PUSSY POWER

Потому что отболело, наконец-то. От Ани в гражданском пахнет дорогими духами и дешевой выпивкой: на языке взрыватются плохие самбука и текила. Или это херес и мадера? Аня заплетается в собственных ногах, наступает идеальной тенинсной белой кроссовкой себе на вторую, пачкает сама себя и обнимает Марину куда-то за пояс, утыкается ей в плечо. Кожаная куртка на ней поскрипывает на осеннем морозе, но женщина не мёрзнет: ее греет бесконечная любовь к подчиненной и выпитый алкоголь, разжегший эту любовь. Марине нечего сказать - Марине поздно говорить. Она не то, чтобы сейчас в упадке сил, но в приятном опустошении: иволгой по дому и токсичным отношениям больше не зовёт, не тянет в солнечном сплетении более. Сегодня очередная годовщина смерти ее обеспеченных родителей (и нет, Бэтменом после их трагичного убийства она не стала), годовщина смерти ее прошлой жизни и, если честно, по двум этим вещам она еще ни разу не скучала - скорее от них и бежала прочь, из Питера с любовью, так сказать. В Москву, в притоны, где нет телефона и где бы ее неизменно находили люди ее брата: «Мариш, переставай играть, ты нам нужна» и «Марина Печорина, Вы охуели?». Марина переболела своё прошлое, стала Мариной Владимировной Иртынской, обагрила тонкие ручки (ранее державшие только породистых шпициков и дорогие помады) в крови и выстрадала свой хэппи факин энд, усекли? И в этом хэппи энде основным составляющим является Анна Павловна - умная, необычная, волевая и сейчас мертвецки пьяная. — Мариш, нам бы таксу поймать сейчас, что думаешь? Марина послушно вытягивает руку, пока они стоят на обочине. Не выдерживает и целует начальницу в макушку темных волос, другой рукой держит за талию. Анна Павловна — Аня, — весь вечер поджигала самбуку и, когда Марина пришла в бар, то шеф выпивала уже пятый шот, судя по количеству пустых стопок на столе. По словам Ани, повод хороший, а плохо то, что Марина так мало пьёт. Вот и довели все до отметки «хорошо», так сказать... Марина икает от неожиданности, когда прямо у них останавливается чёрная блестящая машина. Определить марку в ночное время суток, плюс, с кружащейся головой, она несколько затрудняется, но, когда пассажирская дверь открывается, Иртынская во все глаза глядит в открывшееся нутро из светлой кожи. На дорогих сиденьях - женщина примерно ее возраста, у неё на коленях белый ноутбук и к уху приставлен мобильный. Она смотрит на Марину и Аню буквально пару секунд, а потом кивает и шепчет одними губами, не отрываясь от разговора: —Ну, привет. Адрес скажи водителю. Я скоро все. Марина хочет взвалить легкую Анну Павловну на руки и прямо сейчас, нетрезвыми зигзагами, драпануть куда глаза глядят, только подальше. Только что прошлое вспомнила! Вспомнишь... лучик - вот и солнышко. Но делать нечего - в такой час они вряд ли доедут без приключений на метро, а будить девочек-водителей ради того, чтобы забрали из бара?.. Они пока что не такие мымры. Садиться за руль - вообще подлинное самоубийство, радость половине криминальной Москвы, если не всей. Поэтому Марина подхватывает лёгонькую Анну Павловну и усаживает в салоне, пока ее шеф откидывает голову назад, тем самым обнажая колье из драгоценных камней - строгое, со вкусом и (не)приятным ценником. Адель только смотрит на это светопредставление мгновение, а затем снова переговаривается по телефону по-французски. Наблюдательная Марина видит у неё на указательном пальце* кольцо из этой же коллекции Кабирски, и хмыкает. Эти две невообразимо похожи, больше отнекиваются. У Адель такая же смуглая кожа, но она выше и тоньше миниатюрной Анны Павловны, у неё длинные темные волосы, собранные в высокий хвост и в Москву она обычно заезжает... эээ, почти никогда? И что забыла тут только, спрашивается? Но задать этот вопрос подруге (?) босса боязно - у Адель непроницаемая морда кирпичом и, скорее всего, кислота в багажнике, чтобы, в случае чего, было, чем заливать труп. Адель вообще на «блатного братка», этакий привет из 90-х похожа манерой поведения (когда отбрасывает этикет и пиететы). На Адель кислота в багажнике (а может, сразу тело) очень похоже — как и на Анну Павловну, в общем. Адель наконец заканчивает разговор, напоследок бросает «Je te dois, tu m’as sauvé!». И смотрит на Марину - как ей кажется, в действительности же, Адель смотрит на Анну Павловну, довольно раскинувшую все свои 1,6 метра роста по салону. — Что хоть пили? — Фыркает Адель и с интересом смотрит на сестру. О факте их родства никому неизвестно, да и родители давно в Лондоне, им Москва более земле не обетованная, далекая и на черт не сдавшаяся. В какой-то степени Адель им завидует - ее ещё в Россию тянет. В Москву и (внезапно) в Питер* в частности. — Анна Павловна пила самбуку, текилу и, кажется, ещё херес. Но я не уверена. — Это то, что ты уже застала, скорее всего, — со знанием дела кивнула Адель. Она не могла подвергнуть их обеих опасности и обнародовать тот факт, что они сестры. Даже любовницу сестры она не была готова в это просвещать - опять немножко завидно, ей просвещать в такое было некого. Упс. Марина про такие тернии не в курсе, ее франко-англо-немецко-русскоговорящие подруги босса (как раз навроде Адель) слегка напрягают - в первую их встречу, еще в офисе, Адель мерит ее холодным оценивающим взглядом свысока (она почти того же роста, что и Марина) и просит принести кофе, даже когда Анна Павловна говорит, что Марина - не секретарша. Адель плевать. Адель скрещивает руки на груди и закидывает ногу на ногу: в лучах обеденного солнца в зените блестят ее начищенные черные ботинки с острым носком и маленьким каблуком. Марина ставит кофе специально далеко на столе от гостьи и уходит прочь под неопределенный смешок Адель. Неизвестно, о чем они там с Аней переговариваются, но иногда за стенкой слышатся явный смех и удары как будто кулаком по столу, печатные шаги и стукающиеся о блюдца чашки. Марина, к сожалению, уезжает на небольшое задание после обеда, а потому безбожно пропускает момент ухода гостьи, но вечером того же дня Анна Павловна очень задумчиво касается ее щеки, отвлекая от книги, и спрашивает: — Ты бы сбежала от меня, будь я полнейшим дерьмом? Марина подавилась невысказанным «Не мешай мне читать Дойля, пожалуйста» и положила ладонь шефу на лоб. Убедилась, что температура вроде в норме, и глянула с опаской и немым вопросом: — Считай это Стокгольмским синдромом, но нет. — Почему это? — Да я уже как-то привыкла этой дерьмовости. — Получишь сейчас, Иртынская! — Только не щекот… Ааааай! Затем они долго лежат в кровати и о чем-то разговаривают: Марина уже и позабыла размытые формулировки любовницы, а Анна Павловне просто было жаль нерадивую сестру — сколько та рвалась на волю из Москвы, а в итоге оказалась на верхушке пищевой цепочки и с развороченной дырой в грудине. Очень-очень грустно, но Анна Павловна свой шанс на элементарное человеческое счастье не профукает, правда ведь? Глава PUSSY POWER первая целует подчиненную — нежно, без излишней суеты, но со слабым напором. Марина это чувствует, и фыркает: Аня привыкла все брать сразу и много, идти напролом и «выбивать дверь с ноги». В душу Марины она почему-то не влетела с разбегу: долго искала ключик на дне бутылки и сомневалась в целесообразности этих отношений. А Марина что? У Марины была четкая цель. Даже не так — миссия... Но обо всем по порядку.