6
9 июня 2019 г., 12:21
And why you tryna put me in the ground? Don't you know I'm a seed? I won't stop at the roof Go ahead, bury me; this is how I grow, it's how I thrive
«Why You Gotta Kick Me When I'm Down?» by Bring Me the Horizon
Октябрь, 1938 год Хогвартс, Шотландия
Старинные часы тикали, создавая неясное напряжение между собравшимися. Скрип пера по пергаменту казался сидящим оглушительным. Каждый думал о своем, поглядывая на заваленные пыльными бумагами полки многочисленных шкафов. Из другого конца помещения послышался высокий, малость срывающийся и оттого прерывистый голос: — Я прошу... прощения, — плотный мужчина, поправлявший опасно накренившийся салатовый колпак, поспешно зашел в кабинет, оправляя перекосившуюся мантию и приглаживая топорщившиеся усы. — Ох уж этот Лэнг, негодный мальчишка! Этот первокурсник решил подразнить тентакулу, представляете? Мне даже пришлось применить Diffindo. Мужчина, все-таки не сумев оправить один ус, так и оставшийся загнутым вверх, размашисто плюхнулся в кресло, снял колпак и в драматическом жесте запустил руки в шевелюру, словно собираясь выдирать свои волосы. — Такой экземпляр был! У нее даже почти созрели бобы, — он оглядел присутствующих таким пронзительным и горестным взглядом, что все немедленно поверили: да, эта тентакула — величайшая потеря для всего рода людского. Человек же за высоким столом, все это время не прекращавший что-то писать, лишь сейчас поднял голову, вздохнул и сочувственно, но с нотками настойчивости сказал: — Герберт, мы все искренне соболезнуем вашей утрате, но будьте добры закончить балаган, — этот самый Герберт неловко остановил тянувшуюся ко внутреннему карману руку, казалось, передумав для пущей театральности доставать платок, и смиренно кивнул. — Что же, спасибо, профессор Бири. А теперь, когда все деканы в сборе, мне бы хотелось начать наше небольшое собрание. Маленький старичок со множеством морщин и непомерно длинной белой бородой осмотрел кабинет. Возраст все-таки оставил на нем свои следы, сделав глаза тусклыми, речь — медлительной, а голос — безразличным. Немалый опыт отражался в спокойствии на его лице и ужасной сутулости. Казалось, что груз прожитой жизни клонит его все ниже к земле, как бы побуждая отправиться на покой. Но, несмотря на эти черты, старик не растерял своего острого ума. — Что вы поведаете мне о первокурсниках, коллеги? Воцарилась тишина еще более гнетущая, чем раньше. В конце концов, слово взял все еще недовольный Бири: — Мои барсучата в этом году просто прелестны! Старшие уже доходчиво объяснили ребятам, что к чему. Учатся отменно, особенно Стефани, — Герберт светло улыбнулся директору, — у девочки явный талант к чарам. Профессор Флитвик подтвердит, — профессор травологии выжидающе уставился на коллегу. Низенький профессор чар стоял на одном из высоких табуретов, что предусмотрительно находились во многих помещениях Хогвартса. Весь он казался тощим, нескладным и очень молодым, хотя преподавал в школе дольше, чем тот же Бири. — Да-да, мисс Пьетро показывает превосходные результаты, и я уверен, что не только в моем классе, — профессор прокашлялся в попытке понизить чересчур писклявый голос, — но Рейвенкло тоже не лыком шит. Прошу заметить, что именно мой факультет лидирует по количеству баллов, и во многом это заслуга именно первокурсников. Глэдис, Мартин и Виктория уже сейчас претендуют на все «Превосходно» в конце года. — А как поживает мистер Эванс? — Альбус совершенно неожиданно вклинился в беседу и с любопытством глянул на опешившего было полугоблина. — Он выглядит очень тихим на моих занятиях, в дискуссии не вступает, хотя, если его спросить, почти всегда отвечает правильно и с энтузиазмом. Филиус переступил с ноги на ногу: — Мистер Эванс очень... замкнут. В мальчике определенно видна тяга к знаниям, но, право, мне иногда кажется, что Шляпе гораздо разумней было бы распределить ребенка на тот же Гриффиндор, где его смогли бы расшевелить, — профессор прищурился, — уж не поэтому ли вы так интересуетесь им, а, Альбус? Думали он попадет к вам, а теперь ломаете голову над очередным парадоксом? Дамблдор усмехнулся в бороду и, признавая поражение, поднял руки: — Да, вы слишком хорошо меня знаете, Филиус. Гарри очень... своеобразный ребенок, — взгляд мужчины замер, — он сразу показался мне необычным, да. И, исходя из известных мне фактов, я предполагал, что мальчик окажется именно под моей опекой... — Позвольте, а что вы скажете по поводу Тома Риддла? — Гораций Слагхорн, профессор зельеварения и декан Слизерина, нетерпеливо привстал с кресла, на котором с удобством развалился. — Насколько мне известно, Том и Гарри оба магглорожденные сироты, и письма им доставляли вы, Альбус. Мне интересно ваше мнение. Вы не можете не согласиться с тем, что мальчик гениален! Профессор Дамблдор нахмурился, прежде чем нехотя признать: — Да, бесспорно, этого ребенка может ожидать великое будущее, но, Гораций, прошу вас, будьте с ним осторожнее, — взгляд профессора посерьезнел, — не позвольте его таланту и амбициям ослепить вас. Все мы знаем, что они являются вашей слабостью. Гораций полностью встал, оставляя свое место, в равной степени возмущенный этим высказыванием коллеги о его слабости и пораженный абсурдностью данного совета: — Но, Альбус, позвольте, это всего лишь ребенок! Гениальный ребенок, с которым окружающие и так обошлись слишком несправедливо! Что вы хотите сказать этим всем? — Он не всегда будет ребенком, Гораций, — с нажимом повторил Дамблдор, — и люди вокруг здесь совершенно ни при чем, они не имеют особого значения. Слагхорн совершенно растерялся, открывая и закрывая рот, пока наконец не оправился и не нашел в себе сил для возмущения: — Дамблдор, Мерлин вас побери, что за вздор вы сейчас несете! Я не позволю вам делать какие-то необоснованные замечания в адрес моего ученика! Послышалось тихое покашливание со стороны, и все участники спора повернулись на голос. Старичок за столом будто сделался выше и обрел большую статность, спина его выпрямилась. Очки его не скрывали жесткости тусклого взгляда. — Я не потерплю ваших баталий в моем кабинете. Думаю, я уже услышал достаточно, можете идти, — когда Дамблдор уже развернулся,он добавил, — кроме тебя, Альбус. Задержись. Двери захлопнулись, и Армандо Диппет, директор школы чародейства и волшебства Хогвартс, устало вздохнул. Он снял очки и потер глаза. Тишина становилась все более неуютной. — Ты выделяешь мальчиков, да? — проницательно заметил профессор Диппет. — Там, в приюте, произошло что-то такое, что заставило тебя опасаться, я прав? Альбус вздохнул, присел на край освобожденного Слагхорном кресла и уронил лицо на руки, слегка ссутулившись. — Я... Том Риддл... Он просто... Дамблдор не видел, но Диппет сочувствующе покачал головой: — Ты видишь в нем того, кем он не является, Альбус. Том Риддл — всего лишь ребенок. Одинокий, возможно, озлобленный, но всего лишь ребенок. Он не заслуживает твоей предвзятости. Мужчина оторвал голову от своих рук. — Тебя там не было, Армандо, ты не понимаешь. Его взгляд... Он делает страшные вещи, и... Старик перебил: — Каждый совершает ошибки, Альбус, и тебе это должно быть хорошо известно. Просто пообещай мне, что ты будешь справедлив к мальчику. В конце концов, он не ответственен за волнующие тебя мысли и связанные с ним ассоциации. — Но они действительно так похожи... Конечно, я не знаю наверняка, каким Геллерт был в детстве, но в юности он смотрел на все такими же глазами, в этом я могу поклясться. Директор вздохнул: — Главное не то, чем Том Риддл напомнил тебе о Геллерте Гриндевальде, а то, чем они отличаются. Я уверен, что как только ты приглядишься, то найдешь массу различий между ними, ведь это действительно разные люди. Мальчик — всего лишь первокурсник, и он не виноват в том, что твоя голова забита совершенно другим человеком. Альбус Дамблдор яростно зашагал по комнате. Его мысли перескакивали с размышлений о давнем друге на мысли о гениальном угрюмом ребенке и обратно. Невольно он задался вопросом, каким ребенком был Геллерт. Вспомнились снисходительно смеющиеся глаза. — Альбус, прошу тебя, по словам наших коллег, ребенок очень одарен, а такие дети никогда не бывают просты в общении, поэтому не приписывай ему заранее дурных наклонностей. Не создавай воображаемую проблему, когда существует вполне реальная. Последние слухи говорят о масштабной подготовке, в Европе что-то назревает. Дамблдор замер посреди комнаты и беспомощно обернулся к сохранявшему спокойствие Диппету. Остатки мыслей о Томе Риддле окончательно покинули его голову, уступив место куда более важным вещам. — Это значит?.. — Да, Альбус. Да, — директор Диппет поглядел на тревожно перешептывающиеся за его спиной портреты, — Геллерт готов.***
Холод каменного пола с легкостью пробирался через тонкую ткань мантии, безжалостно сковывая тело и заставляя Эванса дрожать, словно бы неисправную машину. Но все-таки стоило признать, что сквозняки в замке были не такими ужасными, как можно было ожидать: добротной теплой одежды вполне хватило бы для того, чтобы поддерживать комфорт. Гарри уже начал жалеть о своем скоропалительном решении присесть, но продолжил сохранять сидячее положение из чистого упрямства, держась на одной лишь воле. Подбадривали мысли о лежащем в спальне теплом жилете, который был прихвачен Эвансом из приюта, и Томе Риддле, мантии которого были столь же паршивого качества. Хотя бы в этом он не был одинок. — Эванс? Чужой голос мгновенно заставил Гарри подорваться с места и отчего-то покраснеть. Увидев рыжеволосую девочку с растрепанной косичкой, он начал судорожно отряхиваться и мямлить: — Д-да, — девочка смотрела очень уж неодобрительно и чуточку насмешливо. Глаза у нее тоже, как и у него, были зеленые, но слишком тусклые, слишком грязные: они были скорее болотно-желтоватыми; конечно, по-своему красивыми, но все же не такими ослепительными, — ты что-то хотела, Глэдис? Девчушка фыркнула и тряхнула пышной косой, смахивая волосы с нашивки Рейвенкло на мантии. — Это я тебя должна спросить об этом. В конце концов, не я сижу на полу возле входа в гостиную, — Глэдис подошла к двери и неуверенно поглядела на ручку-молоточек. — Снова не разгадал? Гарри понуро помотал головой, пытаясь одновременно поправить криво завязанный галстук. В приюте таких не было, и даже за месяц с лишним учебы в Хогвартсе он так и не привык к странной форме. Девочка аккуратно взяла гладкую ручку и легонечко стукнула. По коридору разнесся мелодичный голос: «Когда все видишь, то ее не видишь. А когда ничего не видишь, то ее видишь». Глэдис прикусила кончик пальца и сосредоточенно уставилась в какую-то точку на потолке. Даже такую раздражающую привычку Гарри находил очаровательной. Эвансу нравилась Глэдис, правда нравилась. Чем-то иррационально зацепила его взгляд еще в один из первых дней сентября. Было в ней что-то притягивающее взгляд, что-то отличающее от других. Каждый раз, когда он смотрел на нее, то не мог уцепить какую-то периферийную мысль, мимолетную, но очень важную. Казалось, она напоминала ему кого-то, но никак не получалось понять, кого именно. Взгляд Глэдис прояснился и она, вспыхнув широкой улыбкой, выдала: — Темнота! — никак не получалось оторвать себя от разглядывания медновато-рыжих волос, — ее не видно, когда светло. Не видно ее, но видно все остальное, и наоборот! Дверь отъехала в сторону, и девочка победно усмехнулась. Во взгляде ее, да и во всей фигуре, появилось некое сочувствие и мимолетное превосходство, приправленное покровительственной снисходительностью: — Эванс, — она вздохнула и легонько улыбнулась, тут же опустив уголки рта в нарочитом сострадании, — Гарри, ты не можешь попасть на факультет и не следовать принятым правилам, понимаешь? Постарайся что-нибудь сделать с этим, и... Медноволосая голова почти скрылась в гостиной, однако дверь все еще оставалась приглашающе открытой, придерживаемая тонкой ручкой. — ...и поучись решать загадки, сколько раз ты уже застревал на этом? Силуэт уже скрылся внутри, но все, о чем мог думать Эванс, — это ужасная неправильность и почему-то Риддл. С таким же превосходством во взгляде. И все же в Глэдис было слишком много примесей. Гарри не совсем понимал, что подразумевал под этой мимолетной мыслью, но все равно немного устыдился.***
Здесь в большинстве своем студенты так же называли друг друга по фамилиям. Это было первым, что Том усвоил в качестве слизеринца. Вторым же было, что он — низший сорт. Чтобы легче приспособиться к новым условиям, Риддл решил найти как можно больше сходных черт между приютом Вула и Хогвартсом. В итоге их оказалось слишком много. Факультет не оказался радушным. В первые же дни стало понятно, что на Слизерине существовала собственная иерархия, пока еще не совсем понятная Тому. За месяц он все же выяснил, что место в общей системе обеспечивает положение семьи в обществе, ее же материальное состояние и лишь за ними — твои личные навыки и умения. Насколько он понял, разные семьи были более или менее значимыми. Общество магов придерживалось старинных обычаев и имело что-то вроде знати. Самого мальчика считали безродным заморышем и на факультете не любили. Том, сам того не подозревая, быстро вошел в число немногочисленных изгоев Слизерина и стал носить немыслимое и позорное в этих кругах клеймо «грязнокровки». Выходцев из маггловского мира тут не терпели. Все, что оставалось Риддлу в этой ситуации, это как можно усердней учиться, чтобы показать всем, на что он способен. Магия действительно завораживала. Возможности, окружавшие мальчика, потрясали воображение. Дух волшебства, витавший вокруг, немного примерял его с жестокой действительностью, в которой он так и оставался никому не нужным и всеми презираемым сиротой. Во избежание неприятных инцидентов большую часть времени Том предпочитал проводить вне факультетской гостиной. Может быть, все было не настолько плохо, как мальчик об этом думал, но в голове юного мага всегда царила некая гипертрофированность мышления. Либо все, либо ничего. Однако не только у Риддла дела шли не так хорошо, как хотелось бы. По крайней мере, из тех наблюдений, что он делал, выходило, что Эванс точно так же не вписался в коллектив рейвенкловцев. Тот всегда был один, что было странно, учитывая поразительно навязчивую тягу Гарри к нему. В конце концов, теперь вокруг были сотни магов, сотни таких же, как они. И если изначально Эванс стремился к Тому, как к кому-то похожему, то в чем проблема на этот раз? Благодатная тишина библиотеки не помогала отвлечься от посторонних мыслей, и лишь неимоверным усилием Риддл заставил себя с прежним остервенением взяться за выполнение задания по зельеварению. Гораций Слагхорн отнесся к нему с тем же пренебрежением, что и сокурсники, однако его мнение удалось легко изменить: достаточно было лишь пары блестящих ответов на уроке и идеальных эссе. В каком-то роде Тому даже нравился декан. По крайней мере, он не был ни столь эксцентричен, как Бири, ни столь подозрителен, как Дамблдор. Мысли закономерно перешли к трансфигурации, а точнее, к гриффиндорскому декану. Отношение того к Риддлу не было открыто враждебным, но так и сочилось недоверием и предвзятостью. На уроках Том превращался в пустое место и все, чего мог ожидать — лишь сухим голосом присужденные Слизерину баллы и мимолетные взгляды, не длившиеся дольше пары секунд. Мальчик уже пару минут бездумно смотрел в пергамент, совершенно не обращая внимания на проявления внешнего мира, а потому раздавшиеся совсем близко слова заставили его вздрогнуть: — Посмотрите, кто тут у нас, — чьи-то руки опустились на спинку стула позади Риддла и развернули его к группе слизеринцев с первого по третий курс. Во главе их стоял скалившийся Мальсибер. — Это же сам несравненный Том Риддл! Неужто он избегает нашего общества? Мы, наверное, кажемся ему недостойными? Послышалось умеренное улюлюканье. Помощи ждать было неоткуда: Том, как назло, всегда выбирал самый дальний столик, закрытый от посторонних глаз огромным количеством стеллажей с книгами и практически полностью отрезанный от основной части читального зала. Почувствовав прикосновение к себе, Риддл вскочил на ноги и попятился, шипя сквозь зубы: — Не смейте прикасаться ко мне! — неловко пошатнувшись и взмахнув руками, он опрокинул стоявшую на краю стола чернильницу, проливая содержимое на недописанное эссе. Резко ухватившись за край стола в попытке сохранить равновесие, Том сделал лишь много хуже, заставив тот практически перевернуться набок; лежавшие стопкой книги рассыпались по полу. Мальсибер демонстративно вытер руку о мантию, скривился и опасливо отошел. — Подумать только, да ты еще и полный псих! — в глазах старших товарищей Рейнарда проглянула глумливая насмешка. Не обращая более внимания на замершего в углу Тома, тот продолжил, направляясь к выходу: — Его явно Шляпа должна была отправить в Гриффиндор, к таким же ненормальным маггловским отродьям, как и он сам! До ушей мальчика донеслись согласные мычания и краткие все отдаляющиеся возгласы «Вот урод!», «Действительно псих!» и «Ненормальный!». Тишина библиотеки поглотила их все, как и вырвавшийся из горла Риддла задушенный хрип. Оторвавшись от стены, к которой он успел привалиться, Том грузно осел на стул и закрыл лицо руками — лишь бы не видеть всё капающие на пол чернила.***
Декабрь, 1991 год Хогвартс, Шотландия
Было тепло, удивительно тепло. Солнце — размытое пятно, едва видневшееся через призму облаков. Почему-то казалось, что в небе витает этот солнечный жар, что дневное светило сегодня подобно мягкому костру, что согревает путников по ночам. Крупные комья снега — вот, кем были странники, — находили пристанище на детских лицах. Обжигающе-ледяные прикосновения отдавали жаром и легкостью. Порывистый ветер трепал волосы и одежду в попытках забраться как можно дальше внутрь: под ребра, в легкие, в сердце. — Гарри! — обернувшись, мальчик лицом встретил неплотный ком снега, мгновенно начавший таять от прикосновений к пылающей коже. Он задыхался — лицо чувствовалось ожогом. Под чей-то веселый добродушный смех он оттирал снежный кипяток со щек, лба и шеи. Очки оказались бесполезными стекляшками — их залепило белыми водянистыми разводами. Сквозь мерзлую пленку Гарри различил два силуэта. Один из них продолжал хохотать, согнувшись пополам, а другой сидел на скамейке, держа в руках книгу. Силуэт на скамейке тряхнул пышной копной волос. Видно этого не было, но отчего-то мальчик знал, что копна именно такая, пышная, лохматая и непокорная. — Рональд! — книга захлопнулась, — тебе должно быть стыдно! Что здесь смешного? Смех прервался и послышался поток оправданий: — Ну, Гермиона, прости, но ты же видела какое у Гарри лицо было? Он же просто идеальная ми... Договорить мальчик не успел — в голову ему прилетел снежок, рассыпаясь от удара и попадая в открытый рот. Послышался девичий смех, а Гарри почему-то скрыл собственную улыбку шарфом и завел за спину мокрые, подрагивающие, словно от огня, руки. Воздух горел. Отплевываясь от снега, Рон опустился на корточки и запустил руки в белое покрывало: — Ну, дружище, не ожидал я такого, — размытым шаром несся к Гарри следующий снежный ком, от которого тот успел увернуться, наклоняясь и повторяя действия друга. Размывающееся зрение и липкие узоры на запотевших очках сливались с окружающим миром. Казалось, что Рон кружится между этими каплями, а Гермиона то и дело выпадала куда-то за край, за пределы видимости. Лиц было не видно — он различал лишь силуэты, но этого было достаточно. Было жарко, невыносимо душно и радостно. Ярко-рыжая макушка Рона пылала не хуже скрытого тучами солнечного диска, заставляя щуриться. Все сливалось в одно: смех, снег, свет, — воображение дорисовывало вокруг таинственные блики и неясные шорохи, сливало все движения в единую канитель, в своей бесконечности сравнимую с недвижимой точкой. Что здесь реальность? И есть ли она вообще? Гарри было все равно — лишь бы всё продолжало пылать.***
Декабрь, 1938 год Хогвартс, Шотландия
Ледяной ветер с легкостью истязал ничем не защищенные глаза. Думалось, что веки воспалились, а радужка растаяла, подобно снежинкам на веках. С минуты на минуту Эванс ждал, что из глазниц начнут вытекать кроваво-зеленые слезы, но не спешил сделать с этим что-то. Климат Шотландии был суровым, а подержанные мантии совершенно не спасали не то, что от мороза, — даже от сквозняка. Приютская форма кое-как защищала ребра от пронизывающего ветра, но лицу уже в пору было бы покрыться льдистой коркой. И все равно возвращаться в замок он не хотел. Сегодня тот впервые показался ему неуютным, угрюмым и усугубляющим одиночество. С грустью мальчик уставился на медновато-рыжую Глэдис, замечательно веселую Глэдис, которая никогда не подмечала эти тоскливо-голодные взгляды. Или предпочитала не подмечать. Гарри вздохнул. Единственным утешением для него оставалась магия. Удивительно, но даже спустя несколько месяцев она ничуть не утратила своего очарования и сказочного блеска новизны. Эвансу казалось, что он никогда не сможет воспринимать колдовство так, как к нему относились другие волшебники, что оно никогда не станет для него чем-то привычным и обыденным. Любое заклинание, любой намек на магию приводили мальчика в неописуемый восторг. Затопившая Гарри эйфория, казалось, унесла с собой совершенно все тревоги: он больше не беспокоился ни о странных снах, наполненных чем-то близким и таким далеким, ни о Риддле, превратившемся в маячившую на периферии тень. Мальчик полностью погрузился в изучение магии. Ему хотелось как можно больше узнать об интересующих его вещах. И хотя все-таки в Эвансе и проявился рейвенкловский дух исследователя, учеба его была так себе, интересовался он далеко не всем. Многие вещи ему совершенно не давались. Зелья он считал странным предметом и лишь на внутренней интуиции и собственном старании получал Удовлетворительно; астрономия тоже не привлекала его, чего нельзя было сказать о ЗоТИ и трансфигурации, в которых мальчик находил какое-то очарование. Более его увлекали лишь чары, которые сухонький профессор Флитвик превращал в захватывающую игру, никого не оставлявшую равнодушным. Все-таки декан Гарри очень нравился. А вот советом, который ему дала Глэдис, Эванс все же решил пренебречь. В конце концов, Шляпа направила его сюда, именно чтобы он смог найти себя, а не чтобы у него получилось адаптироваться к устройству факультета. Хотя и, собственно, подстраиваться было не под что, в том смысле, что Рейвенкло — факультет индивидуалистов. И даже если существовало какое-то внутреннее устройство, то оно было до крайности хаотичным и оставляло большой простор для одиночества и свободы действий. Здесь не было Риддла, не было друзей или врагов, не было какой-то определенной цели. Был только он, Гарри Эванс, и его желание разобраться с собой, которому было попросту некому препятствовать. Сидя на промерзшей скамейке и наблюдая за забавами других студентов, мальчик чувствовал дежавю, странно захватившее сознание. Ощущение это накатывало волнами и контролю не поддавалось. Из мыслей его выдернул появившийся в отдалении силуэт, который Гарри, он был уверен, мог бы различить из сотни похожих. Том Риддл шел очень... по-риддловски — быстро и целенаправленно. Он пересекал внутренний двор замка с упертостью айсберга и с не меньшей, чем у него же, неотвратимостью. Эванс любил смотреть на него, изучая. Том был сродни стихии, и наблюдение за ним ничем не отличалось от наблюдения, скажем, за огнем. Стихии неуправляемы, абсолютно бесконтрольны и разрушительны. Риддл — буря, и Гарри не сомневался, что, когда придет время, он сметет все на своем пути. Обычно мальчик предпочитал не попадаться Тому на глаза, но все же он видел, что последние месяцы превратили того в призрак, расхаживавший по замку и ни с кем не заговаривавший. Да, он был лучшим учеником курса, но все же профессора, за исключением Слагхорна, не признавали его гениальности. Возможно, в этом и крылась проблема: не признанный сокурсниками из-за, так называемого, «статуса крови», не признанный педагогами из-за предрассудков, Том затерялся в новом мире, как и сам Эванс. Гарри вскочил со скамейки и бросился наперерез, быстро сокращая расстояние между ними и пристраиваясь справа. Весь Том — поток, стремительный и беспощадный. Не подав ни признака беспокойства или отторжения, тот мазнул по Гарри взглядом и абсолютно нейтрально сказал, не то здороваясь, не то констатируя факт: — Эванс, — шаг его не замедлился, а глаза уставились в какую-то одному ему известную точку впереди. — Том, — Гарри кивнул и, не зная, как начать разговор, прямо спросил, — как ты? Невозмутимость Риддла пошатнулась, и он, сжимая челюсти, ответил: — О, у меня все прекрасно, Эванс, — последнее слово он выделил интонацией и буквально выплюнул. — Том, ты, — Гарри замялся и ускорил шаг, чувствуя, как риддловская фигура начинает ускользать, — да постой же, ну! Эванс схватил мальчика за мантию, останавливая и разворачивая. Весь Риддл был натянутой струной, но Гарри не мог не попытаться. Он откашлялся и, с беспокойством всматриваясь в жутковатое бледное лицо, предпринял вторую попытку: — Том, ты... — он замялся, — ты не похож сам на себя в последнее время, я понимаю, что тебе тоже тяжело, но так нельзя! Гарри сам не знал, что хотел доказать, но этого и не понадобилось. Риддл был в гневе; он одернул мантию и вплотную подошел к мальчику, заставляя того попятиться. — Мои дела тебя не касаются, — Том практически шипел слова, вколачивал их в чужое сознание. В глазах его виднелась настоящая буря. Беспросветно серые, темные, как грозовое небо, они поглощали, подчиняли и ужасали. Тем временем Риддл продолжал: — Мне казалось, что я ясно выразился тогда, но повторюсь, — рот его скривился в оскале. — Ты мне не нужен, Эванс, я не хочу иметь с тобой ничего общего, я хочу, чтобы ты забыл мое имя, тебе это понятно? Тебя для меня не существует, особенно теперь. Гарри был задет этой речью, но такой ответ был вполне ожидаемым. Все же он попытался воззвать к доводам рассудка: — Но мы должны держаться вместе, Том, как ты не понимаешь? — он начинал злиться, тон его сделался раздраженным, а голос — громким. — Мы чужие здесь, ты же видишь это! Почему бы не объединить усилия? Из грозового взгляда ушла часть черно-оливковой ярости, заменившись базальтово-серой насмешкой. — Тебе нечего мне предложить, — Риддл приблизил свое лицо к чужому, сокращая и без того небольшое расстояние. — Ты — обуза, Эванс. Он развернулся и стремительно пошел прочь, стараясь как можно раньше оставить позади мальчишку, олицетворяющего все то, чему больше не было места.***
Декабрь, 1938 год Хогвартс, Шотландия
Наступили Рождественские каникулы, и, когда Гарри сказали, что можно остаться на праздники в школе, он вздохнул с облегчением. Конечно, друзей у него все еще не было, но Хогвартс был гораздо предпочтительней приюта и компании миссис Коул. Риддл все еще слонялся по замку тенью, пропадая в библиотеке и избегая Эванса всеми возможными способами, но даже его такая новость смогла расшевелить и, казалось, порадовать. Вокруг было спокойно, даже слишком: практически все, за некоторым исключением, студенты разъехались по домам, оставив замок удивительно умиротворенным и пустующим. Коридоры школы всегда успокаивали Эванса, поэтому с приходом каникул тот все больше времени посвящал их изучению. Но сейчас идти никуда не хотелось, а телом завладела жуткая апатия. В праздничные дни Гарри особенно чувствовал свое одиночество, и не спасали даже книги, взятые в факультетской гостиной. Вопреки здравому смыслу, с отъездом практически всех рейвенкловцев она казалась ему... неуютной. Со все того же куполообразного потолка на него смотрело бессменное звездное небо, огонь в камине все так же наполнял комнату своим потрескиванием, а из ниши со знакомой спокойной полуулыбкой взирала на Гарри молчаливая Ровена — Основательница факультета. Но все же в колыхании гардин чувствовалась тревога и тоска, а в кончиках мраморных губ Основательницы притаилась печаль, становившаяся совсем уж заметной в отсветах пламени. Прикрыв глаза, мальчик расслабился и сильнее погрузился в успокаивающую мягкость кресла. Возможно, он мог бы еще долго сидеть так, погрязнув в вязкой меланхолии, позволяя липкой субстанции заполнять внутренности и расползаться вдоль позвоночника, склеивая не только кости, но и мысли, не давая им пошевелиться среди воображаемой жидкости. Если бы не аккуратные шажки на лестнице, заставившие мальчика подскочить и распахнуть глаза. Из женских спален спускалась высокая, стройная и даже на первый взгляд грациозная девчушка. Очень красивая и необычно одетая: очень ярко, броско и как-то, на взгляд мальчика, не по-волшебному. Из-под мантии выглядывала эксцентричной ярко-розовой расцветки блуза, заправленная в странные брюки, которые на девушках и сами по себе были не таким частым зрелищем. Мантия не скрывала так же и многочисленных острых углов в фигуре, подчеркнутых вытянутым лицом и короткими светлыми волосами. Следя за грациозными движениями, Эванс судорожно пытался сообразить, почему никогда раньше не замечал ее. Мальчик не боялся других студентов, но счел за благо сильнее вжаться в уже не такое удобное кресло и переждать, пока незнакомка не покинет гостиную. Удача в этот день была явно не на его стороне, потому что в планы девочки не входила прогулка. Неспешно прошагав к уголку с книгами, рейвенкловка протянула руку и, казалось, вытянула первый же фолиант. Заметив пристальный взгляд, она ни с того ни с сего ответила на невысказанный вопрос, будто продолжая несуществующую беседу: — Давно ее присмотрела, — она развернула обложку к Эвансу, — «Астрология: теория и практика». Для легкого чтения. Что-то в этой фразе заставило его оторваться от спинки кресла и склонить голову в ответ на ее слова. Девушка, снова воспроизведя незаданный вопрос в собственной голове, вновь ответила, словно бы все это было в порядке вещей: — Я не верю в эту чушь даже с поправкой на то, что живем мы в мире магии, — она фыркнула, устраиваясь в другом углу комнаты, добавляя уже более мягким тоном, — но не зельеварение же читать? Тонкие пальцы с длинными поблескивающими в свете камина ноготками раскрыли книгу, и гостиная потонула в тишине, как Эванс ранее — в своей меланхолии. Бросив более внимательный взгляд на безличную доселе полку, мальчик не нашел там ничего напоминающего маггловские художественные романы. Тишина становилась все более странной, и Гарри порывался встать и скрыться в замковых коридорах, когда незнакомка заговорила опять: — А ты не очень-то разговорчив, да? — она насмешливо приподняла брови и перевернула страницу. — Мх-х, — мальчик смутился, — я думал, ты читаешь? Девочка усмехнулась и подняла глаза. — Мне казалось, я достаточно обмолвилась о том, что чтение — средство от скуки, но удовольствия не приносит, и джентльмен — она по-особому выделила это слово — это бы понял и развлек бы даму. Разговором, например. Гарри как-то враз сник и растерянно нашел глазами Ровену, своей улыбкой лелеющую одной ей понятные страдания, словно в поисках поддержки. Стоило признать, мраморная статуя казалась более понимающей, чем большинство живых людей вокруг. — Но я не джентльмен, — Эванс с неким подобием вызова перевел взгляд в светло-карие глаза собеседницы, — и я не имею ни малейшего понятия, как развлекать дам и вести с ними разговоры. Ожидая насмешки или глумливого презрения, мальчик был практически ослеплен неожиданно яркой и искренней улыбкой. Девчонка схватилась за широкие подлокотники, и тонкие угловатые руки резво поволокли кресло по направлению к Гарри. Смахнув волосы с лица вместе с улыбкой, она необычайно серьезно сказала: — Да, ты определенно не джентльмен, и именно это — твое самое большое достоинство, поверь мне. Я просто терпеть не могу весь этот снобизм, хотя иногда бывает довольно забавно посмотреть на это, — улыбка вернулась на ее лицо. Расслабившись, она странным образом свернулась в кресле и перекинула ноги через правый подлокотник, откидываясь назад и обмякая. Опомнившись, она со странным выражением вгляделась в Гаррино лицо. Ему показалось, что глаза ее стали гораздо темнее. — Обычно я не веду себя так в чьем-то присутствии, правда, — уголки губ опустились в сожалении почти как у Глэдис, только гораздо искренней и симпатичней. Немного взбодрившись, Гарри подтянул ноги к груди и положил на них подбородок, любопытствуя: — Тогда почему сейчас это делаешь? Острые плечи дернулись в безмолвном незнании, пока она легкомысленно отмахнулась. — Не знаю, — пожатие повторилось, — просто есть в тебе что-то. Ты тоже один. Ты не вписываешься, а еще ты не джентльмен. Я думаю мы поладим, ведь должна же я поладить хоть с кем-нибудь, — взгляд ее на мгновенье омрачился. Эванс уже не колебался, задавая вопросы: — Думаешь, не вписываться — нормально? Тряхнув головой, его неожиданная не-знакомая посмеялась как-то недоверчиво, прежде чем второй раз за разговор внезапно посерьезнеть, становясь совсем уж взрослой, и ответить: — Конечно, нормально, — она потеребила массивное кольцо на среднем пальце правой руки, и Гарри заметил, какими по-настоящему худыми были ее запястья и пальцы. Взгляд ее был задумчивым и блуждал где-то на обложке «Астрологии...». — Да, мы просто особенные и все еще не нашли подходящего места, — лицо ее прояснилось, и девочка протянула руку для пожатия, совсем как мужчина, что все равно не казалось чужеродным. — Лукреция Блэк. Мальчик совершенно несвойственно для него расплылся в едва сдерживаемой ухмылке и шутливо отвесил издевательский поклон: — Гарри Эванс к вашим услугам, мисс. Руку он жал крепко, упиваясь громким смехом Лукреции, растворявшим остатки меланхолии и прогнавшим печаль с лица Основательницы.***
Библиотека больше не приносила покоя, заставляя чувствовать тревогу даже в самых укромных своих уголках. Но с каникулами гостиная практически опустела, позволив Тому беспрепятственно наслаждаться мягкостью кресел и теплом камина. Каникулы стали плодотворным временем для собственных исследований, оказавшихся неожиданно занимательными. Мальчик даже вспомнил, что когда-то давно, находясь под впечатлением от очередного открытия, решил ступить на путь ученого и посвятить жизнь науке. Но это было раньше, до Хогвартса, до магии. Возможно, он действительно станет исследователем, но теперь это будет именно магия. Как много еще неразгаданного? Неизведанного? От этих мыслей бросало в дрожь. И Риддл читал-читал-читал, впитывал знания, словно губка. Он был окружен таинственным светом гостиной, совершенно один, в совершенной тишине, и именно в этот момент Слизерин наконец стал чем-то вроде дома, а не места беспрерывной борьбы. И в миг осознания Том пообещал, что вскоре это кресло в самом центре гостиной станет его законным местом.***
Январь, 1939 год Хогвартс, Шотландия
— И... почему ты здесь? Лукреция оторвала взгляд от пергамента и непонимающе хлопнула глазами. — Потому что я... волшебница? — она качнула головой и вновь принялась меланхолично водить пером по пергаменту, не обращая более внимания ни на сидящего напротив Гарри, ни на открытую перед ней книгу. Эванс вздохнул, отложил собственное перо и уставился на девочку, опустив голову на сложенные руки. Библиотека пустовала, и это казалось неестественным, но удивительно приятным. Словно весь замок находился в их распоряжении. Раньше в такие моменты он закрывал глаза и представлял себя героем приключенческих историй, рыцарем, королем. Он представлял любящую семью, а иногда позволял себе помечтать о чудных снах, приходящих все чаще. Но теперь не нужно было ничего представлять. Он был в самом настоящем замке и разговаривал со своим другом, окруженный магией. Гарри резко выдохнул. Блэк наградила его удивленно-скучающим взглядом, подергала слегка оттопыренное правое ухо и отложила перо. — Ты... Когда я говорила про снобов, я не шутила, — она оглядела большую стопку фолиантов на соседнем столе. — Ты же уже знаешь об устройстве нашего мира? Эванс отвел взгляд и растерянно покачал головой. — В мире магов не все так радужно, как ты можешь думать, — взгляд Лукреции сделался сочувствующим и перешел на виды Запретного леса за окном. — Есть семьи, которые считают себя лучше других, потому что они... ну, знаешь... волшебные. Заметив непонимание в чужих глазах, она закатила глаза и принялась объяснять более подробно: — Не все любят магглов, и не многие приветствуют выходцев из их мира, понимаешь? Существуют семьи, целые кланы волшебников, яростно сохраняющие свои традиции и... кровь, — будто оправдываясь, она всплеснула руками и заговорила быстрее, поясняя. — Они верят, что разбавлять свою кровь маггловской — кощунство и преступление против магии. Конечно, таких не так много, не более трех десятков семей, да и не все из них многочисленны, но все же эти предрассудки живут во всем обществе и неискоренимы. Лукреция резко замолчала и выжидающе уставилась на Эванса, словно в поисках какой-либо реакции. Тот, растерянный и дезориентированный, уставился в ответ, чувствуя, как обрывается что-то внутри, и медленно заговорил, осторожно подбирая слова: — Ты тогда имела в виду этих снобов? И, получается, ты осталась в Хогвартсе, чтобы... не видеть их на каникулах, потому что ты... ну... из клана? — слышать об этом было странно, но даже не могло сравниться с тем, чтобы говорить вслух. Подумать только. Кланы. Лукреция ощутимо расслабилась, выдыхая и радуясь, что ей не придется рассказывать это самой. Однако в следующую секунду она вновь напряглась, становясь гораздо более угловатой и неловкой. — Да, можно и так сказать. Мы, Блэки, самая большая чистокровная семья на островах в данный момент, поэтому, да, думаю, нас можно назвать кланом. Тут в памяти забрезжил какой-то момент, заставляя Гарри нахмуриться: — Погоди, так, значит, тот мальчик, Альфард, это твой брат? — Троюродный, — Лукреция немного расслабилась, добавляя, — как и Вальбурга со Слизерина. У меня много родни, а Слизерин — наш семейный факультет, у нас почти все там учатся. — Но ты — нет? — Эванс отодвинул лежавшие между ними пергаменты и лег, протянув руки к подруге. — Почему? — Я не люблю снобов, и, к тому же, Слизерин — не мое место. Я хочу стать отдельной личностью и... — ...И найти себя? — несмотря на то, что мальчик прервал ее, девочка заулыбалась и кивнула. Окончательное облегчение на ее лице было столь явным, что Эванс не мог не поинтересоваться. — Какой реакции ты ожидала? — его голос так и сквозил неприкрытым любопытством. Лукреция замялась, взяла перо и продолжила выводить линии на пергаменте, задумчиво отвечая: — Ну, наверное, неприятия. Злости, обиды или, ну, не знаю, — она потерла лицо и отложила хаотично исчерканный пергамент, — ты мог неправильно все понять, подумать, что я разделяю взгляды своей семьи на... — она запнулась, — на таких, как ты. Мальчик невесело усмехнулся. — На грязнокровок? Лукреция в изумлении подняла брови, нахмурилась и отчеканила: — На магглорожденных. Я никогда не поддерживала этих взглядов и этих гнусных прозвищ, — Блэк ощетинилась, а мальчик поднял ладони в знаке капитуляции. — Ты знаешь, что я не это имел в виду, — голос его звучал мягко и непринужденно, — и в любом случае я не собираюсь судить тебя по твоей семье хотя бы потому, что не знаю о них ничего, кроме твоего рассказа. Блэк скривилась и с какой-то болезненной искренностью выдала: — Тогда я тебе даже завидую.***
Февраль, 1939 год Хогвартс, Шотландия
— Слышал, у вас с Рейнардом какие-то разногласия? — высокий голос справа не спрашивал, а, скорее, мягко утверждал. Том покосился на своего соседа и, мотнув головой, вернул внимание к движениям палочкой. Обычно на занятиях Риддл сидел один, но даже если и нет, то бесед ни с кем не вел. И тем более странным казался ему подсевший на чарах однокурсник. Мальчик взмахнул палочкой, но из-за вновь раздавшегося рядом голоса движение вышло не таким идеальным, как ему хотелось бы. — Мы еще не были представлены друг другу лично, — палочка навязчивого слизеринца преспокойно лежала на столе, намекая, что тот был настроен решительно. — Меня зовут Абраксас Малфой. Том раздраженно сомкнул челюсти, резко сделал пасс палочкой и чуть смягчившимся взглядом пронаблюдал, как его ананас обзавелся ногами и приступил к виртуозному отплясыванию чечетки, приведшему профессора Флитвика в восторг. — О, браво, мистер Риддл! — как и всегда, полугоблин подскочил на своем столе, хлопнул в ладоши с неподдельным восторгом, — десять баллов Слизерину! Дождавшись момента, когда преподаватель утихнет, мальчик обернулся к своему нежеланному соседу и неприветливо оскалился: — Том Риддл, как тебе, наверняка известно. Абраксас раздраженно вздохнул, хотя, казалось, от этого он не сделался менее решительным. Задрав выше подбородок, он постарался посмотреть на Риддла сверху вниз. — Том, — он попытался придать голосу снисходительности, но, поняв, что не преуспел в этом, поморщился и снова вздохнул, но как-то устало, — ты не глуп. Малфой словно решил отставить весь напускной официоз и наигранную браваду и продолжил без обиняков: — Ты очень умен, но ты ничего не добьешься, если продолжишь в таком духе, — Риддл вновь стиснул челюсти, — лишь заведешь себе гораздо более влиятельных врагов. Уже завел. — Ты мне угрожаешь, Малфой? — мальчик прожигал лицо собеседника взглядом, пока тот не отвернулся. Абраксас был мальчишкой, который, как и многие в его возрасте, отчаянно старался подражать родителям и казаться взрослее. Он был из тех самых, что и Мальсибер. В первые же дни учебы Малфой буквально оказался облеплен большей частью слизеринцев с их курса только потому, что он Малфой. Возможно, со стороны он казался довольно рассудительным, да и учился не так плохо, но все равно сам по себе не заслуживал столь пристального внимания. Весь он — бледный, тонкий и болезненный. В нем не было никакого контраста, он полностью был таким: хрупким и прозрачно-бесцветным. И волосы, и ресницы, и брови отливали противной желтизной, единственно выделявшей их на фоне серой кожи. — Я уже говорил тебе, Том, — мальчик примирительно приподнял руки, — ты умен, а я не хочу иметь тебя во врагах когда-либо, а еще я не испытываю теплых чувств к Рейнарду. Поэтому я хотел бы предложить тебе свою... дружбу. Сейчас и когда-либо в будущем. Риддл недоверчиво сощурился: — Дружбу? — Да, дружбу. Партнерство, если угодно. Я думаю, мы могли бы оказаться полезными друг другу, что скажешь? Малфой протянул для пожатия свою тонкую слегка подрагивающую руку. Несколько секунд Том просто смотрел на нее. В конце концов, Малфой ведь прав, ему нужна поддержка, особенно если Рейнард решит что-то предпринять. Ему нужен кто-то здешний, кто-то, с помощью кого Том смог бы влиться. Но в то же время все это шло вразрез с принципами Риддла. «И все же пора что-то менять. Это не приют, больше нет». Глаза Абраксаса расширились, когда Риддл, состроив гораздо более дружелюбное лицо, пожал его влажную ладонь своей абсолютно сухой и теплой. — Думаю, это прекрасное предложение, дорогой друг.***
Апрель, 1939 год Хогвартс, Шотландия
— Армандо! Ты был... ты был прав! — двери в директорский кабинет распахнулись, пропуская взъерошенного, запыхавшегося и тревожного Дамблдора. В руках тот держал измятый свежий номер «Ежедневного пророка». Директор вздохнул устало, отодвинул тяжелый фолиант и хмуро взглянул на Альбуса, продолжавшего потряхивать газетой с видом самого больного человека в мире. Не дождавшись никакого отклика от директора Диппета, профессор взволнованно подошел к нему и, расправляя перед ним забрызганный чаем «Пророк», настойчиво повторил: — Ты был прав, Армандо! Взгляни на это! — Альбусов палец неумолимо указывал на небольшую колонку международных новостей, где мимолетно упоминалось о таинственном исчезновении видного немецкого политика накануне выборов. Пробежав по статье глазами, старик снова вздохнул и отодвинул злосчастную газету с угрюмым «Видел». Дамблдор, упершись в бумагу бессильно-яростным взглядом, продолжил в чем-то его убеждать. — Это он! Это точно он, я ручаюсь, я... я... — казалось, слова покинули его. — Мы должны сделать что-то, Армандо! Мы должны... Директор не выдержал: — Что должны, Альбус? — нагрянула тяжелая тишина. — Что мы можем? Я директор школы, Альбус, и я уже ничего не могу сделать. Предлагаешь написать куда-то? В МКМ? Думаешь, там сидят такие идиоты, что до сих пор ничего не поняли? Послышался хруст разорванной бумаги. Дамблдор отошел и сел в кресло, устало потирая лицо. После нескольких минут в молчании он поднялся, положил разорванную газету на стол и отошел к дверям. — Альбус? — мужчина обернулся. — Я не могу сделать ничего, но вот ты — можешь. Тот в ответ лишь горько усмехнулся: — Я просто профессор в школе, Армандо. — Ты, Альбус, человек, который знает Гриндевальда лучше, чем кто-либо. Подумай над этим. — Это было слишком давно. Дамблдор развернулся к двери, а его последняя фраза осталась висеть в воздухе.***
Июнь, 1939 год Хогвартс, Шотландия
— Гарри? Мальчик вздрогнул, быстро засунул приютский свитер в чемодан и обернулся к Лукреции, удивленно поднимая брови. — Разве тебе можно сюда? Это же мужские спальни, — он схватил лежавшую на краю кровати рубашку и указал подруге на освободившийся край. Блэк присела на указанное место, осматривая с любопытством устроенный однокурсниками Гарри беспорядок и рассеянно отвечая: — Да, конечно, можно. А вот вам в наши — нельзя. Гарри покачал головой, закинул в чемодан еще пару вещей и сел напротив нее на соседнюю кровать. — Ты никогда не заходила раньше, — он поглядел на нее с тревогой, — что-то случилось? Я думал, мы собирались встретиться в поезде. Повисла неловкая тишина, во время которой Лукреция расправила складки на мантии. Она вздохнула и, смотря куда-то мимо Эванса, неловко покачала головой: — Я... прости, я пообещала Альфарду и Вальбурге, что поеду с ними, а они... — она вздохнула, сдаваясь. — Просто не самый подходящий момент для знакомства с ними обоими, понимаешь? Гарри грустно улыбнулся. — И ты зашла попрощаться? — Да, что-то вроде того, — они помолчали. — Возвращаешься в приют? Эванс поднялся, подошел к полкам с вещами и взял оттуда стопку одежды, чтобы переложить к остальным своим пожиткам. — Да, возвращаюсь, — он досадливо поморщился. — Я говорил с профессором Флитвиком, но тот настоял на нашем с Томом возвращении. Сказал, что оставаться в школе на лето запрещено. Лукреция отразила его выражение лица: — Есть ли что-то, что я... — Ничего, — ответ получился резким, и Гарри поспешил смягчиться, — правда, ничего. Но я ценю твое желание помочь. Подруга смотрела на него так понимающе, что сил на притворство больше не осталось. Эванс ссутулился. — На самом деле, я не представляю, каково будет вернуться туда, — он вздохнул, — и как потом не усомниться в реальности всего, что произошло тут? Блэк поглядела на него с сочувствием, а затем потянулась к тому самому массивному кольцу на пальце. Сняв его, она поманила Эванса и вложила его тому в руку. — Это не фамильная ценность, просто серебро, так что все в порядке, — она сжала Гаррину руку в кулак, — можешь повесить его на шею или просто закинуть в ящик, и если ты будешь сомневаться в реальности, то... — Спасибо, — Эванс отпустил ее руку, чтобы крепко-крепко обнять и получить не менее сильное объятие в ответ. И все же она отстранилась. — Мне пора идти, Вальбурга просила помочь ей с вещами... — О, да, конечно, — Гарри посторонился, пропуская ее вперед, при этом до боли стискивая кольцо. Но все же было кое-что странное. — Лукреция, твои глаза... они... желтые? Девочка остановилась, покивала и заспешила к выходу, продолжая говорить на ходу: — А, да-да, — она отвернулась, — практикую одно заклинание, увидимся в сентябре! — Увидимся, — но ответное прощание Лукреция уже не услышала.***
— Эванс? Гарри повернул голову и встретился взглядом с раздраженным Риддлом, стоявшим снаружи. Чемодан идентичный чемодану Эванса парил рядом с ним, заколдованный, если не самим Томом, то кем-то из его знакомых-старшекурсников. Теперь их у него было немало. — Ты едешь один? — Гарри кивнул, и Том, больше не колеблясь, зашел в купе. Чемодан проплыл за ним и примостился где-то под сидением. Совсем не смущаясь пристального взгляда, Риддл пристроился напротив. Гарри не заметил момента, когда в руках у того оказалась книга. Новенькая, большая и явно недешевая. Эванс прервал непонятную тишину: — Почему ты не с Абраксасом? Вы же теперь дружите, — слово «дружите» неприятно резануло слух обоих мальчиков, но никто не подал виду. Том оскалился. — Ему есть, с кем ехать, — немного погодя, он добавил, — а ты, я смотрю, без Блэк. Гарри пожал плечами и ограничился лишь одной фразой: — Она с семьей. Вновь повисла тишина, но на этот раз никто не стал ее прерывать. Вскоре Эванс решил последовать примеру своего попутчика и занять себя книгой, лишь бы не видеть, как уносятся вдаль чудные пейзажи волшебной Шотландии. Лишь бы не видеть, как поезд возвращается в Лондон. Полный обыденности и горечи промозглый Лондон.
