Небьющиеся статуи тоже способны на чувства

Все могло быть — и должно было быть — просто, но не было, потому что с чувствами не бывает просто. Гланни понимал, что влюблялся все больше и больше в Роттенеллу, в этого прекрасного ангела, но она представлялась всем в образе маленькой девочки, а он — в образе взрослого мужчины. К тому же, по документам, которые им выдали, они были дочерью и отцом. Иногда в той жизни, которая была им дарована, бывали и минусы, потому что им приходилось играть роли, которым они на самом деле не соответствовали. Но он никогда не позволял себе грустить. Ведь жизнь слишком коротка (и хороша), чтобы тратить время на грусть. Лентяево было спокойным, тихим местом. Гланни и Роттенелла видели в этом городе гораздо больше, чем лентяевцы. Они радовались ветру, каждой капле дождя, лучику солнца, зеленой траве и росе на ней. Они наслаждались смехом, улыбками детей, с радостью принимали участие в их играх. Это было непередаваемое, пьянящее чувство жизни. Все уже привыкли к Гланни — хоть он и был похож на Робби, спутать их было невозможно. Все еще больше полюбили Роттенеллу, когда она перестала строить козни Стефани и стала менее надменной. Один раз Стинги попытался ее украсть — кажется, каким-то чутьем он все же ощущал, что она не совсем человек, ведь до этого он не пытался похищать людей (или никто никогда еще не нравился ему так сильно до этого момента). Из этого вышло неплохое приключение, ведь Стефани превратила все это в игру по спасению принцессы. Рыцарем, разумеется, была она. Стинги не захотел быть драконом, так что он был просто коварным принцем, и драконом стала Трикси. Зигги играл верного оруженосца. Пиксель же сидел в своем доме и записывал все это на камеру, чтобы потом, в ближайшем будущем, пересмотреть все это вместе с друзьями и понастольгировать. Дети умеют сделать игру из ничего. Занятно, правда? Была спокойная обстановка и у Робби, которая пошла ему на пользу. В том плане, что он опять начал проказничать, но его планы, как и всегда, рушились один за другим. Робби все сильнее злился из-за своих неудач, потому что он смотрел на то, как все веселятся, но по собственной же глупости не мог принять участие в веселье. В один из последних дней лета он бродил по своему дому, ощущая себя одиноким и очень несчастным. Неужели Роттенелла не могла хоть раз зайти к нему проведать? Почему никто из этих двоих ни разу не додумался ему позвонить, у них же был дома телефон? Внутренний голос говорил: «Они тебя бросили. Предали. Ты им не нужен». Он уже собирался рвать и метать, а потом садиться за новый план, как услышал звонок. В большом полупустом помещении он звучал очень громко и зловеще. — Это меня? — неуверенно спросил Робби, оглядываясь по сторонам и будто пытаясь кого-то найти. Не может же быть, что ему наконец позвонили? Трубку Робби поднял с большой осторожностью, будто она в любой момент могла обратиться ядовитой змеей. Но ничего страшного не произошло, он просто услышал свой собственный голос. — Привет, Робби. Я отмечаю свой день рождения, и подумал, что ты был бы не против, если бы я тебя пригласил. Правда, ты так и не пришел, когда мы звали тебя на новоселье… Алло? У трубки Робби уже не было. Он стоял перед зеркалом, критически оглядывая себя. Но, несмотря на то, что он был рад приглашению, подарок он приготовил недобрый. Робби засмеялся, приказав машине запаковать то, что он нашел однажды в Оживителе-6000, в красивую подарочную коробку. Узел он сделал потуже, чтобы Гланни долго возился, пытаясь ее открыть.

***

Робби был сама любезность, и сегодня он тоже был одет в костюм — кричаще-полосатый, сразу бросающийся в глаза. Различить Робби и Гланни снова было нетрудно: у первого улыбка была натянутая, а брови грозно опущены, второй же улыбался вполне искренне. Робби не смог спастись от крепких братских объятий. Надо бы наконец напомнить этому… Гланни о том, что существует личное пространство. Вторжение в которое Робби абсолютно не приветствовал! Робби намеренно немного опоздал, делая вид, что передумал и решил прийти в самую последнюю минуту. Разумеется, Спортакус тоже был здесь — он опоздал всего на пару секунд, видимо, опять кого-то спасал. Робби не понравилось, какими взглядами обменялись Спортакус и Гланни. Конечно, он заметил, что они сдружились: такие похожие люди просто не могли не сдружиться! И Робби раздражало, что Спортакус постоянно спрашивал у Гланни о нем. Как будто тот что-то мог знать… Наверное, Спортакус хотел узнать что-нибудь из прошлого Робби, из его детства, но у него ничего не выходило. Еще больше Робби бесило то, что Гланни, кажется, нравился Спортакусу… Гланни, не Робби! Робби не понимал, почему, но его это очень расстраивало. Спортакус сидел по одну сторону от Гланни, Роттенелла по другую, рядом с брюнеткой восседала шумная розовая, что-то ей рассказывая. Они выглядели как… семья. Стул рядом со Спортакусом пустовал, и только Робби задался вопросом, кто же туда должен был сесть, если Стефани уже сидела с Роттенеллой, как Гланни указал ему на это самое место в приглашающем жесте. — Сидеть со Спортафлопом? Издеваешься?! — Он обещал сидеть спокойно. Думаю, если он может потерпеть, то и у тебя получится. Робби чувствовал подвох, слышал насмешку в его словах. Но все же подчинился. Почему он позволяет Робби-младшему над собой командовать? Почему его неудачная попытка превратить маленький кусочек пирога в большой привела к тому, что это ходячее недоразумение теперь ходит, дышит и ест его торт? Оказалось, Спортакус временно сел ближе к Гланни, чтобы с ним поболтать. Когда Робби к нему приблизился, Спортакус пересел, и теперь именно Робби сидел с Гланни, расположившимся во главе стола. Роттенелла сидела напротив… И она улыбалась ему! Улыбалась! Что же произошло за все то время, что она провела, играя в детьми и бегая по лугам? Неужели она стала менее злобной? «О нет, только не это…» На разных праздниках, если Робби и приглашали (что не случалось почти никогда), и если он вообще приходил (вероятность чего тоже довольно низка), он старался сесть в самом уголку, захапать большой кусок пирога, и больше уже не обращать внимание на мир вокруг, наслаждаясь процессом поедания лакомства. Тут же он сидел слишком близко к Гланни, а значит, был под прицелом многих глаз. А самое ужасное, дети поздравляли Гланни и зачитывали ему тосты. В бокалах, разумеется, был обычный сок. На голову Гланни Стефани водрузила небольшую корону, которая была ему маловата и грозилась свалиться в тарелку. Робби чувствовал себя уязвленным. Ощущал зависть. И он со страхом понимал, что и ему придется что-то сказать Гланни, а затем вручить ему свой подарок. Хорошо еще, что начали с конца стола! Здесь снова были и мэр, и мисс Деловая, хотя обычно они не приходили ни на чьи дни рождения помимо дней рождения Спортакуса и Стефани. Робби был в постоянном напряжении от того, что сидел между Гланни и Спортакусом. Они очень часто переглядывались и иногда переговаривались, когда была возможность, и Спортакус постоянно подпрыгивал на своем месте, едва сдерживаясь, чтобы не начать делать очередное сальто или свои любимые отжимания. К тому же, он явно был нетерпелив в ожидании своей очереди сказать слово. — Хочешь сока? — шепнул Спортакус Робби, и тот удивленно замер, понимая, что его наконец заметили. — Ты положил себе маленький кусок пирога и даже не притронулся к нему. А еще сидишь идеально прямо, и у тебя на лице написано, что ты хочешь сбежать. Ты хорошо себя чувствуешь? — Н-нет, Спортафлоп, — с лица Робби закапал пот. — Если честно, я бы хотел оказаться подальше отсюда. Его переполняли разные чувства: и обида, и зависть, и испуг, и какая-то неловкость, и злость, и растерянность. Он действительно был на взводе. А Гланни, когда отвлекался от поздравлений и отпивал очередной бокал вина, замаскированного под сок (не будут же пить взрослые наравне с детьми безалкогольные напитки), выглядел слишком понимающим, и от этого тошнило еще сильнее. — Не бойся поздравлять его, — Спортакус положил руку Робби на плечо, и тот вспомнил, как Гланни делал так же. Что им так нравится трогать его плечи-то, а? — Он рад уже тому, что ты пришел. Тебе не обязательно говорить много — главное, скажи от души. Конечно, Спортакус понял его волнение неправильно. Но так даже лучше. Спортакус не задумывается о том, что Робби просто трусит. Не из-за того, что ему придется поздравлять человека, который и родился-то только пару месяцев назад, не считая всего того времени, когда он был обычной куклой. Робби не нравится находиться в этой атмосфере, в которой все почему-то так счастливы, и только он один злится, чувствуя себя лишним. Ему не нравилось, что от Спортакуса так вкусно пахло, и он находился совсем близко, и постоянно двигался, и нечаянно касался его, и улыбался. Ему не нравился Гланни, это смеющееся лицо, которое выглядит совсем, как его собственное, но таковым не является. Ему не нравилось, что все так розово-сопливо, и солнце светит так ярко, и так тепло, и Гланни — Гланни, а не ему, — говорят сейчас столько прекрасных слов, но ни один из этих людей ни разу не спросил у Робби, когда он родился, хотя Робби живет здесь так много лет, а Гланни появился совсем недавно. Чувств было так много, они взрывались в Робби калейдоскопом, он слеп от яркости дня, от улыбок, ему было жарко от волны тепла, которое исходило от людей вокруг, и он горел в пламени собственного ада, которое разверзлось в его груди. Когда настала его очередь говорить — Робби бы даже этого не заметил, но Спортакус теребил его очень настойчиво, — мужчина в первую секунду растерялся, забыв, кто он, где он и зачем сюда пришел. Затем рассудок к нему вернулся, и он с кривой улыбкой протянул Гланни свой подарок, не найдя ничего лучше, чем сказать: — Надеюсь, тебе понравится, дружок. Это фамильярное «дружок» вырвалось внезапно, и он совсем не хотел этого произносить. Гланни понял, что что-то не так, но его вид оставался все таким же безмятежным. Коробку он открыл гораздо быстрее, чем Робби рассчитывал. Дети приподнялись, старательно заглядывая в коробку. Внутри она была обита чем-то вроде белого бархата, и, казалось, то, что находилось внутри, лежало на небольшой мягкой подушечке. Это что-то блестело, и никто сначала не смог понять, что это. Но по лицу Гланни, улыбка которого быстро завяла (что на памяти детей никогда не случалось — улыбка на нем всегда была как приклеенная, что сначало немного пугало, но и к такому быстро привыкаешь), дети поняли, что это было что-то не очень хорошее. Они тут же повернулись в сторону Робби и, как бы защищая Гланни, обвинительно произнесли все, как один: — Робби Роттен! Как будто никто не знал, что его так зовут. Робби закатил глаза, а потом вновь повернулся к Гланни. Тот достал подарок и задумчиво, даже как-то нервно начал крутить его в руках. — Это ключ, — объяснил Гланни детям. На него было больно смотреть. — Простой заводной ключ. Для куклы. Внезапно он начал смеяться этим своим пугающим неестественным смехом, когда его плечи поднимались слишком высоко, и звуки звучали статично, как зацикленная запись на поврежденной пленке. Он все не мог остановиться, глаза его были широко раскрыты, в них читался страх от того, что он просто не мог прекратить. Все ахнули, не понимая, что происходит, и как можно ему помочь. Роттенелла прижала ладошку ко рту — было видно, что она чувствовала себя плохо, в ее глазах читался такой же ужас, как и в глазах Гланни. Робби поднялся и побежал, не в силах больше это видеть. Он был уверен, что Спортакус сейчас побежит за ним и, как минимум, ударит его — он заметил, когда вскочил, как дернулся Спортакус, явно желая погнаться за ним. Но Спортакус не сдвинулся с места. Он был нужен здесь. — Его заглючило, — Роттенелла плакала, и видеть это было непривычно. Она никогда не плакала при других, да, в общем-то, и вообще никогда в своей жизни. Никто не понимал, что это может означать, никому не приходило в голову, как это могло быть серьезно. В конце концов, Гланни мог остаться в таком состоянии навсегда. — Нужно перенести его на кровать, — решил Спортакус, и тут же поднял Гланни на руки. Тот весь трясся, не прекращая смеяться, и удерживать его было тяжело. Кажется, он начал задыхаться. Не очень хороший признак. — Воды, — приказал Спортакус, и Стефани схватила графин, который стоял рядом с тем местом, где он раньше сидел, и двинулась за ним. Спортакус уложил Гланни на постель и запрокинул ему голову. Пытаться напоить мужчину водой было бессмысленно, он мог захлебнуться. Если бы он был эльфом, Спортакус дал бы ему яблоко — это помогало в любых, даже самых безнадежных на первый взгляд случаях. Но и это сейчас было бесполезно. Так что Спортакус просто вылил воду ему на лицо. А потом Роттенелла запела. Она говорила очень редко, считая, что язык тела говорит гораздо больше, чем слова. К тому же, не так уж и много она могла сказать другим — они бы не поняли. А с Гланни слова были не нужны. Раньше не нужны. Она пела какую-то колыбельную, древнюю, красивую, на незнакомом языке. Никто еще не слышал ее голос… таким. Она пела, и это было прекрасно. Гланни начал успокаиваться. От смеха, а точнее, боли, которую причинял ему смех, из глаз у него катились слезы. Роттенелла, продолжая петь, залезла на кровать и легла вплотную к Гланни, обнимая его. Наконец, он перестал дергаться и совсем затих. — Простите, что напугал вас, — сказал Гланни хрипло детям, которые обступили его. — Я испортил праздник. — Нет, это не ты! — Стефани сжала его свободную руку — вторую сжимала Роттенелла, которая и не думала отодвигаться. — Это Робби! Он вечно все портит! — ее глаза сузились. — Что он сделал с тобой? — Всего лишь показал, кто я есть на самом деле. — Нет, — тихо проговорила Роттенелла ему в грудь. — Ты знаешь, что да, — обратился он к ней мягко, почти отечески. — Время еще есть. Мы что-нибудь придумаем, — Роттенелла снова плакала. — О чем вы?.. — обеспокоенно спросила Стефани. Ее голос сорвался, и она повторила более уверенно: — О чем вы говорите? Спортакус стоял недвижим, как скала, скрестив руки на груди. Он хмурился — ему все это не нравилось. Робби сделал что-то ужасное. Ему хотелось побежать за ним и узнать, что тот опять натворил, но он не хотел бросать друга в таком состоянии. Гланни вздохнул. — Вы заметили, что я начал немного хромать в последнее время? Дети неуверенно кивнули. Конечно, они заметили это, но было бы нетактично ему на это намекать. В конце концов, хотел бы поделиться — сам рассказал бы. — Ну так вот… — Гланни резко задрал штанину, чтобы все смогли увидеть, что случилось с его ногой. Она была словно сделана из пластика. В любом случае, это не была живая человеческая плоть. — Ты… потерял ногу? — спросил Спортакус как самый мужественный из них всех. — Нет, — ответил Гланни спокойно. — Это и есть моя нога. Роттенелла сняла перчатки, которая начала носить в последнее время, и все заметили, что одна ее ладонь тоже приобрела вид игрушечной. — Робби сделал нас людьми. Но мы обращаемся обратно, — ответил Гланни на незаданный вопрос. — Мы были… — начала Роттенелла, но Стефани закончила за нее: — Заводными куклами.