Поступки прошлого

      Ирм закрыл глаза, приказав себе досчитать до трёх, а после аккуратно положил нож на салфетку. Есть больше не хотелось.       Хотелось оттереть руки с мылом, а чужую печать выбросить в камин.       И почему-то, против собственной Ирма воли, в голову пришла дурацкая мысль.       …А как выглядел бы детёныш от скрещивания человека и низшего?       …В любом случае, в том, что Курёнок потеряла плод, Ирм не виноват.       — Договора теперь не будет? — Низшая с тоской глянула на корзинку с аккуратно нарезанным хлебом. — Про… безопасность.       Ирмалэль, старательно смотря в сторону, передвинул корзинку к ней поближе.       — Будет. Я не отказываюсь от своих слов. Наверняка где-то ещё есть низ… крылатые, которым пригодится защита.       — Хорошо. — Миа всё же взяла кусочек хлеба.       И культяпка, которую она даже во время ужина прятала под накидкой, чуть шевельнулась, выдавая её эмоции.       …Боялась, что Ирм откажет. Сошлётся на то, что раз поселения низших как таковых нет, то и в договоре нет смысла. И во избежание попыток побега посадит на цепь. Или в клетку.       Он ведь в своём праве…       Ирмалэль аккуратно подвинул к низшей блюдо с салатом.       — Кушай. Тебе нужны витамины. Да и соус тут тоже вкусный…       После ужина и стакана тёплого молока, которое принесла пожилая, чем-то очень недовольная женщина, Миа осталась одна.       «Господин Ирмалэль пожелал, чтобы ты выпила это и ложилась спать.» — Так, кажется, сказала женщина, едва зайдя в комнату.       В её, Мии, комнату.       По крайней мере, до тех пор, пока это устраивает её хозяина, Миа может называть эту спальню своей. И одежду, которую сшил портной, и украшения, и ленты, и гребни…       …И её собственная жизнь — не её.       Не выдержав, Миа хихикнула, чтобы сразу же закрыть рот руками. Собственный голос, казалось, эхом расходится по комнате, и за дверью непременно кто-то подслушивает, чтобы потом доложить, рассказать…       …Спасение нашлось в ванной. Провернув кран и пустив воду, Миа не смогла больше держать смех в себе. И она захохотала, продолжая закрывать руками лицо.       И смеялась, смеялась, не в силах остановиться. Давилась хрипами, не в силах вдохнуть.       …Это ведь был абсурд. Она не страж, никогда не была им, а с ней заключили договор, — пусть и вывернутый наизнанку, на словах, — как со стражем. И если бы Старейшины остались живы, если бы в её родном поселении хоть кто-то остался — Мию бы тоже отдали.       Потому что стражей больше нет, а безопасность нужна.       И она сама бы попросила об этом, только чтобы никто больше из её сородичей не сидел в клетке, не затравливался собаками, не был убит на охоте.       Да Миа сама сделает что угодно, только бы самой не оказаться вновь на цепи! Даже воспоминания об этом причиняли боль.       …И она поняла, что не смеётся, а плачет.       …Когда-то она плакала над разбитой кружкой. Не было горя сильнее — ведь кружка была любимой, с аккуратной ручкой и тонкими стенками, а Миа её неаккуратно столкнула, задев книгой. И даже Старейшина Гарм не ругал её — его вообще дома не было тогда, — а Миа рыдала. И вечером покаялась в том, что совершила.       А Старейшина Лодд, который всё слышал, не выдержал.       — Было бы из-за чего рыдать…       И действительно, кружек и чашек в доме было много, и трагедии не произошло.       Как давно это было. Кажется, три или четыре года назад, а кажется, что в прошлой жизни.       Это и была её прошлая жизнь. Или, скорее, позапрошлая. А новая…       …Новая хороша. У Мии есть еда, комната, постель. Одежда. Наверное, у стражей, которые получали свои города, тоже всё это было. Пока действовал контракт, они не возвращались в поселение. Не могли.       И Миа не может. Да ей и некуда возвращаться. Она не сможет прокормиться на земле, где был её дом. А в лесу погибнет ещё быстрее.       А к людям…       Нет, к людям она больше никогда не выйдет. Что-то изменилось, и люди её ненавидели. Что Охотники, или их гости, что женщины в этом доме. И если бы Миа хоть кому-то что-то сделала — нет. Они ненавидели её уже за то, что она дышит. И двигается. И живёт не на цепи, а в доме.       И сидит за одним столом с человеком, который её выкупил. Страшным человеком, жутким.       Но тем, кто снял с неё ошейник. И врача позвал. И купил у Охотников.       …Если бы он только оказался в том доме раньше…       Слёзы закончились, и Миа поняла, что умирает от жажды. Она так долго плакала, что ванная наполнилась водой. Ещё чуть-чуть — и перельётся через край, выплеснется на пушистый коврик и на белоснежную плитку на полу. Не горячая, а едва тёплая. Её и пить можно, и умыться, и забраться в воду полностью…       Совсем недавно ведь Миа мечтала о том, чтобы был дождь, и чтобы можно было напиться хотя бы из лужи. А о целой ванне воды даже не думала — это было просто за гранью возможного.       Жалко только, что на двери в ванной не было крючка. Или задвижки. Или хотя бы стула, чтобы подпереть ручку.       Миа прислушалась. За дверью, в её комнате стояла тишина. И это самую малость успокаивало.