I think I'm sick

Чимин никогда не слушает тебя так внимательно. Когда рассказ сходит на нет, ты ощущаешь его нерешительный взгляд в твои глаза. - Больница редко снится, да? - ты киваешь. – Думаешь, это что-то значит? - Не знаю. Может. А может и нет. Казалось бы, такая пустяковина, дурацкий сон, из которого ты раздуваешь проблему вселенского масштаба. Но только Чимин знает о больнице. Улавливая эмоции, незримо меняющие выражение твоего лица, парень подсаживается ближе и обнимает, прижимаясь своей щекой к твоей. Его небольшие ладони теплые, почти горячие - гладят по спине, успокаивая. - Мы договорились, чтобы ты никогда не забывала – родными не рождаются… -… а становятся, - договариваешь ты, чувствуя сильную боль в горле от сдерживаемых слез. - Я обещал тебя беречь и буду, - добавляет Чимин, целуя тебя в висок, отчего тормоза окончательно срывает. Следующие десять минут ты рыдаешь в его руках, вспоминая то, о чем далеко не первый год пытаешься забыть.

***

Когда приходит время посещать брата, совесть беспокойно возится где-то под сердцем. Конечно, приходить надо, но сама атмосфера, этот бесконечный ор, безумные взгляды пациентов и безразличные – врачей, сводят с ума. Каждый визит по обкатанной схеме: проходная, встреча с санитаром, общая для более-менее контролируемых больных комната. И если в коридорах те самые крики и шум, здесь обычно тихо. Разве что телевизор негромко работает на фоне. В комнате много окон, отчего всегда светло, пока сумерки не уничтожают последний луч солнца. По периметру разбросаны диваны и кресла, столы с играми, большой аквариум – он тоже помогает на время занять некоторых пациентов. Брат сидит в коляске у дальнего окна. Он давно перестал ходить, выражать нормальные человеческие эмоции. Ты каждый раз пытаешься достучаться до него прежнего, но раз уж не сумели врачи… Шизофрению у него обнаружили в четырнадцать, когда тебе было всего десять. Мать думала, что это обычная подростковая замкнутость, но нежелание разговаривать объяснилось просто – он не хотел выдавать себя. Не хотел, чтобы его лечили от «голоса», утверждавшего, что если он проболтается – его сгноят в жуткой лечебнице вместе с психопатами и убийцами. Наверное, ему и впрямь надо было молчать… Ты подходишь и усаживаешься на табуретку прямо перед коляской, берешь прохладные ладони в свои. Ему уже 26, но выглядит он отвратительно. Конечно, брата моют, стригут, одевают в чистое, но это лицо безжизненно, будто в теле дотлевает последний уголек сознания. Тебе больно смотреть, и ты в который раз обещаешь себе больше не возвращаться сюда. Вскоре тот же санитар отзывает тебя в сторону: - Динамика далека от положительной, - сообщает он. - Насколько? - Он пытался покончить жизнь самоубийством пару недель назад. - Что..? И вы только сейчас об этом говорите?! – ты еле успеваешь взять себя в руки, понимая, что это самое неудачное место для твоих эмоций. - Такие вещи обычно остаются в стенах нашей больницы, - все так же спокойно объясняет мужчина. - Поймите, его невозможно вылечить, болезнь будет прогрессировать, а попытки свести счеты с жизнью – повторяться. Это еще не самый плохой случай… Самоубийство. От абсолютной отрешенности и пофигизма в сказанных словах тебя вдруг начинает тошнить, и ноги подкашиваются, но наблюдательный санитар вовремя подхватывает тебя под локоть и оттаскивает к креслу. Краем помутневшего взгляда ты замечаешь, что брат все так же безэмоционально пялится в окно. Дурацкая безысходность душит. Ты не можешь ничего изменить, только покорно принимать, как родной (когда-то) человек теряет себя все больше с каждым днем. Твое следующее посещение больницы оказывается последним – брат успешно перерезает себе вены тремя днями ранее. Похороны, на которые не пришла ваша мать, ужасно дождливый день, лакированная крышка, по которой барабанят капли. Ты решила оставить воспоминания там, в той могиле, и больше не приходить, не вспоминать, вычеркнуть эту огромную и важную страницу из своей жизни. Вычеркнуть своего родного брата-шизофреника, который больше десяти лет провел в больнице вместе с сумасшедшими. Кажется, что с его смертью все… стало налаживаться. После развода родителей твоя мать встретила прекрасного второго мужа, у которого, как и у нее, уже был ребенок. Чимин сначала показался тебе замкнутым и недружелюбным, но когда вы привыкли друг ко другу, оказалось, что он тот еще приколист и шутник – улыбчивый, любитель подколоть и поиграть. Он был младше тебя на два года, но вел себя как настоящий защитник, хоть и не показывал свое беспокойство о новоприобретенной старшей сестре в открытую. Но ты всегда могла на него положиться. Особенно после того, как в живых не осталось никого из твоих родных.

***

Ты вязнешь в дурных мыслях, как муха на липкой ленте – обрываешь себе крылья, понимая, что это только усугубляет ситуацию. Снова собираешься к Хосоку в кафе, потому что надеешься, его неубиваемая улыбка сможет развеять тревогу. Чимин и так бросает все силы на то, чтобы вернуть тебя к нормальной жизни – чертов сон вот так просто сломал на первый взгляд вполне счастливого человека. Надо дать брату передышку. Помещение все такое же уютное, сияющее огоньками с потолка и всех отражающих поверхностей. Тут снова пусто, но в этот раз потому, что последние тридцать минут перед закрытием неумолимо растворяются в воздухе. Только за стойкой вдоль окна тот же парень с фотиком. Узнаешь именно по аппаратуре, ведь одежда уже другая. - Что случилось? – Хосок за кассой встречает скисшей улыбкой. - Долгая история. Он предлагает остаться после закрытия, и ты берешь какао с уже заветренным куском ванильного торта, садишься на любимое место и утыкаешься в окно. Бродишь глазами по отражениям в нем, с трудом различая лицо незнакомца с массивным объективом – черная маска, черная шапочка, натянутая до самых черных бровей, брякающие замочки на рукавах такой же «жизнерадостной» косухи… Маска заставляет вспомнить доктора, а затем тяжело выдохнуть в кружку от осознания собственной несостоятельности в элементарном знакомстве «поближе». Парень бормочет что-то себе под нос, отодвигает спрятанную за согнутым локтем чашечку кофе и уходит. - Я думал, он приклеился к стулу, - Хосок уже тут как тут. - Долго сидел? – спрашиваешь безразлично. - Приходит постоянно. Изредка что-то пишет, иногда фоткает посетителей или прохожих, и заказывает только кофе. Без маски его не видел, но фигурка у него зашибись, - рыжий довольно лыбится, вызывая твою ответную уставшую улыбку. Вы болтаете еще часа полтора, и постепенно ты чувствуешь былую жизнь, понемногу наполняющую вены. Даже дышать будто становится легче. После он отвозит тебя домой, зависает еще на час, что-то обсуждая с Чимином, и в третьем часу ночи возвращается в свою квартиру. - Говорю в первый и последний раз: когда я звоню – ты отвечаешь, - недовольный Юнги, несмотря на недосып (который у него всегда, вне зависимости от проведенного в объятиях Морфея времени), точно выражает свои мысли, совершенно не замечая своих растрепанных вихров, от которых у Хосока в душе (вопреки февралю) весна. - Волнуешься за меня? – спрашивает, пытаясь закусить губу и не выдать бьющее из груди счастье от того, что «конечно, волнуется, даже услышал, как я вошел». Юнги молча оглядывает его с ног до головы, кривится и уползает обратно в спальню. Вскоре рыжий довольно устраивается за его спиной, подгребая под себя прохладное тело и целуя неприкрытое одеялом плечо. - Спокойной ночи, Юнги-хён.