Поступки прошлого

      Гребень скользил по волосам. Эмир улыбалась легко, пропуская ленту сквозь пальцы.       …Особенность подсознания. Не способные противостоять многим вещам, лиры могут лишь смириться. С неволей, с железными ошейниками, с решётками на стенах. Принять как данность. Как правило.       …С решениями Старейшин, пусть бы порой те не правы.       Эмир была старшей. Вероятно, она видела ещё ту войну, в которой погибли все стражи, и спаслась лишь чудом. Может быть, кто-то из людей помог спрятаться крылатой, или она нашла безопасное место.       Но её всё равно поймали. И повреждённая память стала спасением для Эмир, спрятав прошлое.       …Лиры беззащитны. Неспособны сражаться. Сделать выбор. Выжить самостоятельно. Для этого есть Старейшины — груз ответственности за расу лежит на их крыльях.       Стражи же — защита, и гарант безопасности обычных лиров. Раньше именно они были охотниками и приносили дичь.       …Суфле. Фрукты. Попробуй.       У Ясель волосы уложены вокруг головы короной, в которой сверкали шпильки с цветными стёклышками. Она была самой младшей, не сменив ещё трижды перьевого покрова, с ещё светлым пухом в основании крыльев. И самой маленькой, чуть выше разве что самой Мии.       Лет пятнадцать. Максимум семнадцать. Шрам на шее старый, видимо, сделали ещё в младенчестве. Она видела небо лишь через сетку.       Миа взяла протянутую ложку.       …Она бы тоже смирилась? Наверняка. И дело тут не только в той памяти, осколки которой восстановились.       Но будь Миа обычным лиром, она бы привыкла.       Она ведь привыкла и к клетке, и к боли, и к ужасу, когда Охотники тянули за цепь, вытаскивая её наружу. И если бы…       Суфле было вправду вкусным.       А Ясель заулыбалась, радуясь. И от этой улыбки Мие стало тяжелее.       …Она ведь… Тогда, в той своей прошлой жизни она не общалась с другими лирами. Миа жила под крылом Старейшины Гарма, в тишине его дома, и всё время проводила лишь в отчётах и данных.       — Вкусно. Спасибо.       Не вытерпев, Ясель протянула руки, коснувшись шеи Мии. Она не слышала голосов лиров, и теперь волновалась больше других.       …Теоретически, страж способен исцелить повреждённые связки другому крылатому. Как и более тяжёлые травмы. Главное, чтобы сил у самого стража на это хватило.       И если Миа накопит достаточно, то у неё может получиться. Пусть и неудачный, она всё же наполовину страж. А в условиях, когда нет никого, она может попытаться.       Щёлкнул, закрываясь, замок, и Ясель, привстав, резко села, вцепившись в подушку. Накренилось блюдо, рассыпав на траву суфле и фрукты.       — …А чтоб я знал, какая из них? Любую можешь взять, они все на одно лицо. — Голос принадлежал мужчине.       Миа перевела взгляд на ложечку, которую продолжала держать в руке.       Нет.       Воздух был тем же. Всё так же светило солнце, наполовину скрывшись в белых облаках. Журчал фонтан.       Вот только вернулся ужас.       Нет…       Голос принадлежал человеку, у которого были чёрные ботинки с квадратными носами, с металлической пряжкой, которая порой становилась тёмной от грязи.       — Одна какому-то хрычу принадлежит, её не трогай. А то опять шум поднимут, что на чужую собственность руки распускаем. Дядя вне себя будет от ярости.       Голос принадлежал Охотнику.       Он шёл почти беззвучно, но скрученный хлыст на поясе похлопывал по бедру. Скрипела кожа ботинок.       Миа закусила губу, рассматривая кусочки яблок на зелёной траве, пытаясь не захлебнуться своим и чужим ужасом.       Другие лиры тоже боялись этого человека, и сейчас все замерли, кто где, пытаясь стать незаметнее.       Одна Эмир улыбалась, не осознавая, кто пришёл в сад.       — Да подумаешь! Пирам больше не глава королевской охраны, потерял право тявкать уже год как. — Обладатель этого медленного голоса был Мие незнаком. — Отец сказал, что его нужно было давно выкинуть, но всё не решался.       Наверное, Миа заслушалась. Потеряла нить чужого разговора, или просто выпала из реальности на несколько секунд, поглощённая и чужим, и собственным страхом.       Поэтому, когда над её головой раздался хлопок — дёрнулась назад, упав на спину и зажимая рот руками.       …Если не издавать звуков, если сдаться, не сопротивляться — может быть, в этот раз её пощадят. Забудут про неё, позволят жить ещё хоть день…       …А люди рассмеялись, довольные шуткой. В воздухе расползался запах давленного яблока.       — Смотри-ка! Точно чужая!       — Ну я же сказал, не трогай. Лучше другую найти, которая забрюхатела. Дядя по ней не сильно страдать будет — барон достаточно заплатил за своё исцеление. Так что аккурат дичь будет для хорошей охоты!       — Так вроде бы твой дядя за таких трясётся ещё сильнее?       — Это когда для развода, там чистокровные. А тут смесок, да ещё и с кровью человеческой будет. Кому это надо?       — Никогда не слышал, чтобы нелюди скрещиваться могли с нами.       Охотник засмеялся.       — Эх, Вашество, не знаешь ты наших секретов! Ты вот как думаешь, как эти твари исцеляют? Они тупые, как голуби, их обмануть легче лёгкого… Ты же брата моего видел. У него порок сердца врождённый, дожил до взрослого возраста не иначе как чудом, каждый день грозился сдохнуть.       — Я бы не заметил, что Виктор чем-то болен. — В голосе звучало сомнение.       — Так вот, у нас нелюдь была. Мы на ней тренировались. А тут братец выпил лишка… Кинул этой твари хлеба, а потом взял рядом с клеткой. Так вот, исчез этот его сердечный порок. Ни следа не осталось.       Раздался ещё один хлопок в ладоши. Шелест крыльев.       По связи резануло ужасом.       — Дядя сказал, что низшие легко привязываются, и подсознательно пытаются исцелить тех, кого считают парой. А для этого достаточно мелочи — платок подарить, или гребень. Или вообще по голове погладить. Так что лучший способ убедиться, что лечение помогло, это если эта крылатая тварь понесёт.       Миа лежала на траве, зажимая рот руками, слушая чужие шаги по саду. Люди не боялись.       Люди были тут главными.       Охотник и второй человек, лица которого она не видела.       Они были спокойны.       В щёку упиралось что-то плотное и твёрдое. Черенок от ложечки? Слишком гладкое для веточки.       — Но тут и проблемы. Они умирают часто, если щенка теряют. Так что дядя немного поругается, и замолчит. И потом, в крайнем случае скажешь, что ты наследный принц, и имеешь право!       — Истинная власть принадлежит не королю…       — Ой, да подумаешь! Все манееры вымерли этим летом! Кто от несчастной любви, кого конь сбросил, а кто вообще подавился. Дядя всё продумал уже давно…       Нащупав ложку, Миа вцепилась в неё, словно та могла защитить. Глупое и бесполезное чувство, но хотелось, чтобы кто-то пришёл в этот сад и остановил людей. Не позволил им больше пугать лиров.       Манеер…       — Все эти держатели истинной власти давно уже должны были сдохнуть. Жаль только, что я не увидел их смертей. А то один аристократишка так и просился, чтобы ему в глаз клинок вогнали.       — Это тот, что на тощую цаплю похож был? Который за вашу нелюдь заплатил двойную ставку?       — Он самый. Небось, самый слабосильный из манееров, но пафоса в нём побольше, чем в самом короле! Ещё и смотрел на нас так, что шкура чесалась. Тоже мне, выродок из Высших… Нашёл, эта щенка носит!       …Мие показалось, что она открыла глаза. Мир высветился разными пятнами, точками, пунктирными линиями. Замигал данными, которые сами складывались в схемы, не оставляя места для страха.       Паники.       Если действовать по схеме, страха не будет. Ни своего, ни чужого.       Крылатая словно оказалась в собственной голове — и вовне. И мысли закончились.       Нет, они были, но теперь не скакали обрывками, а улеглись в строчки из отчёта. Текли рядом, не давая никаких эмоций. Если протянуть руку, то они вернутся, но сейчас этого не стоило делать.       …Накидка осталась на траве. И травинки шелохнулись от движения, но люди не заметили.       Не услышали.       И Миа открыла глаза, уже наяву.       Оба человека стояли к ней спиной, и ничего не замечали. А серое крыло Эмир, за которое держал её Охотник, изгибалось, причиняя дискомфорт. Ещё чуть-чуть — и сустав вывихнется.       …Крылья обычных лиров слишком мягкие, не способные к защите…       …Защищали обычно стражи. И дичь добывали они же…       …В сущности, нужно было лишь шевельнуться. Двинуться, сделав первый шаг. Стражей именно этому и учили — не терять самообладания в опасной ситуации, и действовать наиболее эффективно в каждой новой ситуации.       И Миа начала движение. Что делать — тело знало само, нужно было лишь разрешить ему.       Пробежаться по траве, набирая скорость.       У неё нет силы, но быстрота движений частично может её компенсировать.       Обогнуть фонтан. Журчание воды скрывает звуки шагов.       Проскочить мимо человека, лица которого она так и не рассмотрела. Он не представлял опасности. Пока что.       Ударить левой, раскрытой ладонью по горлу, лишая воздуха.       …Надо было по глазам, но разница в росте увеличивает шанс промазать, а до горла Миа дотягивалась почти стопроцентно.       И последним движением вогнать ложку в руку Охотника, заставляя того разжать пальцы.       …Была бы стальной, вошла глубже. Но серебро — металл мягкий, сильно суставы повредить не удалось. Только собственные кости руки хрустнули.       Время, растянувшееся до этого, схлопнулось, вернувшись в свою обычную скорость.       Охотник отшатнулся, захрипел, тряся повреждённой рукой.       Миа заслонила крылатую, которая слишком испугалась, чтобы что-то понимать, осознавая, что переоценила собственные силы.       …Нужно было бить так, чтобы Охотник точно умер. Второго раза он ей не даст.       На второй раз у неё не хватит сил.       Охотник не упал. И измятую ложку из руки выдернул. Бросил в траву.       Потянулся к хлысту на поясе.       — Я тебя, дрянь, сейчас…       Миа зажмурилась, с ужасом понимая, что её сейчас убьют на месте. А силы закончились, и позади, прямо на траве сидит растерянная крылатая, которая не может говорить.       Но ей тоже страшно.       И Миа раскрыла остатки крыла, пытаясь хоть так закрыть от удара ту, у кого под сердцем билась искорка второй жизни.       Щёлкнул хлыст, разрывая воздух.       Загудели деревья в саду, теряя пожелтевшие листья. Выплеснулась вода из фонтана, попав на траву и подушки. Затрещали крепления сети, вделанные в стены.       Где-то захрустело, рассыпаясь, стекло.       Удара не было.       Миа открыла глаза, понимая, что продолжает стоять с раскрытыми ладонями.       А носом почти утыкается в белую ткань пиджака, которая как-то неестественно сидела, без единой складки.       Тот, кто носил такую одежду, укладывал светлые волосы воском, но на затылке всё равно выбивалась прядка, похожая на крошечный хохолок, которая разрушала облик «страшного человека».       Манеер держал кончик хлыста в руке, словно позволив тому намотаться вокруг ладони.       — Что. Тут. Происходит? — Раздельно, очень-очень спокойно спросил манеер. И от голоса его, от интонации даже воздух, казалось, замёрз в лёгких.       Миа сползла на примятую траву.