Поступки прошлого

      …Спустя два часа господин Вольскир, весьма недовольный своим испорченным из-за срочного вызова ужином, захлопнул кофр и принялся протирать свою многострадальную лысину.       — Манеер Ирм, при всём моём к Вам уважении, поймите — я не специалист по лечению низших! Это в столице есть люди с нужной квалификацией, но я к ним не отношусь! — К счастью для себя, тыкать пальцем в Ирма он не стал.       — Столица далеко.       — Знаю, — Вольскир вздохнул, по-видимому, жалея, что живёт слишком от неё далеко, и, напоследок ещё раз мазнув платком по лысине, принялся его складывать. — Обычное отравление, небольшая интоксикация, ничего страшного я не вижу, но не берусь судить о всех побочных эффектах, которые могут ожидать в дальнейшем. Пац… Низшей я бы порекомендовал обильное питьё и на некоторое время исключить из рациона тяжёлую пищу. Жаропонижающее вот, — он отодвинул от уже закрытого кофра одну из склянок, и поставил рядом с ней другую, — а это на случай… повторного происшествия.       Флаконы были одинаковыми, вот только бирки на них были разные.       — Будьте любезны, уточните.       — Рвотное. — Доктор не стал облекать функцию лекарства в красивую обёртку. — Полторы чайных ложки на стакан воды.       Вероятно, Ирму полагалось упасть в обморок от предназначения сего пузырька, или ужаснуться. Получилось погано.       В любом случае, в ближайших планах у него не стояла попытка повторно отравить Курёнка. И лишаться достаточно неплохого доктора.       Так что пришлось компенсировать Вольскиру испорченный ужин, увеличив оплату за вызов.       …А Курёнок спала. Ирм сначала не хотел заходить в комнату — вдруг напугает, — но в итоге не утерпел и приоткрыл дверь.       С того момента, как низшую перевели из Травяной гостиной в одну из гостевых спален и портной привёз заказ, Ирмалэль даже на пороге не задерживался. Да, ему было интересно, но вторгаться в личное пространство Курёнка казалось чем-то плохим.       Он не Охотник, и понимает, что всем разумным хочется находиться в безопасности. А в это понятие входило и обладание собственной, пусть небольшой, но территорией.       Ходить бесшумно он не разучился. После того, как низшая только попала в его особняк и была в беспамятстве, Ирм не видел, чтобы она спала.       А тут получилось удовлетворить любопытство. Курёнок сопела на боку, чуть приоткрыв рот, и во сне продолжала обхватывать большой ком из одеяла. А нижняя рубаха, сшитая Альбертом, была с частично открытой спиной, позволяя Ирму рассмотреть крылья…       Обрубок. И культяпка. Ничего не изменилось.       Ирмалэль чуть наклонился, в полумраке комнаты рассматривая на культе крошечные, серебристые с отливом пёрышки, выросшие на месте обожжённых. В длину они были короче его мизинца, в основании крыла переходя в бархатистый пушок.       Определённо, такими перьями в глаз не ткнёшь, и от удара не закроешься…       Вольскир что-то говорил про врачей в столице, — дескать, они способны свести часть шрамов и что-то сделать с культяпкой. Вариант с окончательным удалением Ирм отмёл ещё в самом начале диалога.       А что, и вправду — в столице есть специалисты. И если за год с последнего его визита там ничего не изменилось — то вполне толковые.       …Родичи подняли бы его на смех. Да, по сравнению с бабками-знахарками те лекари что-то смыслили, но далеко от них всё же не ушли…       Ирмалэль мотнул головой, отгоняя отголоски вонючей памяти. Отступил от кровати к столику с зеркалом.       Шкатулки и коробочки стояли почти так же, как в тот день, как их принёс портной. Ирм провёл по ближайшей пальцем, проверяя, достаточно ли тщательно вытирают пыль. А потом откинул крышку.       …Зажимы на крылья. Вполне неплохая работа, камни небольшие, но аккуратно огранённые. Александрит, парочка совсем маленьких лабрадоров, молочный нефрит в оправе из серебра.       В следующей шкатулке оказались смотанные ленты. А в ближайшей к зеркалу коробочке покоился узкий браслет с мелкими голубыми камушками и жемчужинами. Кажется, Альберт подбирал его к одному из синих костюмов Курёнка.       Ячеек в коробочке было две, а браслет — один.       Ирм вздохнул, закрыв крышку. Надо будет сообщить Эвирии, чтобы поискала.       …А ведь у низших крылатых наверняка не было проблем с созданием пары. Да и вообще — просто было с таким подходом. Как Старейшины решили, так все и делали…       …Но ведь чисто теоретически, если бы Ирм заявился в поселение и заплатил бы, ему бы дали любую из пернатых. И Курёнка бы выдали, убедив её, что этот поступок пойдёт на благо её сородичам.       Святая наивность.       Отступив к двери, Ирмалэль задумчиво посмотрел на продолжавшую спать низшую. Она уже не была похожа на ту, кого Ирм вытащил из собачьей будки. И вопросов, где только жизнь держалась, почти не возникало.       Надо будет всё же съездить в столицу.       Тем более, что лето уже перевалило за половину. А каждую осень, когда первые дожди вымывали из городов излишки пыли, Ирм возвращался ко двору.       …А завтракать в одиночестве оказалось неожиданно неприятно. Ирм на всякий случай попытался сесть поудобнее, и даже статейку попробовал перечитать, но сосредоточиться не вышло. Да ещё и запах…       Ирмалэль поднёс чашку с кофе, осторожно вдохнул аромат кофейных зёрен и застоявшейся воды. Вернул чашку на блюдце и решительно поднялся.       — Что-то случилось, господин? — Горничная, едва успевшая поставить кувшинчик с молоком, встрепенулась.       — Случилось. Я желаю завтракать в компании Курёнка.       — Подождите! Господин, если Вы хотите, то я могу… — Девушка замялась, словно не решалась произнести вслух нужные слова.       Ирм был в курсе, что та могла.       — Составить Вам компанию.       — Зачем?       — За завтраком.       — Да я уже догадался, что за завтраком, — пробормотал Ирм, — а мне это зачем?       Горничная покраснела. Вот ведь, а Ирм её имени и не помнил. Да и внешность — ну, черты лица правильные, волосы тёмные, вон прядки из узла выбиваются, но ничего слишком уж выдающегося.       Как-то так вышло, что Эвирия набирала в горничные девиц с лицами, чем-то неуловимо похожими друг на друга. Красивыми, да — тут экономка не ошибалась.       — Чтобы Вы не завтракали в одиночестве. — Выдохнула девушка ответ, сложив ручки на груди в подобие молитвенного жеста.       — Кажется, я невнятно произнёс. Будь добра, передай Эвирии, что я изволю завтракать в комнате Курёнка и в обществе Курёнка. Сейчас.       Наверное, Ирм сказал слишком грубо. Горничная побелела, и как-то слишком поспешно выскочила из столовой. Хотя, может, и к лучшему.       Вонь усилилась. Теперь она ощущалась не только в запахе кофе, но и шла из окна, тонкой лентой вилась от корзины со свежим хлебом. Тянулась за пальцами, пусть бы Ирм и читал газету в перчатках.       …На лестницу он дошёл. И наверх поднялся. Дверь в комнату низшей искал уже буквально наощупь, стараясь дышать через раз.       Ручка поддалась легко, только хрустнуло что-то…       И мгновенно полегчало. И стало так восхитительно хорошо, словно и вонь, и всецело нелюбимые родичи остались в коридоре, не имея права следовать за ним в комнату низшей.       …Мии.       А Ирм ошибся. Поверил, что приступы ушли, потерял бдительность. Расслабился.       Вот и получил по заслугам.       …Конечно, он хорош, но…       Чужой голос отголоском воспоминаний резанул по ушам. Ещё чуть-чуть — и выдержки Ирма не хватит, и он снова примется крушить пространство вокруг себя. Это ведь так легко…       Просто соскользнуть…       …Пальчики у крылатой пахли мылом и зубным порошком. Никуда скользить не хотелось, да и зачем? Ирму ведь было хорошо.       И чисто.       Что ещё нужно для счастья?       — Не помню, говорил ли раньше, но я терпеть не могу слова, идущие после «но», — Поделился Ирмалэль, не шевелясь. Он сидел, и под ладонями ощущалось тонкое одеяло.       Значит, добраться до кровати и сесть он всё же сумел. Оставалось надеяться, что Мию он не сильно испугал. Хотя, раз она держала лапки на его висках, то обошлось без испугов.       — П…Почему?       — Как-то вышло, что все гадости я слышал именно после этого слова. — Ирм не вытерпел и по памяти процитировал. — Хорошо развит, умён, достаточно силён, но права на размножение и создание пары не достоин.       «И обозлится он на весь род, и загорится под ногами его земля…»       Казалось, что сейчас собственные слова носятся по комнате, отскакивая от стен. Хотелось запоздало прикусить язык — жаловаться было делом бесполезным. И глупым.       Недостойным, по мнению родичей.