Зверь с двумя спинами

Предвестник может призвать к жизни <…> или, в более поздний момент жизненного пути — к смерти. «Тысячеликий герой»

Черный пёс

Пекарня стояла почти в самом центре города, недалеко от лавки мясника. Прямо напротив была пивная, где старая вдова с выпавшими зубами торговала элем. По улице распространялся запах отбросов и тухлого мяса — возле торговой площади пьяные мужики, выходившие из таверны, насмерть забили черного пса, который появился неизвестно откуда с месяц назад. Шум стоял на всю улицу — старые торговки кричали о том, что так и надо слуге Дьявола, пока собака издыхала в вечернем зное. Труп убрали уже утром, но запах почему-то не смогли перебить ни помои, лившиеся прямо на мостовую, ни ароматы свежего хлеба. Мирон открыл тяжелую дверь, впуская в пекарню мерзкий затхлый запах с улицы. Солнечные лучи проникли за порог, высветили несколько деревянных половиц. В ярком утреннем свете плясали пылинки и мелкий мусор. Мирон вымел его на улицу и остановился на широких каменных ступенях, опираясь на толстое древко метлы: несмотря на ранний час он успел вымотаться. Оставалось только отдать еще горячие хлеба разносчице, и можно было бы отдохнуть, прежде чем готовить свежую партию. Старый пекарь еще не поднялся. Ему нездоровилось, так что всю работу пришлось выполнять Мирону — других подмастерьев не было. Разносчица в потускневшем оранжевом платье стояла в начале улицы — Мирон мог различить большую плетеную корзину у ее ног — и разговаривала с трактирщицей. Мирон хотел было ее окликнуть, но тогда старуха из лавки напротив наверняка поднимет шум. Оставалось только ждать, и он ждал, щурившись на солнце, которое было в их краях редкостью. Мерзкий запах притупился, слишком долго он им дышал. Со стороны рынка тянуло сладкими фруктами и жареным мясом. Солнечные лучи мягко гладили лицо, и Мирон расслабился под их прикосновениями, закрыл глаза. Легкий ветер шелестел по улице, щекотал кожу. Со стороны разговаривающих женщин донесся громкий смех, который вырвал Мирона из собственных мыслей. Он распахнул глаза, повернулся в ту сторону. Разносчица уже держала корзину, продев худую руку в узкие петли. Она помахала рукой трактирщице и пошла в сторону пекарни. Мирон улыбнулся ей, чуть наклонив голову — она засияла, ускорила шаг. Он открыл перед ней дверь, пропуская внутрь. — Доброе утро, — она ответила неловким книксеном, изображая светскую даму. — Миледи. «Миледи» звонко рассмеялась, и Мирон не смог не рассмеяться тоже. Она прошла к столу, где лежал еще горячий хлеб, начала складывать румяные батоны в свою корзину, устланную белой накрахмаленной тканью. Мирон даже не считал, сколько она берет — знал, что не обманет. — Скоро ярмарка, — женщина кокетливо потупила взгляд, заправила выбившийся волос под чепец. — Говорят, там снова будут медведи. — Хочешь пойти? — он еле сдержал ухмылку. Их епископ был бы ой как недоволен поведением этой женщины, имени которой Мирон так и не смог запомнить. — Хочешь, чтобы я защитил тебя от бурого чудища? — Конечно, — она подняла глаза и мгновенно опустила их обратно в пол. В черных зрачках мелькнуло пламя. — Милорд. Он засмеялся, представив возмущение придворных на такое непочтительное поведение черни. Как жалкие бедняки посмели мнить себя кем-то хоть в шутку. — Тогда ждите приглашения, миледи, — Мирон поклонился, мазнув носком туфли по полу. Женщина снова звонко рассмеялась, отмахнулась от него и сделала шаг в сторону двери. В тот же момент сверху раздался скрип — Мирон понял, что хозяин проснулся. Женщина быстро выскользнула за дверь, оставив несколько монет на табуретке у входа. Мирон вытер руки о полотенце, лежавшее на столе, сложил деньги в маленький кожаный мешок, висящий у него на бедрах. Другая разносчица обычно приходила куда позже, так что Мирон накрыл готовый хлеб влажной тряпкой, сделал два крестообразных надреза — символ их пекарни — на сформированных батонах и снял фартук. Поднялся по лестнице, выход на которую был скрыт за прилавком. Из хозяйской комнаты раздался сиплый кашель. Мирон тихо прошел мимо закрытой двери. Заперся в своей спальне и выглянул в окно, выходящее на улицу. Люди медленно просыпались — открывались ставни в домах напротив, Женщины разводили очаги во дворах, в небо поднимались тонкие струйки дыма. Мирон глубоко вдохнул грязный воздух, и лег на кровать, дожидаясь, пока проснувшийся хозяин позовет его вниз.

Хала

Пекарь был стар, но сил в нем скрывалось больше, чем во многих юношах. В грузном теле сохранилась грация дикого животного, а в руках была сосредоточена сила, достаточная, чтобы таскать тяжелые кадки. Мирон помнил его еще молодым — он был огромный, больше похожий на кузнеца, а не пекаря, любимым занятием которого было плести хлебные косы для знати, да лепить сладких сдобных животных к рыночным дням. Мирон успел задремать, когда громогласный голос вырвал его из царства грез. Мирон не стал закрывать за собой дверь — старая хозяйка отошла в мир иной прошлой весной, прислуги в доме не было. Так что никто бы не вошел. Он спустился вниз. Хозяин сидел на пустой дубовой бочке, вытянув ноги к каменному боку печи. — Подойди, — Мирон встал прямо перед ним, покорно сложив руки. — К вечеру нужно сделать халу. Ее заказали три дома. — Я понял. Вы не будете ее плести? Хозяин покачал головой и потер ногу. — Погода скоро поменяется — кости ноют. Камеристки придут после заката. Мирон кивнул и замолчал, ожидая, будут ли еще указания, но хозяин махнул рукой, показывая, что разговор окончен. Он встал, опираясь на подставленную Мироном руку. — Я старею. Жизнь уже не так легка. Врата Царствия небесного скоро откроются для меня. Мирон промолчал в ответ — говорить было нечего, он не был религиозен и поддерживать иллюзию вечной жизни в сознании хозяина не собирался. Тесто для халы они замесили вместе, но старик ушел, оставив Мирона самого раскатывать и плести тесто. Оно было легким, липло к рукам. Хотелось облизать пальцы, но в голову с детства было вбито, что пшеница только для господ, не для него. У него есть рожь, чтобы есть, и сено, чтобы спать. Он перевернул кадку на горку белой муки, разделил кусок на три равные части. Мир, истина и правосудие переплетались между собой в причудливом узоре*. Он оставил широкие косы на столе, накрыл их плотной тканью. С улицы раздавались шумные возгласы — их улица объединяла богатые жилые кварталы и торговую площадь. Время от времени в лавку заглядывали женщины и мужчины в грязной одежде, раскупали остатки утренней партии уже черствеющего хлеба. При входе в лавку они глубоко вдыхали, глядя в сторону, откуда доносился сладкий запах сдобного теста, но тут же одергивали себя, кротко опускали взгляд в пол. В такие моменты его душу на секунду сковывало льдом, но тут же отпускало. Жизнь земная не должна содержать благ материальных, потому что тело временно, но кроткая душа вечна. Только к богатой знати это не относилось. Мирон молча отдавал им твердые серые буханки, забирая деньги. Их пекарня была единственной в городе, где пекли фартинговые хлебцы*, так что покупателей было много. Поток иссяк только к ужину — за распахнутой дверью вечерело, поток людей становилось все меньше, только нищие в лохмотьях сидели у каменных фасадов домов. Мирон видел их, даже не выглядывая на улицу. Он поставил халу в печь и закрыл ставни: солнце заходило, обагряя все алым светом сквозь дверной проем. За дверью раздался умоляющий возглас, и сразу после него в лавку вошла женщина — Мирон увидел тонкие бледные запястья, которые она пыталась скрыть в широких рукавах мантии. На голове у нее был капюшон, закрывающий лицо, но из-под него выбивался золотой вьющийся локон. Неизвестная протянула ему золотую монету и опустила прямо в раскрытую ладонь. Металл был ледяным. По спине у Мирона пробежала дрожь. Он вытащил халу из печи. Женщина забрала горячий хлеб прямо с деревянной лопаты, не боясь обжечь пальцы. Убрала в холщовую сумку, которая скрывалась в складках мантии — Мирону показалось, что она возникла из ниоткуда. На пальце у нее сверкнул в лучах заходящего солнца серебряный перстень с большим камнем на нем. Женщина кивнула и вышла, ступая совершенно бесшумно. Мирону показалось, что его окунули под воду — движения были скованными и медленными. Какой-то порыв заставил его выбежать из лавки вслед за женщиной, но та уже сворачивала на улицу, ведущую к воротам из города, прочь от богатых кварталов. Хозяин лавки не вышел ни к вечернему замесу теста, ни к ужину. Со второго этажа раздавался глухой кашель.

Цыганка

В течение всей недели, что оставалась до ярмарки, женщина в мантии снова и снова приходила к нему во снах, и каждый раз он просыпался от блеска кольца. Разносчица приходила каждое утро в одно и то же время, но скромно опускала глаза в пол, потому что старый пекарь был на своем месте — сидел возле теплого бока каменной печи, наблюдал за работой Мирона, если заказов было мало, или замешивал тесто в большой кадке, стоявшей на полу возле стола. Мирон улучил момент пригласить ее на ярмарку только на шестой день — она зашла в пекарню вечером, чтобы взять хлеба для больной соседки. Мирон услышал, как с ней разговаривает хозяин, уловил, как тот к ней обращается — Мария — и постарался запомнить имя. Мария на приглашение рассмеялась и кивнула. Мирону нравился ее веселый нрав и легкость в общении. Они договорились, что он зайдет за ней после обеда. Хоть торговля в лавках на время ярмарки и прекращалось, но производство — нет. Несмотря на то что ярмарка была устроена у самых стен города, шум был слышен повсюду — крики, музыка. Они с хозяином управились даже раньше, чем думали, так что Мирон успел привести себя в надлежащий вид. Мария ждала его у крыльца своего дома — он был как раз по дороге от пекарни до ярмарки — и разговаривала с пожилой женщиной, у которой тряслись руки. Мирон окликнул Марию, и та, попрощавшись со старухой, сбежала по лестнице. Бегуина на ней не было, и густые волосы обрамляли загорелое лицо. — Здравствуйте, — она встала на носки, чтобы шептать в самое ухо. — Милорд. Он засмеялся и подставил ей руку. Она обвила его предплечье, и украдкой поцеловала в щеку. Всю дорогу до площади у стены они продолжали изображать светскую пару и смеялись. На самой ярмарке пахло смесью пота, пряностей и жирной еды. Мария сразу потащила его в сторону трубадуров — цыгане обычно были поблизости. На небольшом участке толпился народ, раздавались крики и смех. Когда они приблизились настолько, чтобы различать слова, раздался громкий рев, и землю затрясло — медведь взбеленился, упал на четыре лапы. Потянулся к ребенку, стоящему перед ним, оскаленной мордой и глухо зарычал, разбрызгивая слюну. Ребенок заплакал и бросился обнимать ноги женщины, стоявшей чуть поодаль. Мария украдкой засмеялась, и потянула Мирона в самую гущу небольшой толпы. Медведь стоял на задних лапах, от его шеи к столбу тянулась толстая проржавевшая цепь. На лапах оков не было. На секунду громкая веселая музыка стихла, не звенели монисто. Медведь повернулся в их сторону, глянул на Мирона умными черными глазами. Фыркнул и отвернулся, звук снова вернулся в окружающий мир. Мирон огляделся — никто и ничего не заметил, так что он подумал, что нужно больше отдыхать. Мария, удовлетворив свое любопытство, потащила его по ярмарке. Старуха из лавки напротив пекарни, встретилась им к вечеру, налила бесплатно эля — по знакомству, спросила, не видели ли они где торговцев грюйтом*, и разочарованно цокнула, когда они ответили, что нет. Мария ходила куда медленнее, чем утром, останавливалась у лотков с безделушками, но ничто не привлекало ее внимание. Они уже собирались возвращаться в город, но их остановила молодая цыганка. Она предложила открыть им будущее. Мирон хотел было отказаться — не по-христиански это, но Мария легко прикоснулась к его плечу и подмигнула, кивая цыганке. Та пошла вперед, то и дело пропадая в толпе, но ее снежно-белая рубашка все время мелькала впереди. Мария ускорила шаг, чтобы держаться к ней ближе. Цыганка повернулась к ним и кивнула, так и не остановившись. При каждом шаге монисто на ее бедрах издавало громкий звон. Они снова вернулись к столбу — медведя уже не было. Цыганка завела их в свой шатер. Внутри было жарко, душно. Пахло благовониями. Цыганка сказала, что будет гадать им по-отдельности. Мирон хотел выйти, но она поманила его пальцем, садясь на яркую подушку возле низкого столика. Он послушно сел перед ней, протянул ладонь. Цыганка склонилась над его рукой, водила своим грязным ногтем указательного пальца, на котором сверкало кольцо, похожее на то, что было у женщины, забиравшей халу, только золотое, по линиям на коже. Он послушно ждал, стараясь не шевелиться. Верить во все это не верил, но Мария выглядела слишком вдохновленной. Цыганка подняла на него взгляд, смотрела своими глазами, кажется, в самое его нутро. — Солнце зальет красный цвет, и день обратится ночью. Желтая лиса смахнет своим хвостом несколько глиняных игрушек, — голос у цыганки был глубокий, будто она и вправду открывала ему страшные тайны, приподнимая завесу будущего. Но слова ее были такими пустыми, что Мирон чувствовал себя неловко. Цыганка вновь провела ногтем большого пальца по его ладони и хотела сказать что-то еще, но с улицы раздался крик и звон бьющейся посуды. Мирон выдернул свою ладонь и рук цыганки и выбежал из шатра — Мария была на улице. Беззубая вдова, которая совсем недавно была совершенно обычной, стояла возле столба и била глиняные горшки, стоящие на прилавке, громко крича. Со стороны входа на ярмарку к ним бежала охрана, но старуха бросилась к Мирону, вцепилась в подол его рубахи, не замолкая ни на мгновение. Стража подхватила ее под руки, повела прочь, но старуха извернулась, выдернула одну руку, ткнула сухим узловатым пальцем с острым ногтем в Мирона: — — Исчадье ада! Антихрист, принесший гибель в наш город! — люди, уже успевшие собраться в толпу хихикали и косились на Мирона. Он подхватил Марию под руку и потянул ее к другому выходу в город, игнорируя любые комментарии о случившемся.

Травница

На следующий день ему пришлось вернуться на ярмарку, только уже вместе с хозяином. В тяжелых корзинах лежали пряники и фигурки зверей из сдобного теста. Они не брали много — ярмарка будет продолжаться две недели, и купцы приехали еще не все, народу было мало. На удивление торговать им стало нечем уже к обеду, так что хозяин сказал Мирону, чтобы он отнес корзины в пекарню и возвращался — он хочет посмотреть, что необычного привезли в этом году. Мирон послушно кивнул, сложил корзины одну в другую, перевязал конопляной веревкой и взвалил на спину. Путь от ярмарки до пекарни был недолгим, но из-за тяжелой ноши на спине он заметно увеличился, так что Мирон вернулся, когда уже темнело. Хозяин все так же сидел за прилавком, кажется, даже не изменив позы. Приметив Мирона, он тяжело поднялся, и, прихрамывая, пошел ему навстречу. Мирон подставил ему руку. Хозяин благодарно кивнул. — Я тут узнал один слух, который нужно проверить. Возле цыган старуха торгует свежим шалфеем в несколько раз дешевле рыночной стоимости. Продает, правда, не всем, но попытка не пытка, — они медленно шли в уже хорошо знакомое Мирону место. Он уже видел столб и чистую площадку под ним — сегодня медведя не было. Хозяин остановился и свернул в закуток, который Мирон сразу и не заметил — проход скрывался между двумя лавками, и, на первый взгляд, там вовсе ничего и не было. Хозяин шел быстро, перестал опираться на руку Мирона. Видать, жажда выгоды придала сил. Травница сидела прямо на земле, разложив свой товар на грязной тряпке. Мирон различил только мяту и багульник. Старуха трясущимися руками перебирала пучки трав и будто не замечала подошедших людей. — Матушка, — голос у хозяина будто сочился медом. - Что осталось у тебя из трав редких? Старуха подняла голову и посмотрела прямо на них — в темноте ее морщинистое лицо было похоже на гнилой фрукт. Подбородок трясся, она то и дело шамкала беззубым ртом, будто шептала что-то. Грязные волосы выбивались из-под посеревшего чепца, падали на глаза, так что Мирон не сразу заметил бельмо на одном из них. Старуха выглядела мерзко, так что Мирона передернуло. Она посмотрела прямо на него, ткнула скрюченным пальцем с большим медным кольцом. — Я тебя помню, исчадье ада, — старуха засмеялась, но смех ее перешел в лающий кашель. — Шалфея хотите, небось? Кончился. Берите, что осталось. Хозяин не ответил, молча развернулся обратно в сторону шумной улицы, но старуха окликнула его. — Я скажу, где его достать, если твой подмастерье мне поможет. Хозяин тут же повернулся в ее сторону, улыбаясь самой широкой своей улыбкой. — В чем? Мирону стало не по себе.