Любовник Порфирии

Грегори натянул капюшон ниже, скрывая лицо, отчаянно пытаясь стряхнуть ощущение, что за ним следят. Он шел, еле слышно повторяя адрес монстра – и это был единственный звук, раздававшийся на до странности тихих улицах. Шепот, легкие шаги по мостовой и оглушающий шум крови в ушах. Каждый раз, когда художник закрывал глаза, перед ним представал образ жуткого трупа перед галереей, так близко, что он практически мог дотянуться и коснуться ее неподвижного лица, сокрытого под слоем густого макияжа. Одна лишь мысль о том, что та же участь могла постигнуть Чеслока – одного из тех немногих людей, которые были ему небезразличны – заставляла его идти быстрее. И хотя парализующее чувство бессилия, удерживающее в плену его муз, не исчезало, сейчас оно не могло остановить его. Впервые со времени исключения Вайолет знал, что делать, даже если пока не был уверен, как.

***

Уолтер открыл дверь, жестом приглашая художника войти. – Чем я могу вам помочь, сэр? Уже довольно поз… – Где. Чеслок. – скорее прорычал, нежели спросил юноша сквозь сжатые зубы. – О, ваш друг? Он наверху с Луисом… с мистером Доссеттом, то есть. Он хотел показать ему… ээ, дульциан, кажется? – он привез его из нашего последнего путешествия. Наверное, они просто забыли о времени. Если вы дадите мне секунду, я скажу им, что вы здесь, сэр. В любом случае, я собирался позвать их к чаю. Ассистент проводил его в гостиную и налил чашку горячего, ароматного чая, после чего оставил гостя одного. Грегори сидел на краю софы, прислушиваясь к еле слышным голосам, доносящимся через открытое окно из комнаты наверху – он не мог разобрать слов, но узнал бархатный баритон Доссетта, прерванный скрипом открывающейся двери. Уолтер. Тут неожиданно в разговор вмешался хриплый голос Чеслока. Значит, интуиция подвела его, и все это время его друг был в полном порядке. Он знал, что должен быть рад этому, но часть его надеялась – или, скорее, верила – что Доссетт окажется мерзким преступником. Как и сам Грегори. Если Арден чему-то его научил, так это тому, что ярчайший талант отбрасывает самую глубокую тень. Бывший префект расслабился на софе и сделал глоток чая. Дарджилинг, любимый чай его матери, хотя этот был без виски. Слишком много сахара, и все же горький. Он устал. Устал от странных совпадений, от вопросов, на которые не мог найти ответы, от собственных ошибок, от любопытных полицейских, от ярких художников и их робких ассистентов, от ночей, проведенных в страхе из-за кошмаров, от своего в целом дефектного существования. Устал от жизни. Он с огромным удовольствием отдал бы все за минуту отдыха. Пустая чашка выпала из его рук.

***

Тьма. Теплое, живое тело, прижимающееся к его собственному. Густой, головокружительный аромат жасмина со слабым запахом краски. Холодные фиолетовые глаза были закрыты. Веки казались слишком тяжелыми, и мысль о том, чтобы сдвинуться с места, не нравилась художнику. Не сейчас. Он уткнулся носом в ладонь на своей щеке. Не оставляло чувство, что он забыл о чем-то. О чем-то важном. Доссетт. Грегори попытался сесть. Неприятно удивил тот факт, что он был уже не в гостиной Доссетта. Как он мог уснуть? Что, черт возьми, Уолтер подмешал в тот чай? Через секунду он осознал, что его запястья и щиколотки были связаны и впридачу к этому кто-то сменил его одежду на серое шелковое платье. Чеслок спал здесь же, сидя рядом с ним, его рука безвольно повисла на плечах Вайолета. – Не двигайся, ты все испортишь, – велел мягкий голос из угла комнаты. Экс-префект обернулся на звук, не увидев ничего благодаря широкому полотну, установленному на мольберте. – У него ушли годы на то, чтобы найти того, кто будет соответствовать моим эстетическим требованиям, так что прекрати ерзать. Нарисуй их в этот раз живыми, сказал он. Они не распухнут, сказал он. Да мне напле… Юноша не слушал, пытаясь подняться с софы. Связанные ноги не слушались его, а когда ему наконец удалось встать, он зацепился за кромку своего платья и упал на ковер, в процессе повредив руки. Уолтер выглянул из-за полотна, его брови дернулись в недовольстве. – Я пытаюсь сконцентрироваться, если не возражаешь. Затем в студию вошел Доссетт, с пистолетом, свободно повисшим в руке. – Все в порядке? Я только что слышал шум. Ассистент заткнул за ухо кисть, покрытую серым цветом, и начал рыться в тюбиках краски на рядом стоящем табурете. – Доза была слишком мала. Усади его обратно и подожди здесь, я принесу еще. Мужчина кивнул и поднял Вайолета как невесту, усаживая его затем рядом с другом. В этот раз на его лице ничего не отражалось – с таким же успехом оно могло бы быть посмертной маской. Чеслок пошевелился, но не проснулся. Блондин оставил их наедине. Доссетт запер дверь и прислонился к дверной раме, глядя куда угодно, только не на бывшего префекта. – Так вы ничего не рисовали, – спустя некоторое время пробормотал Грегори, сосредоточив взгляд на пистолете. – Уолтер делает всю работу за вас. Разочаровывает. – Разочаровывает? – Прозвучал грубый, невеселый смех. – Я скажу тебе, что разочаровывает. Когда ты изливаешь свое сердце, душу, все надежды в то, что любишь, на протяжении более двадцати лет, зная, что это бессмысленно. Что никто никогда не заметит. Можешь вообразить себе такое? – Вроде того. Мужчина испустил вздох – возможно, предсмертный крик его совести – и потер переносицу. – Хотел бы я не делать этого, но ничего другого не остается. – Я не понимаю. – Голос был чуть громче шепота, но все же достаточно громким для тихой студии. Префект волка глянул на веревку, связывающую его поврежденные запястья. Узел был надежным, он понимал, что не сможет развязать его – так, чтобы Доссетт не заметил. Чеслок позади него вновь пошевелился. – Это значит, что вы убили всех тех людей, чтобы никто не узнал? – Нет, некоторые из них уже были мертвы, но тела быстро портятся. Уолтер и я… у нас… соглашение. Он позволяет мне присваивать себе его картины, пока я продолжаю добывать материалы, необходимые для… других его работ. Он описывает то, что ему нужно – я нахожу способ заполучить это. Выставление их напоказ изначально не было частью сделки… впрочем, я должен был это предвидеть. Поверь мне, я бы предпочел оставить вас в живых. Всех их. – Вы можете отпустить нас. Я никому не скажу. «Живописец» вновь рассмеялся. – И погрузишься в забвение? Нет, спасибо, меня уже достаточно игнорировали. Я заслуживаю этой славы. Ты едва ли можешь предложить мне что-то лучше этого. Часы в далекой церковной башне пробили четыре. Чеслок поднял голову, силясь открыть глаза. – Что… – Я не могу предложить вам ничего лучше, – внезапно заявил Грегори. – Вы уже проиграли. Доссетт подошел к незаконченной картине, скрещивая руки на груди. – О чем ты говоришь? Полиция не знает. Мое алиби безупречно, и Уолтера никто не замечает. Иногда… иногда, похоже, мошенники побеждают. – Вы не мошенник. Вы убий… – Я не убивал их! Уолтер убийца! – Наконец бесстрастная маска треснула, обнажая… страх? Экс-префекту эта сцена была знакома. Хотя Вайолету не нравился этот мужчина, и он не испытывал никакого сочувствия, слушая его объяснения, тем не менее он понимал, через что тот прошел с тех пор, как стал соучастником. – Вину разделить гораздо легче, чем счастье, и рано или поздно она поглотит тебя. Когда был обнаружен «Любовник Порфирии», вас это шокировало. Я знаю, вы бы отдали все за то, чтобы вас избавили от этого зрелища, потому что это доказывает, что, позволяя этому происходить, вы не лучше Уолтера, если не хуже. Что самое странное во всем этом – это то, что сейчас он управляет вами, а вы все еще думаете, что вы тот, кто контролирует ситуацию. Пистолет выпал из дрожащей руки живописца. – Заткнись! Фиолетовые глаза закрылись, и Грегори свернулся калачиком рядом с другом, думая о том, почему Уолтера так долго нет. Мысль о смерти его не привлекала, но, поскольку шанса сбежать не было, ему хотелось, чтобы она была, по крайней мере, быстрой.