами посвящений уже порваны. Осталось только смыть все его поцелуи. Для Тэхёна это слишком. Тэхён не привык пропускать через себя боль — он больше любит её дарить. «В отличие от тебя». — В отличие от тебя, у кого-то правда есть сердце. Вода как будто так и не вытекает из ушей, потому что мир доносится до него приглушёнными звуками. Он всё ещё видим лишь в померкших тонах. Я с нетерпением жду следующей жизни, потому что анонсы интересные. Я становлюсь тем, кто уходит. Ты остаёшься тем, кто разбит.- - -
Только высосав из лета все силы, осень вступает в свои права, и деревья начинают медленно умирать. Вместе с летом в Юнги погибает что-то своё, рассеивается что-то гнилое, плавятся иглы. Закипает что-то новое — и это нельзя назвать жизнью, но как минимум это и не смертельные пары. Как минимум своё существование он за Тэхёна не отдаст. Даже в него вгрызётся зубами. Он толкает дверь, и запах чужих — пустых — сигарет, смешиваясь с холодным воздухом, бьет в лицо. Снова солнце, взгляды, смех и сладкая вата в детских руках. Там, среди живых, Юнги улыбается и убеждает всех на свете: ему абсолютно плевать. Он разрывает все фото и нарушает собственный принцип — лжёт, — говоря всем, что ночью всё было потрясающе. Этой ночью он вовсе не долбился головой о стену (лоб рассёкся сам собой, синяк появился из пустоты, все кровоподтёки — из ниоткуда). Всё, что причиняет боль, надо уничтожать, с корнем вырывать из головы и топить в жидком азоте, а Юнги танцует на граблях, пока они не ударят в висок. Он сам себе революционер, сам себе цензор и подавляющий бунты.
