Поступки прошлого

      А картинки, мелькающие перед закрытыми глазами, закончились.       — Через несколько дней Старейшина Гарм сказал, что они должны проверить установку, — непонятно зачем добавила Миа, — я ведь была виновата в том, что стража испортила. А если бы установка сработала неправильно, и что-то со мной произошло бы, то…       Она не хотела заканчивать мысль, слишком неприятную и обидную.       — То? — Человек смотрел в открытое окно, то ли разглядывая горизонт, то ли шевеление тонких белых штор. Казалось, ему вообще не интересно всё, что он услышал.       — Я бы получила по заслугам.       — За что? Просто позволь уточнить. Тебя не предупреждали о том, что можно и что нельзя делать с боевыми. И вообще — насколько я понял, то этот твой… Ин, он ведь не пострадал.       — Нет, но я ведь его…       Человек склонил голову к плечу, продолжая сидеть к ней боком.       — Насколько я знаю, боевые достаточно сильны, чтобы легко пережить кучу разных вещей. И я не думаю, что один из них возьмёт и рассыплется в песок от того, что ты пару раз расчесала ему волосы и взяла за руку.       — Нет, но… — Миа вдохнула, попытавшись совладать с эмоциями. Губы тряслись. — Основное требование к молодому стражу — отсутствие привязанности. Так он сможет в равной степени защищать всех, кто находится под его защитой. А если он будет к кому-то привязан сильнее, то пойдёт перекос, который чреват неприятными последствиями.       — Какими?       — Ну… Тогда боевой будет отдавать приоритет тому, к кому привязался, а не всем в равной степени.       — А как в таком случае они пары создают?       Миа пожала плечами и крылом.       — У стражей нет пары. Они не размножаются.       — Совсем? — Кажется, человек удивился.       — Совсем.       — Прости, но я тогда запутался. Откуда тогда стражи берутся?       Вопрос был… Наивным. Да и тон у Ирма был миролюбивым, и отвечать на вопросы Мие оказалось довольно легко.       И приятно.       На многие вопросы приятно отвечать, если за ними не следует боль.       — Рождаются у обычных лиров. Мы… У нас в генах иногда происходит сбой, и тогда появляется боевой лир. Я читала, что это происходит достаточно редко, может, раз или два в сотню лет, но дома… В поселении была какая-то аномалия. И во всех ближайших тоже. Старейшины пытались понять, чем это вызвано, но точно понять никто не смог.       — И как часто в твоём поселении рождались боевые? — Теперь человек рассматривал зеркало на столике.       Миа попыталась вспомнить статистику. Она ведь читала её, как и множество других бумаг в доме.       — Кажется, один к десяти… Каждый десятый ребёнок в среднем в последние пять лет. Старейшина Гарм предполагал, что это было связано с чем-то извне и такое количество стражей означало, что в ближайшем будущем может случиться что-то плохое. Поэтому такая аномалия — попытка защитить лиров…       — Похоже, не слишком удачная. Этот твой Старейшина Гарм… Остальные его слушали? Как у вас вообще обстоят… обстояли дела с управлением?       — Ну… У нас были Старейшины, семь лиров, и они решали, что делать и кому. Но другие… Я не знаю. — Миа закрыла глаза.       Голова опять закружилась, но по сравнению с вечером совсем слабо. Можно было и потерпеть.       …Она ведь просто жила в доме Старейшины Гарма. Читала, мыла чашки и тарелки, вытирала пыль. Её не допускали к обсуждениям.       Миа просто жила. Ровная, размеренная, тихая жизнь в доме, над смыслом которой задуматься не получалось. Остальные Старейшины почти не обращали на неё внимания, да и сам Гарм относился к ней ровно, никак не выделяя…       Да и над чем задумываться? Солнце за окном означало, что можно посидеть на скамейке на улице, а дождь — что стоит выпить чаю. По весне стоило сплести венок из цветов, но у крылатой они не получались, отчего было каждый раз грустно. А осенью другие лиры вешали на двери домов ветки с ягодами рябины…       …Кажется, рябины.       …А Старейшина Гарм не вешал. Миа каждую осень хотела попросить разрешения, чтобы самой сходить за веткой, но снова и снова…       …Как же это слово называлось…       …Теряла нить памяти?       Стеснялась.       Забывала.       Откладывала вопрос на следующий день.       А там и осень заканчивалась.       Сама Миа жила книгами. Кристаллами с данными. Наверное, потому и не замечала многих вещей.       Теперь от всего, что было тогда, осталась лишь россыпь картинок-воспоминаний. Может быть, Миа их вообще придумала, сидя в клетке?       А может, и весь этот разговор, и этого страшного, но не причиняющего боли человека — тоже? Ей ведь тогда так хотелось, чтобы её услышали, чтобы сняли цепь и забрали оттуда. Унесли куда-нибудь, где безопасно, еда и тепло…       …В таком случае Миа придумала бы не человека, а лира. Может, боевого, а может, и Старейшину, который бы помнил о том, что на свете есть она, Миа. И пришёл бы за ней, и не дал в обиду…       — У меня дома тоже… Решали. — Чужой голос вырвал из собственных мыслей. И к лучшему — Миа сумела удержаться на краю, не расплакавшись. — Как выглядеть, с кем общаться. Вот это всё. А ещё шкала заслуг — чем сильнее стараешься, тем выше твой ранг. Соответственно, тем больше можно себе позволить. А ещё и родичи… Не смей ударить в грязь лицом, опорочить их честь или хоть как-то сплоховать. Малейшее пятно на репутации — и тебя вычёркивают в лучшем случае из круга общения…       Открыв глаза, Миа перевела взгляд на руки Ирма. Пальцы левой ладони, затянутые в белую ткань перчатки, не дрожали. Лишь безымянный едва заметно подрагивал — или же крылатой это казалось из-за расстояния.       — Меня презирали. Нет, чужие уважали, и все признавали мою силу, но не родичи. Для отца с матерью я оказался досадной оплошностью — они были уверены, что родится девчонка. И доктора предрекали, что будет здоровый ребёнок женского пола. Вторыми детьми всегда были девочки. А тут я… И я долго, всю жизнь не мог понять, почему ко мне такое отношение. Мой брат… Братец со мной почти не разговаривал. Думаю, будь его воля — попробовал бы придушить меня подушкой. Я ведь мало того, что одного с ним пола, так ещё и в силе не уступал в детстве.       Ирм запрокинул голову на спинку кресла, невидящим взглядом уставившись в потолок.       — А потом превзошёл. Я старался. Я очень хотел добиться всего, и стать достойным представителем рода. А потом — получить право на пару… У нас проблема с девушками. Их очень мало, и нужно действительно чего-то стоить, чтобы иметь разрешение просто подойти к кому-нибудь. А я хотел быть похожим на отца — у него было такое право, поэтому он был с моей матерью… А меня обманули. Кинули, как мясо, на убой, просто потому что я был вторым. — Человек скривился, сжимая кулаки. — А мои родичи знали. Все знали, что мне не дадут разрешения, что меня отправят в расход, когда я перестану быть нужен, но молчали. Родичам было удобно — как же, за доблесть младшего в выполнении задания старшему выдадут разрешение на пару. Отцу пожалуют грамотку, или ещё какую бумажку… Больше мной никто не управляет. И я сам выдаю себе разрешения на всё, что захочу.       Прозвучало нерадостно.       Мие вдруг стало жалко этого человека. Её не предавали свои же. Может быть, Старейшина Гарм и не любил её, как своего ребёнка, но она жила в его доме, и ни в чём не испытывала нужды. Её не сравнивали с кем-то, и не говорили, что она хуже других.       Может быть, она попробовала бы взять человека за руку, чтобы как-то успокоить, но тот сидел в кресле, а между ними находился столик с блюдцами и остывшим кофе в чашке.       — Прости, я что-то задумался, — Ирм выдохнул, и поднялся на ноги. — Доктор сказал, что тебе сегодня нужно отдохнуть, а я тут со своими скучными монологами. Отдыхай, Курёнок.       Дом был большим, и пугал лестницами, обилием закрытых дверей и коридорами. Давил поворотами и бесконечно удивлял огромным количеством самых разнообразных вещиц в своих комнатах.       Миа не рискнула бы покидать свою комнату, если бы не люди. Девушки в одинаковой тёмной форме с белыми фартуками, в похожих чепчиках на головах, и вообще в чём-то идентичные друг другу, каждый день появлялись. Вытирали пыль со столика, меняли простыни и наволочки, проветривали комнату, забирали полотенца из ванной.       Смотрели.       Махали на крылатую руками, сгоняя с кровати и из кресла. И в ванной спрятаться тоже не давали.       Смеялись.       Называли тупой курицей.       Чужой смех был обидным. И Миа не придумала ничего лучше, чем уходить из комнаты, пока в ней чужие.       Так было… Спокойнее.       А вещи в комнатах она не трогала. Только смотрела, на всякий случай убирая руки за спину.       …Картины с морем были очень красивыми. Миа не видела его вживую, но насмотрелась на кристаллах, и знала, что где-то далеко на юге оно, это море, есть. Катит свои тяжёлые волны с белыми гребешками пены, облизывает жёлтый песок.       Завораживает.       Может быть, на берегу моря осталось хоть одно поселение с лирами? Было бы здорово.       И Миа закрыла глаза, представляя себе это, понимая, что мечта эта слишком наивна.       Старейшина Гарм сказал бы, что даже глупа.       Какой шанс уцелеть целому поселению где-то на берегу, если тут, где концентрация боевых была наивысшая, не осталось вообще никого?       А ещё в комнате с морскими пейзажами было прохладно. Вероятно, из-за теневой стороны дома, а ещё благодаря особым механизмам, охлаждающим воздух.       Дома вот картин не было. И камина с кованой решёткой, а также мраморной полки с камнями разного размера и цвета.       Их на всякий случай Миа тоже не трогала. Но смотреть ей не запрещали. И это было хорошо.       — Вот ты где. — Голос разрушил безопасность пустой комнаты.       Женщина в тёмно-синем платье с камеей на шее прикрыла за собой дверь. Она была старше всех других девушек, вела себя гораздо уверенней и не боялась заговаривать с хозяином дома.       А ещё она была экономкой, и второй по главенству после Ирма.       Это Миа успела выучить, как и имя женщины. Гоар, или госпожа, Эвирия.       — Можешь не притворяться, что ты не понимаешь, что я тебе говорю. С другими можешь так себя вести. А я видела, что ты очень внимательно слушаешь, когда с тобой общается манеер. И умеешь отвечать. — Женщина повернула ключ, запирая дверь.       Миа запоздало попятилась к дальнему окну. Прятаться было слишком поздно, а сбегать…       Ну, попробует она отпереть окно и выбраться на улицу. А экономка пожалуется Ирму, и он разозлится.       Крылатая же обещала не сбегать. А тут получится, что она нарушила собственное обещание.       Нехорошо будет.       — Что, боишься меня? — Женщина кивнула сама себе. — И правильно. Тогда будешь меня слушаться.       — Я ничего не делала.       — А то я не знаю. Ты — всего лишь прихоть манеера Ирма. И только поэтому я смирилась с твоим отравляющим присутствием в доме.       Эвирия вздохнула, и приблизилась к Мие, остановившись в трёх шагах. От неё доносился аромат корицы и кофейных зёрен.       — Манеер Ирмалэль тебе доверяет. Он… — Женщина запнулась, и враз растеряла решимость. На лбу появились складочки, а выражение лица из угрожающего стало обеспокоенным. — Он болен. Я работаю на него двадцать лет. И я не знаю, что с ним произошло, но прекрасно осведомлена о его… недомогании. И я видела, как ему плохо от приступов. А сейчас… За всё это лето их почти не было. Значит, ты что-то сделала.       Миа попыталась отойти к камину, увеличивая расстояние. Разговор ей не нравился.       — Ты низшая, и ты можешь говорить. Я могла пожаловаться жрецу на это, но не стала. И не буду. Пока ты будешь помогать манееру Ирму, пока он будет проводить с тобой всё своё время, я буду молчать.       Миа про болезнь не знала. И она совершенно ничего не делала.       Исцелять способны только стражи и Старейшины. Да, она жила со Старейшиной Гармом, и читала много всего, но физиология людей всё же несла в себе отличия… Да и сама Миа ничего не умела.       Даже не пробовала раньше, в той, прошлой жизни.       — Хотя я подозреваю, что ты понимаешь, что тебя ожидает, если вдруг манееру станет плохо. По твоей вине или по чьей-то другой — значения не имеет. — Пусть бы Миа зажмурилась, чтобы не провоцировать, чужой голос ввинчивался в уши. Давил к ковру. — Или если вдруг манеер умрёт… Обвинят ведь тебя. Ты единственная низшая на этих землях, и даже детям известно, что подобные тебе несут лишь проклятья и болезни. Помни об этом.       Женщина выдохнула и, судя по шагам, отступила к двери. Щёлкнул, проворачиваясь, ключ в замке.       — И не смей никому вредить. — Закончила холодно экономка, и покинула комнату, напоследок плавно прикрыв за собой дверь.       По коридору, удаляясь, прошелестели шаги, и всё стихло.       Миа глубоко вдохнула, и осторожно села прямо на пол, где стояла. Съёжилась, закрывая руками голову и безуспешно топорща культяпку.       Её убьют. Нет, смерть — это страшно, но в какой-то мере быстро. Почти побег.       …Клетка. На цепь и в клетку. И…       Она не хочет! Не туда! Не снова…       И… И если что-то случится с человеком, неважно, что — обвинят Мию.       Крылатая сглотнула вязкую слюну. Затошнило, и желудок скрутило.       Будущая, призрачная боль обожгла кожу, лизнув кости. Тело помнило о прошлой, и память эта не несла ничего хорошего.       Ей опять будут делать больно. И снова, и снова, и снова, и этому не будет конца.       Люди решили, что она — зверь. Виновная. Плохая.       …Если Ирм умрёт, то Мию обвинят, даже если она будет ни при чём…       …И тогда он не сможет выполнить данное ей слово, что предложит выжившим лирам покровительство…       …Нет.       Миа с силой потянула себя за волосы, цепляясь за мысль.       Она не хочет новой боли. Ни себе, ни другим.       …Если она продолжит думать об этом, то сойдёт с ума…       …Она видела, как человеку плохо. В такие моменты он хватал её за руки. Нюхал её запястья, почти прижимаясь к ладоням лицом. Дышал с опаской, словно в лёгкие попали иглы или что-то не менее болезненное и неприятное. Закрывал глаза.       …И если в её присутствии приступы были такими, то что тогда было раньше, до того, как в доме появилась она?       Миа ведь и вправду ничего не делала. Не дёргалась, боясь навлечь на себя гнев. Не вырывалась. Жмурилась и терпела.       …Она хочет жить, чтобы без боли. И чтобы еда была, и кровать, и разговоры, пусть бы в основном крылатая молча слушала. И тёплое молоко перед сном. И слово человека, что он может дать защиту и другим лирам.       Значит, нужно думать.       …Вероятно, если человеку лучше уже просто от прикосновения к ней, то Миа сможет что-нибудь сделать.       …Сердце же она запустила, пусть бы и не была уверена в том, что у неё получится. У неё же сил нет совсем, а учитывая, что она теперь калека…       Ну и пусть калека.       Миа очень, очень сильно хотела жить, пусть даже в таком облике.       И без боли.       Нужно просто не допустить, чтобы человек, который выкупил её у Охотников, умер. И чтобы ему не стало хуже.       Не выдержав, Миа беззвучно засмеялась, закрывая рот руками.