3
3 апреля 2019 г., 21:01
Примечания:
Спасибо тем, кто писал комментарии к прошлым главам, они правда очень воодушевляют меня. Приятного чтения)
Is the sea blue because it reflects the sky
or is the sky blue because it reflects the sea?
Август, 1935 год Приют Вула, Англия
Эванс был обычным, потому что кто-то вроде него не мог быть сравним с Томом. Эванс сам признал, что Том особенный. О продолжении его фразы Том предпочитал не думать. Однако слова Гарри открыли ему глаза на собственную слабость. Тот случай трехмесячной давности показал, что он не владеет своей силой достаточно хорошо. Он не может по-настоящему ее контролировать. Какая ирония, сильнейшее его оружие стало его же величайшей слабостью. Он все еще помнил, что стало с Эвансом, подвергшимся действию его силы. Это было захватывающее зрелище, но так же ясно он помнил и о последствиях. Том убьет ее. Когда-нибудь он вернется сюда и убьет эту старуху. Но не сейчас. Сначала он выждет. Погода стояла на удивление теплая, и именно на этой неделе решено было организовать выезд на природу, деньгами на который приют обеспечили попечители. В этом году решено было ехать к побережью, чего прежде никогда не случалось. В предвкушении большого приключения, которое сулила столь длительная поездка, весь приют словно замер в ожидании. «Как муха застывает в смоле», — пренебрежительно думал Том. Выезжать из приюта Риддл не любил, особенно в даль от какой-никакой цивилизации, однако даже он не мог не обратить внимания на плюсы мероприятия. Точнее, на единственный плюс — возможность испытать свою силу на ком-то кроме мелкой живности, потренироваться в контроле. Ехали приютские сироты налегке, хотя это и не помогло с комфортом устроиться. Три потрепанных автобуса были, по мнению Тома, недалеки от звания металлолома. Хотя эта рухлядь, приходилось признать, и имела довольно большие размеры, поместить в себе всех за раз возможным не представлялось, поэтому поездка планировалась в два захода с разными группами. Довольно раннее время поездки не могло умерить восторга детей. Сама только настоящая поездка на настоящем автобусе для сиротской малышни была сродни рождественскому чуду, хоть на дворе и стояло лето. Тома, как чудака и изгоя, решено было разместить сзади. Место рядом оставалось свободным, и мальчик уже почти вздохнул с облегчением, когда где-то впереди показалась встрепанная голова Эванса, как оказалось, уступившего свое место Бенсон. Оглянув полную машину, он понуро отправился назад, к Тому. Рухнув рядом, он мельком взглянул на презрительное выражение лица соседа, вспыхнул и отвернулся в сторону. Солнце припекало, дорога была ухабистой, а через полчаса еще и довольно извилистой. Автобус трясся и качался из стороны в сторону, и Тому приходилось цепляться до боли в потертую обивку сидения, чтобы при каждом повороте не съезжать на Эванса. Руки вспотели, лица детей раскраснелись. Кузов автобуса достаточно раскалился, чтобы внутри стало невыносимо душно. Кто-то уже попытался раскрыть окна и люк на крыше, что удалось не сразу и имело довольно слабый эффект. Вокруг стоял гомон, но Риддл настойчиво не обращал внимания на Эванса, плотно прижатого к нему с боку. Больше чужих волос, щекочущих шею, Тому не нравилось разве что присутствие Денниса Бишопа так близко — единственной преградой между ними был тщедушный Эванс. После того неприятного случая, едва не оставившего мальчика калекой, он стал чрезвычайно известным в приютских стенах. Всем было любопытно, что Эванс чувствовал и чем же так насолил Тому, что тот принялся фокусничать при всех. Как бы тот ни отнекивался, в случайность инцидента никто не верил, зато дети заполучили новый источник для сплетен и выдумок. В то время как Риддл становился еще большим «отбросом», и слава его распространялась на близлежащие улицы и места, Гарри обрастал новыми знакомыми и друзьями, одним из которых и стал Деннис. Бишоп никогда не пользовался вниманием со стороны Риддла, а единственной примечательной чертой в его характере был трепетный страх по отношению к умениям Тома. Но сейчас этот абсолютно серый ребенок, пытавшийся завести со своим «другом» Эвансом разговор, не вызывал в нем абсолютно ничего, кроме раздражения с налетом брезгливости. — Да, а Билли заболел, ты знаешь? Они с Уолли подхватили ветрянку, — авторитетно повторил слова Марты Деннис, но тут же стушевался, напоровшись на хищный риддловский оскал и скучающе-обреченный взгляд Гарри. Через пару минут, пересилив себя, Бишоп, до сих пор не потерявший надежду привлечь внимание Гарри интересным, как ему казалось, разговором, продолжил занимательный рассказ о недавних новостях: — Я вчера был у Эрика, и тот сказал, что Стаббс очень дерганный стал и почти не разговаривает, хотя, по-моему, этот Уолли и сам такой, да, они мне никогда не нравились, — Бишоп поерзал на сидении, избегая взгляда Тома. Было очевидно, что он храбрится лишь из-за Гарри: хочет его дружбы, хочет его одобрения и, самое главное, хочет быть похожим на него. Гарри Эванс не боится Тома Риддла. Гарри Эванс не боится мучителя, и это отличает его ото всех остальных, заставляет тянуться к нему в надежде позабыть о собственных страхах и набраться этой всепоглощающей уверенности. Они называют эту черту Эванса бесстрашием. А Том Риддл — глупостью. Беседа была загублена на корню, и Том наконец смог абстрагироваться от постоянного раздражения, пульсировавшего под черепом в такт срывавшемуся голосу Бишопа и рокоту мотора. За окном проносились неясные городские пейзажи, а затем — маленькие домики пригорода, вскоре сменившиеся великолепной пустошью. Яркая полоса зелени, стремящаяся вдаль, яркое солнце, слепящее глаза — все это было столь трогательно и чуждо Тому, что невольный вздох восхищения вырвался из трепещущей груди. Враз перестали давить стены автобуса, а близость и тепло Эванса стали терпимыми и даже немного приятными, в чем он, впрочем, никогда не признался бы даже себе.***
Море впечатляло. Величественное и далекое, оно было ослепительным в своей синеве. Спокойным полотном оно простиралось на тысячи миль, никому не покорное и абсолютно свободное. Казалось, что вдалеке океанские воды сливались с лазурью небес, заполняя собой все пространство. Втянув пьянящий свободный воздух, Том представил, как вместе с этим запахом йода и соли в груди у него разросся его собственный океан. Тому думалось, что все это прекрасно: и брызги, и соль, и пыль, и даже Эванс, который, казалось, тоже не мог надышаться морем. В голове вставали картины экзотической Индии, далекой Австралии, античной Греции, где ветер, наверняка, так же обдувал лицо. Как никогда раньше Том Риддл походил на обычного мальчишку, фантазируя о парусных судах и опасных путешествиях, о необъятности мира и о Гарри, которого впервые решился мысленно назвать по имени, потому что он был неплох, потому что он мог бы, возможно, идти в ногу с Томом, сопровождать его во всех приключениях, быть его, ровно как и принадлежавшая Риддлу сила (которая предала его, но такого больше не должно было повториться, вновь подобной ошибки он не допустит). Робкие, словно отголоски забытого сна, воспоминания о выросших под их пальцами древесных почках, о больших и будто бы понимающих его сияющих глазах, об ударе, прошившем его кожу в миг того самого прикосновения, о золотистом свечении в волосах Эванса несмело замаячили на краю сознания Тома. Том Риддл не видел выражения своего лица, но его видел Гарри, продолжавший жадно вдыхать морскую соль. Лицо Тома впервые расслабилось, окрасилось робкой улыбкой и одухотворенным блеском прищуренных глаз. Но момент был разрушен ничего не подозревавшим Деннисом: — Фу, ну и вонь от этого вашего моря, — мальчишка демонстративно зажал нос и скривился, — хорошо еще, что возможности залезть в эту жижу нет, там же наверняка зараза! — экспрессивно размахивая руками продолжал он свою тираду. Том готов был прожечь в нем дыру, когда Бишоп развернулся к Эвансу и потянул растерянного мальчика за рукав, приговаривая: — Ну, ничего. Нам будет, чем заняться. Мы с Гарри осмотримся, может, найдем спуск со скалы. Иллюзия разрушилась, мир снова пришел в движение, а от недавно еще приятного аромата бриза осталась лишь противно раздражающая нос смесь запахов. Бишоп и Эванс успели скрыться где-то в кустах, когда до Риддла долетели обрывки мерзкого девичьего хихиканья. Повернув голову, он увидел злосчастную Бенсон, то и дело косящуюся на Тома. На самом деле, Эми не мерзко хихикала, а очень даже задорно смеялась со своими подругами над очень забавной шуткой, и на Тома она не взглянула ни разу. Но это уже не имело значения.***
Хотелось дождя. Жаркое солнце и сверкающее море больше не вызывали ничего, кроме безразличия. Жара была неудобной, а дождь помог бы вернуться обратно в приют, где мерзкая соль не будет забивать нос. Берег казался одним сплошным обрывом. Тому до жути хотелось спуститься, просто чтобы утереть нос Бишопу. Узенькие дорожки были слишком крутыми, но для Риддла это не стало непреодолимым препятствием. Царапая ладони, пачкая одежду, щуря глаза от пыли, мальчик спускался вниз метр за метром. Море сегодня было слишком спокойным, чтобы бояться быть разбитым волной о скалы. Скалы не впечатляли, руки саднили, пить хотелось неимоверно. Проклиная Эванса, Бишопа и Бенсон, Том продвигался все дальше вглубь, тщетно пытаясь не намочить обувь слишком сильно. Выглянув из-за очередной скалы, он наткнулся глазами на глубокую скалистую впадину. На поверку же впадина оказалась просторным темным гротом, полным воды и причудливых наростов. Тьма словно бы приглашала войти, выглядывая из дружелюбно распахнутой пещерной пасти. Подсвечиваемые солнцем, тепло мерцали вековые клыки, свисающие сталактитами, стремящиеся вниз, чтобы слиться со своими сталагмитами, стать цельными. Вода больше не казалась такой неприятной, а солнце — нестерпимо палящим. Утопая в воде по колено, цепляясь стертыми ладонями о соленые скользкие камни и шипя сквозь зубы, Том шел к темному гроту. Прохлада здесь обступала со всех сторон, а вид открывался неимоверно прекрасный. Встав на долгожданный клочок суши, Риддл огляделся. В махровой тьме виднелись очертания соленого озера, идущего куда-то в даль, сливающегося с тьмой, как небо сливается с морем снаружи. Приглядевшись еще внимательнее, мальчик заметил каменный остров в самом конце грота. Возможно, что-то и было еще за ним, но Том этого не мог знать наверняка. «Отличное место, чтобы спрятать что-то», — внезапно подумал Том, — «например, труп».***
— Эй, смотрите, кто идет, — писклявый голосок Бенсон звучал ужасно довольно, даже, быть может, радостно. Провозглашал он, конечно же, возвращение Тома. Разговоры затихли, каждый повернулся. Кто-то к Риддлу, кто-то — от него. — Ну, нашел что-нибудь? — Бишоп постарался снисходительно улыбнуться, Эванс же стоял хмурый и на Тома не смотрел. Пренебрежение это злило неимоверно. Уж лучше бы подобно Бишопу пытался его унизить, выставляя себя посмешищем. Вопреки обыкновению, Риддл оставался спокойнее удава, а довольно поднятый уголок губ лишь больше сближал его со змеей: — Нашел, прекрасный грот внизу. Такой прохладный и просторный, а вид какой открывается — загляденье. Глаза Денниса расширились в неверии и заблестели. Уже только по одному выражению лица становилось понятно, как привлекательна для него эта пещера. Риддл ликовал. Предсказуемо последовал полный нарочитой небрежности ответ: — Пока не увижу — никогда не поверю. Наверняка урод врет. — Что ж, идем, я покажу, — Том развернулся и зашагал в обратном направлении, обернулся, — или, если ты струсил, конечно, можешь остаться, — великодушно предложил Риддл, видя нерешительность и страх врага, чувствуя, что акт милосердия станет последней каплей. — Вот еще! Пошли, — мальчишка неуверенно взглянул на Эванса, словно бы в поисках одобрения. Однако маска хмурости осталось недвижима. Том отчего-то точно знал в этот миг, что идти с ним один Бишоп трусит, а делить пещеру с «другом» ему тоже жутко не хотелось. Уж лучше потом тот будет так же отчаянно пытаться завести разговор, а Деннис в ответ — лишь гордо молчать и хмуро бросать что-нибудь незначительное, — например, что в гроте было темно, — но неизменно приводящее слушателя в восторг. Понимание этих жалких метаний заставило голову Тома заболеть с жуткой силой, и ему пришлось стиснуть зубы в отвращении. — Подождите! Я пойду с вами! — визгливая Бенсон даже топнула ногой в лакированной туфельке, словно это действие давало ей право на все, что угодно, и являлось неопровержимым доказательством любой глупости, вылетавшей у нее изо рта. Бишоп облегченно вздохнул и сразу как-то приободрился, выпрямил спину и вернул свой горделиво-снисходительный тон: — Пусть идет, потом испугается и сама будет виновата, но что с нее, девчонки, взять? Риддл вспомнил утреннюю сцену и пожал плечами. В конце концов, Бенсон всегда его раздражала.***
Бишоп и Бенсон без возражений стояли по колено в воде, лица их выражали умиротворение, а с ободранных о скалы коленей стекали тонкие струйки крови, причудливыми узорами расплываясь в соленой воде. Стоило только пожелать, как они не хуже стаббсовского кролика делали ровно то, что ему хотелось. Удивительно, но даже Бенсон, судя по всему, была сильнее Бишопа — на ее лице то и дело мелькала какая-то тревога, а потом даже вырвался меланхоличный вопрос: — Том, а чья это кровь на камнях? Ответом ей служила столь же меланхоличная улыбка. Пещера вновь разинула свою сталактитовую пасть, а Бенсон хмурилась все сильнее. Палящее солнце скрылось за уже привычными тучами, напоминающими о пасмурном Лондоне и приютском небе. У самой кромки воды Эми остановилась. Почему-то хотелось идти дальше, посмотреть, что находится на дне. Было нечто неестественное в этом желании. Послышалось хлюпанье ботинок Денниса, заходящего в воду. — Эй, Ден, что ты делаешь? Тишина. — Деннис, стой, — хрупкая ручка стала тянуть мальчика назад, однако безуспешно. Страх сковал девичью фигурку, когда, развернув приятеля, она увидела совершенно пустое лицо, не выражающее ни единой эмоции. — Деннис! Деннис, очнись! В панике Эми не сразу заметила, что не она тянет Бишопа назад, а он ее — вперед. Хватка чужой руки показалась неожиданно сильной, а вода доходила уже до пояса. Жуткий плеск смешался со стуком крови в ушах, заглушая тяжелое дыхание мальчика рядом. Брыкаться становилось все сложнее, когда на ум пришла спасительная мысль, и, судорожно набрав в грудь воздуха, девочка из последних сил крикнула: — ТОМ! Том! Том, помоги! Помоги, Том! Извернувшись в руках мучителя, девочка кинула взгляд на берег, где недвижимой фигурой стоял Риддл. Темный силуэт изображал ледяное спокойствие и тягучий триумф. Подсвечиваемый со спины крохами дневного света, Том Риддл казался самим дьяволом во плоти. Эми чудилось, что отведи она взгляд — и он исчезнет. Поднимая голову все выше, продолжая отбрыкиваться от Бишопа, Эми вновь закричала: — Останови, прошу останови-и-и, — крик скатывался в глухие рыдания и прерывался влажными всхлипами, мешающими нормально дышать, — прошу, Том! Том, я умоляю, слышишь, умоляю, Том! Хва-а-а... Остаток крика Бенсон утонул в соленой воде вместе с ней. И неясно, от чего она задыхалась: от воды или от собственных слез. Вой ветра, отражающийся от пещерных стен никак не мог заглушить плеск и отчаянное бульканье. Сопротивление Бишопа чужой воле было столь незначительным, что, казалось, даже кролика подчинить было хлопотней. Эта мысль вырвала из Тома сухой смешок, эхом раздавшийся под сводами пещеры. Словно бы прошла вечность, когда ей позволили вдохнуть. Легкие саднило, тьма вокруг плыла. Превозмогая слабость, она толкнула мальчишку, незамедлительно упавшего в воду, и бросилась вон из озера, к выходу, на свет. И все бы удалось, если бы не очередной выступ под ногами. Лишь оказавшись на земле, чувствуя, как дрожат ноги, болят разбитые локти и колени, сжимается спазмами горло и крутит желудок, девочка потеряла надежду на спасение. Задыхаясь собственным плачем, цепляясь ногтями о камни, она пыталась ползти к выходу. Лишь бы уйти как можно дальше от тени, нависшей над ней. Лишь бы уйти от этого психа. Что-то сомкнулось на лодыжке и потянуло ее назад, заставив обмякшее тельце проехаться по острым камням, а подбородок — больно удариться. Оказалось, что это был Деннис. Деннис, чье безэмоциональное лицо было залито таким же количеством слез, что и у Бенсон. — Ты же не думала, что так просто уйдешь от нас, м? — голос Риддла утопал в зловещем эхе и раздавался словно бы у нее в голове. Он не был надменным, ликующим или презрительным, нет. Он был полон безразличия и неземного холода. — Нет, только не снова, нет, — хныканье и жалкий скулеж слились во что-то совершенно непонятное. — Я сделаю все-е, сделаю-ю, не надо-о. Невидящим взглядом Риддл впился в ее лицо. Темные серые глаза, казалось, светились во тьме, напоминая о вездесущем Дьяволе. Не обращая на мольбы внимания, Риддл продолжил: — Скажи мне, чего ты боишься Бенсон? — По-ожаулйста-а, нет, про-ошу. — Может, пауков? Или змей? В этот момент что-то холодное задело руку, затем спину, ноги, шею. Извернувшись, Эми уставилась на огромную змею, окутавшую ее тело, разинувшую свою пасть в дюйме от тоненькой шеи. Раздался крик.***
Бенсон и Бишопа заметно потряхивало, губы их дрожали, а глаза казались остекленевшими. Необычайно дерганные, до странности тихие, они сидели со всеми в автобусе, плотно прижавшись друг к другу, избегая смотреть на что-либо, кроме собственных рук. Абсолютно целых, чистых, сухих рук. — Эми, Деннис, вы знаете, что можете мне рассказать, если, — миссис Коул оглянулась, наклонилась и понизила неровный от беспокойства голос, — если Том что-то вам сделал. На имени Риддла оба вздрогнули и сжались еще больше. Эми подняла невидящий взгляд на худощавое лицо смотрительницы и неуверенно повторила: — Т-том лишь показывал нам окрестности, н-ничего б-больше. — Д-да, окрестности, — вторил ей Деннис, все еще покачиваясь всем телом. Говорить о Томе — да даже просто думать о нем — было страшно. Страшно было поднимать взгляд друг на друга. Даже простые размышления о причинах этого страха вызывали панический ужас. Но Эми помнила, что Том был любезен и очень мил, а Деннис, — что Риддл как всегда был надменен, а пещеру им так и не показал. Дорога домой была долгой и умиротворяющей. Рядом с Томом все так же сидел хмурый Эванс, уставший и голодный. Усмешка тронула губы Риддла, когда ничего не подозревающий о событиях прошлых часов Эванс прикрыл глаза. Мерный гул дороги заглушал шепотки притихших детей, нагонял сон. Риддл смотрел в окно, любовался контрастом серого неба и зеленой травы, когда почувствовал тяжесть на своем плече. Ни ужасная близость Эванса, ни его мерное сопение не смогли пошатнуть триумф Тома. Наоборот, лишь увеличили его. «Он одумается, обязательно одумается», — думал Том, так и не скинув чужую голову с плеча и сам не до конца понимая, от чего же должен одуматься Эванс.***
Октябрь, 1935 год Приют Вула, Англия
Холодный вечер застал Тома у полюбившегося ему дуба. Мысли никак не хотели складываться в единую линию. Подобно вспугнутым воронам, они метались в клетушке разума, не давали покоя. В груди свернулось что-то тянущее, теплое, а темные тучи вызывали желание укрыться в них ото всех людей. Однажды он взлетит, обязательно взлетит. И за облаками никто не будет его видеть, лишь презирающие его миссис Коул, Бишоп, Стаббс и Марта будут слышать редкий голос и думать, что это божество говорит с ними. Возможно, иногда он будет спускаться на землю, чтобы не забыть ее облик, затерянный за облаками. Перед внутренним взором очутилась знакомая яркая зелень. — Риддл! Том недовольно открыл глаза, хотя так и не понял, в какой именно момент успел их сомкнуть. Перед ним стояли четверо внушительных на вид парней года на три-четыре старше самого Риддла. Тот, который стоял впереди, видимо, не отличался особым терпением: — Встань, когда с тобой разговаривают старшие, урод, — боль в боку от ботинка была неожиданной и оттого более болезненной, чем она в действительности была. Тому, силы которого все еще не до конца восстановились после памятного путешествия в пещеру, не оставалось ничего, кроме как послушно встать, стиснув зубы. — Что вам надо? — все тело напряглось, а слова, выцеженные из-за сомкнутых челюстей, выдавали все возможное презрение и раздражение. Не лучшая тактика, стоило признать сразу, но по-другому говорить с обидчиками Том не мог. Пусть его изобьют, пусть польют грязью, но гордость его останется при нем. — Что, щенок, говорить тебя не учили? Ну да, как я забыл, ты же у нас прокаженный, — неприятная кривая ухмылка исказила такое же неприятное лицо, покрытое поджившими шрамами от акне. Маленькие глазки на выкате выражали превосходство и вызов. — Хей, Стив, полегче, — парень с землистым цветом лица и мышиными волосами, мимолетно напоминавший Эванса своей хмуростью, схватил главаря за рукав и легонько дернул. Рука сразу же была отброшена. Казалось, чужие сомнения в его методах заставили Стива, как назвал его товарищ, озвереть еще больше, увеличивая тревогу все того же «мышиного» парня. — Может, все-таки не стоит, а, Стив? Нам же влетит по-крупному, если старуха пронюхает. На это парень лишь закатил в глаза и растянул свою лыбу еще больше, до невозможного поднимая пухлые щеки и визуально уменьшая и без того крохотные глазенки: — Не влетит, это же уродец, забыл? Коул нам еще спасибо скажет, когда поставим фрика на место. Ведь уродец не понимает с первого раза, да? — все его внимание вернулось к Риддлу, успевшему отойти на несколько шагов и напрячься всем телом. Бежать он точно не будет — не поможет, да и пресловутая гордость не позволит. Тем временем двое громил успели зайти по бокам и схватить мальчишку за руки, болезненно вывернув их и заставив Тома вдохнуть сквозь стиснутые зубы. Однако этого им показалось недостаточно, и, когда Риддл попытался вырваться или хотя бы ослабить хватку, парни подняли его над землей, от чего под давлением собственного веса боль в руках стала просто невыносимой. Мальчик зажмурился. — То ли еще будет, заморыш, — странная ухмылка, видимо, приросла к его лицу. В следующую секунду в скулу Тома прилетел увесистый кулак, буквально выбивая все мысли из головы. Что-что, а бить сироты умели лучше, чем кто-либо другой. В этом Риддл не один раз имел счастье убедиться лично. От удара голова его дернулась вправо, а тонкая шея болезненно хрустнула. От резкого толчка тело по инерции дернулось, усилив боль в конечностях. Хотелось вскрикнуть, но Том упрямо сжал челюсти и прикусил щеку изнутри, уже зная, что к концу экзекуции превратит ее в кровавое месиво. Единственный признак слабости, который он мог себе позволить, — поджать скрытые ботинками пальцы на ногах. — Это тебе за Билли, — удар в другую скулу, — это — за Эми! — тяжелый ботинок, пнувший живот, едва не заставил внутренности устремиться наружу. Даже понимая, что своими движениями он лишь причинит себе больше боли, Риддл все равно не смог сдержать инстинктивный порыв согнуться, предсказуемо причинивший дополнительную боль, которая, однако, не отразилась на бледном лице. Тем временем Стив продолжал, судя по всему, постепенно входя во вкус и смакуя каждый свой жестокий и подлый удар: — Это тебе за Денниса, — сильнейший пинок по подбородку заставил его громко клацнуть зубами, наверняка разбивая десны в кровь. Голова безвольно мотнулась вверх. — Эй, Стив, стой, — парень с землистым лицом выставил руку перед буйным зачинщиком, преграждая тому путь к безвольно висящему в чужой хватке Риддлу, — он все понял, остынь. Я уверен, что теперь даже до него дойдет, ладно? Возможно, избиение как-то заставило работать его мозг, а, возможно, все дело было в чужом голосе, но Том все-таки припомнил парня с мышиными волосами. Обращались к нему исключительно Роб, хотя имя его было гораздо более длинным и вычурным. Роб относился к тому типу людей, который Том ненавидел и презирал почти так же сильно, как и ярых католиков. Парень не принимал насилия, но, боясь выступить против Стива, шел у него на поводу, а в драках выступал чем-то вроде буфера между нападавшими и жертвой. Удивительно, что может хранить память в своих закромах. Стив же после этих слов действительно остыл и с видом победителя обратился к двоим остолопам, что все еще сковывали руки мальчика: — Пустите его, — снисходительный тон как никогда вызывал ярость. Руки действительно разжались, но среагировать Том не успел, падая кулем на землю прямо под ноги мучителю. Какое унижение. Чужая нога ощутимо пнула его куда-то под ребра, заставляя перевернуться на спину, чтобы видеть безобразное лицо, склонившееся над ним: — Я отпущу тебя, но надо убедиться, что ты все понял, — ублюдок потер подбородок в притворной задумчивости, прежде чем договорить. — Ты извинишься передо мной за свой тон и за то, что ты сделал с ребятами. А еще ты скажешь, что ты не более, чем больной клоун и пообещаешь, что больше твои фокусы никого не побеспокоят. Ты меня понял, урод? — ботинок еще раз столкнулся с ребрами, подтверждая серьезность сказанного и показывая чужие намерения. Том растянул губы в жуткой улыбке, открывшей вид на кровавые зубы: — Ты жалок, Стив. Ничтожество, возомнившее себя невесть кем. Ты — грязь под моими ногами, — тянущая боль во всех костях разом не помешала Риддлу изогнуться и сплюнуть кровь аккурат на чужие ботинки. Далее Том запомнил не так много: лишь непрерывный поток ударов, наносимых со всех сторон разом. Единственное, что он мог сделать — почти бессознательно сжаться калачиком и механически прикрыть голову. На периферии были какие-то звуки, возможно, это Роб что-то кричал, пытался остановить обидчиков. И действительно, слова были похожи на «Ты же его убьешь» или «Башку ему снесешь»; Тому было плевать до тех пор, пока не появилось новое действующее лицо. — Стойте, перестаньте! Хватит! Остановитесь, хватит! Голос подозрительно напоминал эвансов, хотя что ему могло бы тут понадобиться. Открыть глаза Риддл не мог — слишком больно, слишком тяжело. Хотелось просто отрубиться, но он знал, что нельзя, поэтому усилием воли удерживал свой организм в сознании. — Эванс? — искреннее изумление парня бы повеселило Тома в любой другой ситуации, но не сейчас. — Что ты тут делаешь? Судя по всему, мальчишка не снизошел до ответа: — Я. Сказал. Хватит. До сознания Риддла доносилось лишь рычание и звуки глухих ударов, приправленные восклицаниями Роба: — Оставь их, Стив, хватит, уродцу и без того досталось, пойдем. На мгновение все затихло, пока Том не нашел в себе силы прохрипеть: — Ты... даже меньше... чем грязь... На удивление, все было спокойно, а новых ударов так и не последовало. Усилием открыв глаза, Риддл увидел идущую к приюту компанию из четырех человек. «Не услышали», — мысленно посетовал Том, отмечая про себя изрядную долю мазохизма в собственном сознании. Про Эванса он и думать забыл, а потому дернулся от раздавшегося сбоку кашля. Повернуться сил уже не было. — Том? Том, ты как? Том? В какой-то момент Эванс навис над ним, прикрывая собой солнечные лучи, пробивающиеся даже сквозь лондонские тучи. И все-таки ореол света действительно преображал его черты, превращая серость во что-то иное, что-то, что в обычное время выходит на волю лишь редкими странными взглядами ярких глаз, не дающих Тому покоя. И неясно, почему именно эти глаза. Чем именно они его так встревожили? Уверен он был в одном — именно эти глаза запомнятся ему навсегда. Ничьи другие, только эти. — Эй, Том, не отключайся, слышишь? Том... Веки сомкнулись. Вокруг разлилась зелень.***
Голова болела нещадно, как, впрочем, и остальные части тела. Рефлекторный глубокий вдох заставил замереть и не двигаться несколько секунд в ожидании того, когда же схлынет острая боль, затопившая не только грудную клетку, но и весь позвоночник. Беглый размытый взгляд показал, что находится он в собственной комнате и даже на своей кровати. Лишь через несколько секунд Том заметил сидящего у изножья Эванса. Стульев в комнате не было, поэтому устроился тот прямо на полу, облокотившись спиной на кровать. Эванс спал, причем довольно неудобно: весь он перекосился, запрокинул голову и съехал во сне так, что каким-то совершенно магическим образом умудрился лечь головой на его, Тома, ноги. Волосы его были жутко растрепаны, а скулу украшал лиловый синяк, кажущийся чернильным пятном на бумаге. Отчего-то думалось, что открой Гарри глаза, и они будут такого же тусклого бутылочного оттенка, как в давнем кошмаре. Может, это синяк втянул в себя все краски его тела и создал такое впечатление. — Том? Своей серостью Эванс настолько сливался с обшарпанной комнатушкой, что лишь для того, чтобы взгляд не проходил сквозь худую фигурку, приходилось прилагать немалые усилия. Потому он не заметил, в какой момент глаза его распахнулись, открывая Риддлу тот самый бутылочный налет, который, словно подделка, подменял обычную яркую зелень. — Как... как твои ребра? Ребра, на удивление, практически не болели. Преодолевая любопытство и неуместный порыв задрать рубашку, чтобы осмотреть синяки, Том лишь процедил сквозь зубы: — Мне не нужна ничья помощь, Эванс! Тем более, твоя. Сказанное лишь заставило мальчика напротив в сожалении покачать головой. Странный жест для ребенка. Он больше подходит старикам, научившимся не осуждать, а действительно сожалеть, едва заметно двигая головой из стороны в сторону, пока глаза подергиваются дымкой воспоминаний из далекого прошлого. Конечно, дымки никакой в глазах Эванса не было, но сам жест и без того привлекал внимание. — Я знаю, что ты справился бы и сам, но просто позволь мне... загладить вину? — конец предложения Эванс буквально проблеял, сжимаясь под холодным взглядом Тома. Возможно, чтобы сгладить это, он сразу принялся тараторить, заглатывая окончания слов и путаясь в собственных мыслях. — За то, что подставился тогда, ну, ты и сам знаешь. Стаббс просто не такой, он бы не выдержал, а мне, ну, нормально, на мне как на собаке все заживает, ты и сам это знаешь. Но я не хотел, чтобы все так было... — Стой, — Том выставил вперед ладонь и сжал пальцами переносицу, — а теперь объясни медленно и внятно, зачем ты сделал это тогда? — Я видел, что ты собирался сделать, — на мгновение Эванс будто бы смутился; еще никогда Риддл не видел стольких эмоций на его лице, — и Стаббс бы просто не выдержал силы выброса, как и любой другой в той комнате, — мальчишка пожал плечами, словно все и так было очевидно донельзя. Том прищурился: — А ты, значит, был уверен, что выдержишь, да? Потому что ты такой же? Ты умеешь двигать предметы силой мысли? Может, ты понимаешь, о чем думают другие? Или так же подчиняешь животных своей воле?.. — Да! — Эванс наконец не выдержал насмешливых расспросов, — да, я такой же. И я тоже делаю странные вещи. Опасные вещи, — фигурка его, казалось, сделалась еще бледнее и меньше, ссутулилась и обхватила себя руками. — Опасные? — Да, опасные! Неужели ты не понимаешь? Если бы на моем месте в тот день был кто-то другой, он бы умер, — в Тома впился осуждающий упрямый взгляд, — потому я и сделал это! У меня есть собственная энергия, я знал, что быстро восстановлюсь. И я не мог позволить кому-то другому умереть, а тебе — стать убийцей. Риддл был изрядно удивлен прямотой и откровенностью мальчишки. Но его слова прекрасно объясняли все эти странные поступки. Сейчас было самое время прекратить разговор и выгнать Эванса, но следующий вопрос вылетел изо рта быстрее, чем Том успел обдумать его: — Ты сразу понял, что я такой же? Поэтому и следил? — Да, — стыдливо признал Эванс, — было в тебе что-то такое, что-то противоестественное. Я не был уверен, что дело именно в этом, но все-таки оказался прав. Риддл задумался, но ясно мыслить никак не выходило: голова все еще чертовски болела. Казалось, что ее разрывало на части. Сдерживаться было все сложнее, и Том поморщился. — О, точно, твоя голова, — Эванс нахмурился и протянул вперед руку, заставляя Тома отшатнуться в сторону и еще больше скривиться. — Я не собираюсь делать ничего такого, просто подлечу тебя. Я умею это делать. На Тома его слова не произвели должного впечатления, лишь заставили вмиг ощериться: — Мне не нужна твоя помощь, — суженные глаза метали молнии, а слово «помощь» Риддл прошипел с особой яростью и презрением, — а теперь ты можешь убираться отсюда. Гарри замялся, слишком явно разочарованный, удивленный и обиженный. Но все же он не торопился уходить. Пристально всматриваясь в чужое лицо и медленно проговаривая слова, Эванс попытался зайти с другой стороны: — Что если это не будет помощью? Что если это будет услугой, которую ты окажешь мне? Пыл Тома немного угас, и уже спокойно тот ответил: — Что ты имеешь в виду? — Что если это нужно мне? Это — возможность выплеснуть то, что внутри меня, чтобы не сделать этого в неподходящий момент, — Риддл ждал дальнейшего объяснения, но его не последовало. Он снова нахмурился: — Но ты уже вылечил мои ребра, пока я был без сознания? — полуутвердительно проговорил Том, на что получил неохотный кивок. — Тогда зачем тебе еще и моя голова? — Недостаточно, — уверенно припечатал Гарри, — нужно еще что-то. И все-таки не сходилось. — Ты сказал, это единственный способ, но также ты говорил, что делаешь и другие вещи. А еще ты при мне заставил дубовую ветку покрыться почками, не отрицай. Лицо Эванса еще больше помрачнело, когда Риддл, уже чувствуя свой близкий триумф, продолжил давить: — Зачем тебе это? Последний шанс, и говори правду... — Это правда! — ощетинился Гарри. Он уже не сидел на полу, а ходил по крохотной комнате, пытаясь справиться с так резко подступившими эмоциями. — Не смей называть меня лжецом! Если я сказал, что могу только так, значит, у меня есть для этого причины, а остальное — не твое дело. В течение этой отповеди брови Риддла поднимались все выше и выше. Оказывается, у Эванса есть зубы и он не столь безнадежен. От осознания того, что он не законченный альтруист, а часть пазла под именем «Гарри Эванс» стала ясна, боль в затылке становилась лишь навязчивым неудобством, не более того. Молчание затянулось. — Ладно, — все-таки Гарри сдался первым и, не пытаясь скрыть разочарования, которым буквально сквозил каждый его жест, повернулся к двери, собираясь уйти. — Стой, — Эванс мгновенно замер, — хорошо. Подпускать его к себе с каждой секундой хотелось все меньше, но, поняв, что шантажом от мальчишки не узнать ничего нового, Риддл позволил себе отступить. В конце концов, хотелось доказательств всем словам и действиям. И лишь крошечная часть сознания просто хотела убедиться, что взаправду есть кто-то еще. Эванс же, будто и забыв о недавней обиде, несмело улыбнулся и подошел почти вплотную. Небольшие руки с тонкими запястьями потянулись к голове Риддла и легли ему на виски, аккуратно массируя их большими пальцами. Том неосознанно напрягся, готовый защищаться при малейшем намеке на опасность. Гарри хихикнул: — Расслабься, больно не будет, — и, подумав, неуверенно и уже не так весело добавил, — может, немного. От этих слов Том лишь еще более насторожился, о расслаблении речи и не шло. — Ты, что, никогда такого не делал? — Ну, я думаю, это не сложнее, чем с ребрами. В конце концов, их было гораздо больше. Прежде чем Риддл успел как-то возразить, Эванс напрягся и, судя по всему, отпустил себя. Голова вмиг показалась Тому легче, чем когда-либо. Боль, которая за время разговора превратилась из пульсирующей в тянущую и чувствовалась чем-то уже привычным, стала постепенно утихать, превращаясь в легкий кратковременный зуд. Только теперь Риддл смог сконцентрироваться и обратить внимание на Гарри. Глаза его действительно стали ярче: словно светились изнутри и казались тем темнее, чем ближе к краям радужки. Впервые находясь в такой близости от Эванса, Том не мог не воспользоваться случаем разглядеть все как следует. Удивительно, но в этих глазах не было никаких посторонних примесей карего или желтого — лишь множество вариаций зеленого. Завораживающий цвет. За разглядыванием чужих глаз он и не заметил, как боль окончательно прошла, и очнулся лишь в тот момент, когда Эванс отнял руки от его головы. Руки, которые все еще сохраняли остатки призрачного сияния. Конечно, Том был под впечатлением, чего был решительно намерен не признавать: — Это было, конечно, не сильно эффектно... Гарри, выглядевший расслабленно и немного гордо, вмиг стушевался. — ...но, чего уж говорить, эффективно, — скривился Том, давя в себе желание прощупать рукой затылок. Эванс покосился на дверь, глянул исподлобья на Риддла и уже в своей обычной манере промямлил: — Ну, раз уж это все, — мальчишка аккуратно попятился к двери, готовясь открыть ее и незаметно юркнуть наружу, — я, пожалуй, пойду, ужин скоро закончится и... — Эванс, — Гарри поднял взгляд, и Том увидел перед собой уже привычную эвансовскую серость, а потому дальнейшие слова почти не вызвали сожаления. — Это все равно ничего не значит, ясно? Ты все равно никогда не станешь равным мне, а все, что было тут, останется в этой комнате. Поэтому держись от меня подальше. Мне не нужны друзья. Тем более мне не нужен ты. Завершив свою обличительную речь, Том незаметно выдохнул, не смея оторвать пронизывающий, даже, возможно, вызывающий взгляд от вновь потускневших «стекляшек» Гарри. Слова действительно были оскорбительными, но являлись тем, что, как думал Том, он должен был сказать. «В каком-то роде он заслуживает правды», — отметил он с нехарактерной для себя в обычных случаях искренностью. Гарри замер, взгляд его наполнился чем-то подозрительно похожим на разочарование и обиду, которые Риддл так часто видел в других детях. Через пару секунд он сморгнул проступившую на глаза влагу и рвано кивнул Тому, недвижимо следившему за каждым его действием, не то прощаясь, не то показывая, что понял и принял его слова. От двери послышался тихий хлопок. Комната опустела.
