Небьющиеся статуи тоже способны на чувства

Кто-то настойчиво стучал в крышку люка, и этот звук звоном отзывался в голове. Робби простонал — кого это нелегкая принесла? Он только прилег вздремнуть! — Робби, — услышал он знакомый голос. — Это я, Спортакус. Мне нужно с тобой поговорить. Робби вздохнул и отдал команду компьютеру, чтобы тот открыл люк. Тут же что-то тяжелое начало падать в трубу, а потом приземлилось прямо перед Робби. Приземлилось на удивление удачно — на обе ноги. У Робби такое получается редко. А у синего кенгуру вышло с первого же раза. — Ну? — лениво спросил Робби, не вставая со своего кресла. — Начнешь читать мне мораль о том, как я плохо поступил с братом? — Гланни тебе не брат. — О, — Робби был удивлен. Видимо, он не следил за дальнейшим развитием событий, стараясь спрятаться как можно глубже и сидеть как можно тише. — Так ты уже знаешь. — Все уже знают, — Спортакус не улыбался, и взгляд у него был серьезный… но не злой. — Как тебе в голову могло прийти оживить свою игрушку? — Я не специально! — Робби всплеснул руками, а потом понял, что начинает оправдываться: — Я просто хотел увеличить свой кусочек торта, а машина, которую я создал, оживила куклу, которая случайно в нее попала! А потом Робби-младший пошел и записался на эти глупые танцы! — Робби ударил кулаком о подлокотник. — Мне пришлось оживить прекрасную танцовщицу из своей музыкальной шкатулки, Робби-младший ведь совсем ничего не умел, а я выступать не хотел! А потом Роттенелла не захотела снова становиться куклой, и… — Еще бы она этого хотела, — Спортакус поджал губы. — Она познала жизнь, и не хотела снова становиться… неживой. Но ты не предупредил ее о том, что это временно. — Так я-то откуда мог знать! — Робби схватился за голову. Он не заметил, что перешел на крик. — Я не хотел их оставлять, мне это было не нужно! Следить еще за ними, терпеть их в своем доме… А потом они ушли, и я был почти счастлив, — тут он заметно покривил душой, — я не знал, что они стали людьми ненадолго! — Робби… — устало протянул Спортакус. Робби замолчал. Спортакус открыл рот, чтобы сказать что-то, затем передумал. Было заметно, что он хотел сказать больше, но сдержался, и произнес совсем не то, что собирался сначала: — Они умирают. Помоги им, Робби. Пожалуйста. — Я… — Робби был готов услышать что угодно, но только не это. У Спортакуса был взгляд побитого щенка, и это тоже никак не помогало делу. — Но я не могу! Спортакус быстро взял себя в руки. — Почему? — Дело в машинах, которые я создал. Одна увеличивала куклы, вторая делала их людьми. Эффект от двух превращений наложился друг на друга, и… это, в общем, не очень хорошо повлияло. — Ты же сказал, что не знал, что так будет. Откуда эта информация? — Я давно наблюдал за Гланни. К тому же, я повторил свой эксперимент, но с вещами поменьше. Я увеличил и оживил… бумажного человечка. — Бумажного человечка? — удивленно переспросил Спортакус. — Но как такое возможно? — Не знаю. Но он уже перестал разговаривать. И когда я попытался оживить его снова, ничего не произошло. — Но если с ним не получилось, не значит, что с Гланни и Роттенеллой ничего не выйдет… — Мы можем попытаться. Но я не стал бы давать им ложную надежду. Повисло тяжелое молчание. Во взгляде Спортакуса теперь четко проглядывалось обвинение, но он не хотел высказывать его вслух. Спортакус вообще старался никого не обвинять, он лишь давал советы или тонко намекал, но не говорил прямо. Сейчас ему нужно было что-то сказать… как-то выразить свои мысли… Он поискал глазами мебель, на которую смог бы присесть, и, наконец, отыскал стул. Когда Спортакус сел на него, то оказался по отношению Робби еще ниже, чем обычно, но обоим это не мешало. — Гланни стал моим другом. Он, знаешь, очень необычный человек… Такой чувствительный. И так всему радуется. Теперь-то я понимаю, что мир вокруг для него непривычен, а в последнее время он будто бы прощается… Когда я смотрел на него, то думал: «Почему Робби не может быть таким, как он», — Робби вздрогнул от этих слов, припоминая, что что-то подобное он говорил Гланни, когда тот казался ему недостаточно злобным. — Он мне очень нравится. Но он — не ты. — Робби не понял, когда это их разговор стал настолько личным. Его собственные чувства, поднявшиеся при этих словах, были ему непонятны. — И где-то внутри я понял, что что-то тут не то: у тебя нет брата, и никогда не могло быть. Его внешность… он — полная твоя копия, этого просто не может быть. И Роттенелла… Я сам видел ключ в ее спине. Но забыл об этом, подумал, это бред, когда в тот же день вы прогуливались с ней по лугу… — Так ты подглядывал за нами, а, Спортафлоп? — Если только чуть-чуть. Ты наверняка знаешь, что я пытался выпытать у Гланни что-то о твоем детстве, но у меня ничего не выходило. У Гланни будто вообще не было прошлого до того, как он оказался в Лентяево! И он, и Роттенелла… выглядели как люди, но что-то выдавало в них их истинную сущность. И теперь этот припадок у Гланни… как будто у старого, затертого механизма. Я видел его ногу! Она уже не была человеческой. Робби недоуменно посмотрел на него. — Не человеческой? Но так не должно быть. Когда моя машина увеличивала куклы, она наполовину очеловечивала их, внешне они напоминали людей, но внутри них был механизм… — Робби поднялся и начал ходить взад-вперед. — Как я и говорил, эффект одной машины наложился на другой, и теперь превращение идет неправильно! Согласен, ключ — не лучший подарок от меня, но я предположил, что у Гланни могла появиться дыра в спине, та самая, в которую и нужно вставлять ключ… Спортакус схватил Робби за руку и потащил его к выходу. — Тебе нужно посмотреть на него. — Я не хочу к нему идти! Он меня теперь наверняка ненавидит. — Ты поступил ужасно, но он все равно не обиделся на тебя. Давай, Робби, не бойся, я буду рядом. Пойми же, что ты нужен ему. — Нет! — упирался Робби, упираясь в пол ногами. — Я не пойду! Слышишь? Ни за что! Спортакус вздохнул и… перекинул Робби через плечо.

***

Гланни любил кухню в их маленьком доме. Она была просторной и светлой, а большие окна выходили во внутренний дворик, которые они с Роттенеллой засадили цветами. Он любил пододвигать стул к одному из окон и, опираясь локтями о подоконник, сидеть так в тишине и спокойствии, обласканным ветром, и попивать горячий, душистый чай. Отсюда так же было прекрасно видно дорогу, и Гланни всегда знал, кто идет к нему в гости. Сейчас он снова сидел у окна, попивая чай. Он смотрел скорее на Роттенеллу, качающуюся на качелях, чем на дорогу, но зрелище оказалось слишком интересным, чтобы его пропустить. По дороге широкими шагами шел Спортакус… А на его плече висел Робби, который довольно громко ругался. И чем ближе они приближались к дому Гланни, тем ругательства становились громче. Это выглядело… забавно, и Гланни не стал ограничивать себя в смехе. Роттенелла обеспокоенно посмотрела на него из-под завесы волос — открыто показывать беспокойство она не хотела. Но вдруг его снова «заклинит»? Он же может и погибнуть! Гланни придерживался принципа «волков бояться — в лес не ходить». То есть, он не будет бояться каждый раз, когда ему станет смешно, что он не сможет остановиться. Он просто верил, что сможет, и все. Гланни положил чашку на подоконник и направился к двери. Роттенелла тоже поднялась со своего места. Спортакус поставил Робби на бренную землю и подтолкнул его вперед. Теперь Робби оказался лицом к лицу с Гланни, и он не знал, куда ему деть свои глаза. Гланни сам подошел к нему, и, положив руки ему на плечи, немного потряс его. Робби поднял голову и столкнулся со взглядом светло-серых глаз. Таких добрых. И смеющихся. — Я не злюсь на тебя, Робби. Хочу, чтобы ты знал. — Почему ты такой?.. — Какой? — Такой спокойный… и добрый… Ты же… — «умираешь», — повисло в воздухе, но никто не осмелился произнести это вслух. Робби понял, что его обнимают, и разом почувствовал себя спокойнее. Быть в объятьях самого себя — лучше лекарства нет. Гланни стоило подумать об этом раньше, потому что похлопывания по плечу лишь раздражали, не то, что объятья. — Ты был моей лучшей заводной куклой, Робби-младший, — Робби чуть не плакал. — Я расстроился, когда ты ушел. Гланни тактично не стал напоминать, что тот его сам выгнал. Слова Робби породили старые воспоминания из той жизни, когда Гланни еще не был человеком. Робби любил с ним играть — кормил его игрушечными пирогами, укладывал спать на маленьком оранжевом кресле, устраивал ему поединки со Спортакусом, в которых он всегда выигрывал. И иногда Робби открывал шкатулку, да, ту самую музыкальную шкатулку, в которой обитала маленькая красавица… И Гланни не мог ею налюбоваться. Увы, Робби доставал эту шкатулку крайней редко, а Гланни удавалось увидеть прекрасную танцовщицу всего несколько раз. Наверное, он еще тогда успел влюбиться, да… Роттенелла подошла бесшумно и встала рядом со Спортакусом, наслаждаясь этой картиной. Спортакус, кажется, испытывал облегчение — все сложилось как нельзя лучше, — и чувство несоответствия. Если кто и был из этих двоих старшим братом, то уж точно не Робби. Гланни обнимал его мягко, делясь с ним своим теплом, и его любовь к своему создателю чувствовалась даже на расстоянии. Спортакус даже почувствовал что-то вроде укола ревности, и при этом было что-то приятное в том, чтобы смотреть на этих двоих таких похожих и разных мужчин, стоящих вместе. Внешне Роттенелла оставалась равнодушной, но внутри улыбалась. За прошедшее время Гланни даже начал ей нравиться, он был смешной, и… милый — хотя она ненавидела это слово. Про Робби она не могла сказать того же, но все-таки была ему благодарная за оживление, даже если ее жизнь продлится не больше полугода. Они хотели увидеть так много… Мечтали даже о том, чтобы объездить весь мир, хотя понимали, что это мечта вряд ли осуществима. Теперь их время истекало. «Не унывай, — напомнила Роттенелла себе. — Уныние — самый страшный грех». Робби осмотрел ногу Гланни, и взгляд его не выражал ничего хорошего. Но его создания и без него знали, что все конечно, так что не были удивлены такой реакции. — Вовремя ты прислал ключ, — заметил Гланни, и улыбка показалась всем печальной. — Скоро он может мне понадобиться. — И давно… это? — Неделю. Началось медленно, разрасталось от пальца к пальцу. У Роттенеллы тоже. Она была ужасно напугана. — Почему ты сразу не сказал? — Спортакус все еще выглядел обеспокоенным. — Ты же знаешь, ты мой… друг. — Я не хотел, чтобы вы узнали слишком рано, кто я такой. Я не знал, как вы отреагируете. Спортакус положил руку Гланни на плечо, и тот положил на его — свою. Какое-то время они постояли в таком положении, глядя друг другу в глаза. Робби удивленно моргнул: от Спортакуса исходил слабый свет, который будто втягивался в Гланни. И Робби расслышал, как Гланни сказал: «Это должен был быть не я», и Спортакус ответил: «Я знаю». Они и правда сильно сблизились за это время. Спортакус сказал Робби правду: он сожалел, что тот не похож на Гланни, но, с другой стороны, в этом все и было дело. Робби нравился Спортакусу таким, какой он есть. С Гланни было интересно общаться и весело проводить время, но он много витал в облаках и совсем не ворчал. Он был хорошим другом, но не был Робби. Спортакусу больно было осознавать, что вскоре Гланни может… перестать существовать. С Роттенеллой он сдружился не так сильно, хотя знал, что Стефани будет сильно горевать. Поначалу в их отношениях было не все ладно, но они поговорили, и искра дружбы загорелась между ними. Спортакус вспомнил их разговор. — Я знаю, ты обижаешься на меня за то, что я выиграла конкурс, а не ты… — Все знают, как хорошо я танцую. Я занимаюсь этим всю жизнь. Ты никак не могла меня обойти. То, что победила такая неумеха как ты, оскорбляет меня. — Но мы ведь не знали! Если бы ты победила, кубок достался бы Робби Роттену, и он бы уже не позволил провести этот конкурс в следующем году… По крайней мере, мы были уверены в этом. Ты выглядела весьма… необычно. — Это был мой сценический образ. Я играла куклу. Похоже было, верно? — Мы думали, ты и есть кукла… — Спасибо. — Роттенелла, пожалуйста, не обижайся. Я уверена, если бы мы знали, что ты — это ты, ты бы обязательно победила. — Ладно, забей. Подтолки меня посильнее, хочу подняться выше. Спортакуса осенила идея, и он поспешил поделиться ею с остальными. Так что он сослался на то, что ему нужно срочно идти, и убежал, не мешая Робби и его созданиям заниматься своими делами. Робби решил привести их в свою лабораторию и попытаться хоть что-то сделать, хотя заранее знал, что все его попытки будут тщетны. У него было чутье на такие вещи. — Чувствуете себя так, будто вернулись домой? — с надеждой спросил Робби, когда они спустились в его бункер. Гланни не хотелось его обижать, и он кивнул — он и правда чувствовал себя здесь, как дома, гораздо больше, чем в том доме, что построил вместе со Спортакусом сам. Роттенелла ничего не ответила. — Что ж, располагайтесь… Он достал много разных приборов, назначение которых знал только он один, и начал ими сканировать сначала Гланни, потом Роттенеллу. Дальше он вписывал результаты в компьютер, он что-то вычислял, Робби хмурился — и все повторялось по новой. Наконец, он вытащил на середину комнаты Оживитель-6000, который до этого был сильно уменьшен, чтобы не занимал много места. — Просунь руку, но сама не входи, — посоветовал Робби. Так Роттенелла и поступила. Но, когда машина заработала, ничего не произошло… — Как я и говорил, — Робби развел руками. — Я сделал все, что мог. — Когда мы снова станем куклами? — Гланни пытался держаться спокойно, но в его голосе слышалось волнение. — Судя по данным компьютера, к середине осени, — Робби отвел взгляд. — Я не думал, что обреку вас на это. Я злодей, но не монстр. — Все в порядке, — Гланни улыбался. — По крайней мере, мы еще можем многое успеть, — он посмотрел на девушку, но та никак не ответила на его взгляд, будто не заметила его.

***

— Устроить конкурс? — Стефани непонимающе захлопала ресницами, а потом до нее дошло: — Ну конечно же мы можем! И Роттенелла обязательно победит в нем честно. — Тогда за работу! — Спортакус хлопнул в ладоши. — Пиксель — печатай листовки. Трикси, Зигги, вы будете их расклеивать. Стефани, готовь номер. Мэр, пишите объявление о конкурсе, готовьте необходимые документы и приз. А я побегу к Робби и предупрежу их. Мчался он, казалось, быстрее ветра. Он понимал: неизвестно, сколько Роттенелла пробудет в человеческом теле. Это еще хорошо, что превращение пока не успело затронуть ее ноги, но это могло произойти в любой момент. Сможет ли она танцевать так же грациозно, как раньше? Спортакус не раз видел, как она прыгает по лугам, к тому же, девушка не раз с удовольствием танцевала перед лентяевцами, — в нее невозможно было не влюбиться, когда она танцевала. Роттенелла в самом деле заслуживает приз, а значит, нужно повторно устроить конкурс для нее, просто назвать как-нибудь по-другому. На этот раз Спортакус ворвался к Робби без стука. Как он и думал, Гланни и Роттенелла были еще там. Заметив их погрустневшие лица, Спортакус решил поднять им настроение и радостно произнес: — Гланни, Роттенелла, я пришел сообщить вам радостную новость. Завтра утром в Лентяево устраивается новый конкурс танцев, и мы будем рады, если Роттенелла примет в нем участие! — Я приду, — кивнула Роттенелла серьезно. Ей и готовиться-то было не надо. Они решили остаться у Робби — возвращаться в свой светлый дом не хотелось. Хотя бы по тому, что он принадлежал им, пока они были людьми. Но у кукол не бывает документов, и им не могут принадлежать дома. Даже если превращение еще не произошло полностью, оба чувствовали, как оно, как какая-то зараза, пронизывает их тело и меняет его по своему вкусу. Девушка снова заняла кровать Робби. Гланни лежал на самом краю, стараясь оказаться как можно дальше от Роттенеллы. Он мог бы лечь и на полу, но Роттенелла возразила одним из тех взглядов, которые понимаешь и без слов, и он остался. В темноте она нащупала его руку живой рукой, и тут же провалилась в сон. С каждым днем они спали все дольше и дольше, хотя первоначально им хватало всего несколько часов. Роттенелла боялась — и Гланни знал это, — что она уже никогда не проснется. И поэтому ей была нужна его поддержка. Гланни относился к своей приближающейся «смерти» философски. Он никак не мог ее избежать, да, к тому же, он не рождался человеком, а значит, и не мог им быть. Это чудо, что ему удалось прожить жизнь, пусть даже так недолго, и чудо, что наконец-то ему удалось сказать — пускай не словами — своей любимой о своих чувствах. Когда он проснулся, рука Роттенеллы, которая все еще сжимала его, была неправдоподобно холодной. Приглядевшись внимательно, он понял, что и она теперь полностью стала кукольной. Он знал, что когда Роттенелла обнаружит это, она расстроится. Так что, пока она спала, он надел ей перчатки на обе руки. Если она что и заметила, то ничего не сказала. Роттенелла надела то же платье, в котором выступала на конкурсе. Подумав немного, она взяла немного косметики Робби (как ни странно, она у него была) и воспользовалась ей, сделав себе кукольные губы и наложив фиолетовые тени. Пока еще она не была похожа на ту девушку, которой предстала лентяевцам в первый день — и вряд ли когда-нибудь предстанет, — и сейчас это был самый приближенный образ из всех возможных. Уже не человек, еще и не кукла. — Сегодня твой день, — сказал ей Гланни и поправил ее локоны. Она ударила его по руке и прошла мимо. — Принцесса, — полувосхищенно-полупечально прошептал он ей вслед. Лакеи не влюбляются в принцесс. А если такое все-таки происходит, вряд ли им что-то светит. Робби делал вид, что не хочет идти, но этим он никого не обманул. Ему не меньше других хотелось увидеть вновь, как Роттенелла танцует. На этот раз — по-настоящему, искренне, отдавая танцу все себя, так, как она танцевала только наедине с собой, на лугу, когда разве что Спортакус или Гланни мог видеть ее. — Можно кубок отдать сразу Роттенелле? — бесцеремонно спросил Робби, выдавая нечто похожее на приветливую улыбку. Спортакус закатил глаза и покачал головой, улыбаясь: — Ты никогда не меняешься, Робби. Конечно, они знали, что она победит, и она тоже знала, и Стефани, которая была не прочь уступить победу — в конце-то концов, один кубок у нее уже был. Ну нужно же было сделать хотя бы вид, что было какое-то соперничество. Роттенелла выступала последняя. Спортакус тоже решил поучаствовать. Все его выступление походило скорее на акробатический номер, а не на танец. Робби не был уверен, что этот синий кенгуру вообще умел танцевать в общепринятом смысле этого слова. Стефани тоже выступила хорошо, нисколько не собираясь поддаваться, ведь этим она могла обидеть Роттенеллу. Брюнетка выиграет не потому, что ей поддаются, а потому, что действительно — лучшая. Вот Роттенелла вышла на сцену, шаркнув ножкой, и все замерли в ожидании. Робби чуть наклонился вперед, на его лице застыло восторженное ожидание. Теперь он улыбался так же, как и Гланни, и они, стоя рядом, были абсолютными копиями друг друга. Спортакус, посмотрев на этих двоих, усмехнулся: вот они, взволнованные папаши, пришедшие на выступление любимой дочурки. Сам он был спокоен, и, хоть и тоже испытывал предвкушение, знал, как Роттенелла танцует, и не ожидал увидеть ничего нового. — Давай, Ротти! — крикнула Стефани. — Роттенелла! Роттенелла! Роттенелла! — кричали дети, но тут же замолкли, стоило начаться музыке. Роттенелла, голова которой все это время была опущена вниз, подняла взгляд на зрителей. Она начала двигаться: плавно, медленно передвигая ножки. Они заметили, что она двигалась с закрытыми глазами, стараясь слиться с музыкой — зрение ей бы только мешало. Она не боялась упасть, зная: если она споткнется, двое осталопов, сидящих в переднем ряду, бросятся ей на помощь. Она двигалась все быстрее и быстрее, и вот, казалось, она уже летала, совсем не касаясь сцены. Ей было мало места, и она полностью заполнила собой все предоставленное ей пространство. Она была везде и нигде, она была ветром, и была девушкой. Она снова запела — тихо, мелодично, и, казалось, это было частью ее танца. Музыка стала играть еще тише на фоне, она почти была не нужна. Роттенелла подпрыгивала, крутилась, скользила, летала, и, когда композиция закончилась, она приземлилась на одну ногу, вторую оставляя в воздухе, и резко открыла глаза. Потоки воздуха, созданные ее движениями, рассеялись, и теперь все могли разглядеть девушку более четко. После недолгой паузы зрители восхищенно зааплодировали. — Роттенелла!.. — Гланни кинулся перед ней на колени и своими длинными руками протянул девушке цветок. Она приняла его в руки и понюхала, пряча улыбку в бутоне, а потом позволила ему снять себя со сцены. — Конкурс, бесспорно, выиграла… Роттенелла Глайпур! — объявил мэр. Она уже не видела и не слышала его. Она смотрела в глаза Гланни, которые были так близко и лучились гордостью, счастьем, восхищением и… любовью. Он приобнимал ее за талию, и все снова замерли, как будто танец Роттенеллы продолжался, просто на другой территории. Стинги открыл рот, чтобы крикнуть: «Мое!», но Трикси стукнула его, и он издал лишь слабый писк. Лицо Гланни становилось все ближе, и когда он уже был готов поцеловать Роттенеллу, она приложила его собственный цветок к его губам и громко рассмеялась. Этот смех вывел всех из оцепенения. Роттенелла отдала Гланни цветок обратно и пошла за призом, он же остался неподвижен, взволнованно теребя цветок в руках, и даже не замечая этого. Он был по уши влюблен, и никто не считал, что это плохо. Роттенелла не могла удерживать каменное лицо. Она ярко улыбалась, затопляя всех светом. Кубок казался ей тяжеловатым, и она держала его крепко. Мэр пожал ей руку, дети подбежали и начали что-то говорить, но она снова не слышала. Глядя через их спины на Гланни, она будто улыбалась ему одному, и внезапно, продолжая улыбаться, начала оседать на пол, пока не лишилась чувств.

***

Осень выдалась на удивление теплой, но дома не обогревались, и Робби постоянно мерз. Ему не нравилась идея устроить из своего дома холодильник, но иного выхода у них не было. Конечно, замерзнет только одна комната — его, он в ней все равно никогда не бывал. Но холод все равно будет сочиться из-под дверей. Спортакус пообещал ему связать много теплых свитеров. И связал — не только свитера, но и носки, варежки, шапку, безрукавку, большой теплый плед. Спортакус любил вязать, а для Робби ему было ничего не жалко. Внешне Робби делал вид, что не рад подарку, но внутренне ликовал: Спортакус о нем заботится! Спортафлоп вяжет ему вещи! До окончательного превращения оставалось еще немного. Как говорили данные, в последний рывок все оставшиеся участки кожи, которые были еще живыми, станут кукольными, и сердца их друзей перестанут биться, превратившись в безучастный механизм. Гланни и Роттенелла не смогут говорить, видеть, думать, чувствовать, они больше не будут помнить, никогда не почувствуют запах и вкус. Но они очень хотели увидеть снег — настоящий, и справить Рождество — настоящее, и Робби нашел единственный выход из ситуации: до Рождества стоило эту парочку заморозить. — Если я заболею, Спортафлоп, — ворчал Робби, — я заставлю тебя мыть мне ноги, приносить мне лекарства и терпеть мой характер все то время, пока я буду болеть! — Я готов всегда терпеть твой характер, — заметил на это Спортакус. Звучало это как… обещание. Робби смутился и отвернулся. — Ну что, вы готовы? — обратился он к Гланни и Роттенелле. Те кивнули. Если бы дети могли, они были бы здесь, но Робби не собирался пускать всю эту ораву внутрь. Даже Стефани. Ему пришлось смириться с тем, что над его головой летала камера Пикселя и все снимала: главное, никто ничего не трогает, и не нервирует его своим физическим присутствием. Хотя крики детей, которые сидели над люком, прекрасно здесь слышались. Конечно, лежать Роттенелла и Гланни будут в специальных криокамерах, созданных Робби по такому случаю. Тут ему пришлось сильно потрудиться (чего он терпеть не мог, но тут не жаловался, ибо в какой-то мере сам был виноват, что именно к этому все и привело), и даже заручиться помощью Пикселя, чтобы успеть сделать все качественно и в срок. Но и в комнате будет поддерживаться холодная температура. Намечался знатный дубак. Кровать пришлось из комнаты вынести, дабы освободить место для камер, и теперь она стояла в главной комнате, раздражая Робби своим нахождением в неположенном месте. Его вообще все раздражало, он сильно волновался, и руки его тряслись — все предпочитали думать, что это от холода. — Ладно… мм… — Робби собрался с духом. Если уж он на липовом дне рождения у Гланни не смог сказать речь, то разве сможет он выдавить из себя хоть слово прямо сейчас? Но он постарается. — Вы проснетесь уже к Рождеству. Там будет красиво. Я думаю, вам понравится, и… — Робби, Робби! — Гланни рассмеялся и, быстрыми шагами преодолев расстояние между ними, крепко его обнял. — Тебе достаточно просто сделать так. Человек, который не был человеком, разбирался в объятьях и в проявлениях чувств больше Робби. Смешно. Роттенелла подошла незаметно и осторожно обняла обоих как-то с боку. Она хотела обнять их легонько и отойти, но мужчины сжали ее сильнее, не давая ускользнуть, и она смирилась. Она позволила себе закрыть глаза и, расслабившись, наконец-то стать собой. Когда они отстранились, Спортакус протянул Гланни руку, и тот пожал ее с максимально серьезным лицом, на какую только способен человек, который постоянно улыбался. Роттенелле Спортакус просто кивнул, и она кивнула в ответ. — Для нас это будет одна секунда, — ободрил Гланни Робби. — Мы ничего не заметим. «Зато я замечу», подумал он, но ничего не сказал. Они прошли в комнату, которая на несколько месяцев станет пристанищем Гланни и Роттенеллы. У Робби была задумка заморозить их так на очень, очень долго, а лучше не размораживать никогда, может, когда он состарится, по прошествии много лет, чтобы его создания смогли увидеть будущее. Может, в будущем даже придумают, как их спасти? Но они этого не хотели. — Нам вполне хватит Рождества, — заверил Гланни. — Ты и так дал нам очень много. Мы не можем рассчитывать на большее. «Но ты заслуживаешь большее», — снова витало в воздухе, и эта мысль возникла у двоих людей сразу. Робби понимал, что просто не сможет нажать на кнопку, активирующую камеры. Но тут он почувствовал тепло чужого тела, дыхание в своих волосах и сильную, уверенную руку поверх своей. И они нажали на кнопку. Вместе.