7
11 января 2020 г., 22:06
Примечания:
Итак, спасибо всем тем, кто даже после моего столь долгого отсутствия не оставил эту работу!
Спасибо всем за использование ПБ, за ваши просмотры, отметки и комментарии! Приятного чтения
You try to be away from this… My love
«A New Sun» by No Clear Mind
Июль, 1939 год Приют Вула, Англия
Стало... хуже. Именно такое впечатление создалось у Тома Риддла, вновь спустя столько времени переступившего порог ненавистного приюта. Что-то было... не так. Он далеко не сразу понял, в чем было дело. В действительности на это понадобилась пара недель, но после игнорировать эти ощущения стало практически невозможно. Воздух вокруг будто бы отдавал отчаянием, и не ясно было до конца, чем это отчаяние вызвано. Миссис Коул в последнее время была очень плоха и практически не покидала своего кабинета, скинув многие дела на бедную Марту, которая едва ли могла с ними справиться. Когда смотрительница все-таки попадалась на глаза Тому, то в ней, как и в стенах приюта, чувствовались изменения. Казалось бы, все было по-прежнему: ровная спина, поджатые губы и стальной голос. Возможно, эти изменения были не так очевидны и таились в углубившихся морщинах, пустом взгляде и запахе джина, который теперь неотступно следовал за ней по пятам. Так или иначе, атмосфера в приюте угнетала и все чаще заставляла вспоминать Хогвартс, волшебный замок полный загадок и тайн. Всё свое время Риддл посвящал имевшимся у него магическим книгам. Совершать колдовство же он... опасался. Ведь Тому до сих пор было неизвестно, как именно работает система надзора за колдовством несовершеннолетних, о которой ему рассказали перед каникулами. Эванса он всё так же предпочитал игнорировать, хотя теперь тот и сам не стремился к общению. Он по своему обыкновению был хмур и часто сидел где-нибудь у пыльных книжных полок, где Риддл предпочитал никогда не задерживаться надолго. А ещё никто не обсуждал ежегодную летнюю поездку. Лишь позднее Том понял, что её не будет, и все прекрасно об этом знали. Это настораживало. Риддл никогда не любил жару, потому что с её приходом он чувствовал себя грязным, липким и отвратительным. И теперь не только внутри, но и снаружи. Жар сковывал и отуплял, а яркое солнце ослепляло. Том Риддл ненавидел жару, потому что с ней обязательно приходила духота, наполнявшая легкие ватой, не дававшая организму набрать кислорода, независимо от количества сделанных вдохов. Всё словно застывало безветренной пустыней, томившейся в ожидании спасительного ветерка. Сидя у зашторенного окна, закрытого в надежде не допустить с улицы удушливый воздух, мальчик ощущал себя глупым насекомым, попавшим в ловушку смолы и не имеющим надежды на спасение, если только это спасение не придет извне. Том Риддл погружался в пучину, в попытках вдохнуть словно заглатывая всё больше тянущей на дно воды. Но главной пыткой было не это. Главное его спасение — палочка — лежало совсем близко. Он мог смотреть на неё, прикасаться к ней, но никак не выпустить хотя бы одну искорку. Это сводило с ума. Он цеплялся за книги, за собственную магию, но всё ещё чувствовал бессилие. Бессилие и нечто схожее с ненавистью. И он не знал, что это чувство ещё не раз проявит себя.***
Пыльные полки были чем-то вроде укрытия для Эванса, потому что Том Риддл, единственный заядлый читатель в приюте, никогда не задерживался здесь надолго. И потому Гарри изрядно удивился, когда обнаружил в этом всеми забытом уголке какого-то паренька. Тот прихода Эванса не заметил и продолжил так же увлечённо рассматривать книжные корешки. Мальчик был более упитанным и широким в плечах, чем Гарри, но в то же время даже более низким, чем он. В приютские форменные шорты была заправлена слишком добротная рубашка, сразу выдававшая в мальчике новенького. Это объясняло, почему Гарри никогда его не видел. Эванс печально покачал головой, подозревая, что парню оказали далеко не самый тёплый приём. — Ты тоже здесь новенький? — звонкий голос раздался так резко, что Гарри вздрогнул. Глаза мальчугана были небольшими, но очень выразительными. В них Эванс видел дружелюбие, грусть и робость. Возможно, он хотел найти кого-то такого же одинокого и потерянного, как он сам, чтобы с ним подружиться. Гарри медленно покачал головой и печально приподнял уголок губы: — Нет, я здесь уже давно, но тоже могу составить тебе компанию. Меня зовут Гарри. Круглое личико мальчишки озарилось улыбкой. Он подошёл ближе к своему новому знакомому и присел на пол, не боясь запачкать шорты. Эванс повторил этот жест, облокачиваясь спиной на книжный стеллаж. — Меня зовут Поль Бонне, — он ещё раз улыбнулся удивлённому собеседнику и пояснил, — мой дедушка был французом, а мама очень хотела назвать меня в честь него и даже дала свою фамилию, а не папину. Между ними повисло неловкое молчание, и Гарри решил перевести разговор в другое русло: — Поль, а почему ты решил, что я новенький? Бонне тускло растянул губы в мягкой полуулыбке. — Я здесь уже два месяца, а тебя до недавнего времени никогда не видел. А ещё ты постоянно один, хотя практически все здесь ходят компаниями. Гарри поднял брови и весело хмыкнул: — Ты, значит, следил за мной? — Поль рассмеялся и помотал головой. — Тебя было бы трудно не замечать, — голос его был наполнен искренностью и смущением. — И всё-таки где ты был всё это время? Ты и ещё один мальчик, кажется, Риддл, да? Гарри неопределённо пожал плечами. — Школа-пансион в Шотландии. Парой слов отозвавшись о Хогвартсе, Гарри поспешил перевести тему на книги и на самого Поля. Как оказалось, Бонне было всего лишь девять, и он очень любил книги, имел нескольких друзей до приюта и сейчас очень по ним скучал. Гарри предложил своему новому знакомому вместе почитать что-нибудь. Поль согласился.***
Июль, 1939 год Лондон, Англия
Стоявшая в Лондоне аномальная жара вынуждала Грэхема поступиться собственными эстетическими соображениями и изменить извечным пиджаку и шляпе с маленькими крючковатыми полями. Жена Элизабет, работавшая в небольшом салоне стрижки и бритья, примостившимся между массивными зданиями ниже по Даунинг-стрит, ненавидела любого рода шляпы, а особенно — так называемые «котелки». Лиззи считала их врагами современной моды номер один, настаивая, что ничто так не старит мужчину, как «эта безвкусица прошлого столетия». Грэхем даже подумывал заменить свой привычный головной убор на какую-нибудь фетровую шляпу новенькой модели, но интуиция подсказывала ему, что такая перемена жену отнюдь не утешит. Вот и сейчас Грэхем, остановившийся на пути в салон Элизабет, рассматривал витрины одного ателье, чью вывеску он даже не удосужился прочитать, сразу же отвлекшись на пестрящее за стеклом разнообразие головных уборов. — Вы тоже неравнодушны к шляпам, мистер? — раздавшийся весёлый голос заставил мужчину подскочить на месте и воровато оглянуться. — Я бы посоветовал канотье, хотя и «котелки», безусловно, имеют свой шарм. Грэхем уставился на русоволосого чудака, разряженного в ярко-жёлтый костюм и презабавный морковного цвета галстук. Хоть Грэхем и не привык пялиться на прохожих, он не удержался и кинул взгляд на ботинки мужчины, мимолетно размышляя о том, будут ли они рыжими или жёлтыми. На деле оказались зеленовато-красными. Заметив на себе ошеломлённый взгляд, незнакомец растянул губы в ещё более широкой улыбке, сделал шаг вперёд и заговорщически прошептал Грэхему в самое лицо: — Обычно я не заявляюсь в Министерство в таком ярком виде, предпочитая что-нибудь ближе к сиреневому или, может, синевато-бордовому, — чуть оглядевшись, он продолжил, — но сегодня нужно действовать более решительно. Отклонившись от совсем уже растерявшегося мужчины, чудак пригладил курчавую бороду и, довольный произведённым эффектом, по-мальчишески подмигнул тому на прощание. Наблюдая за облачённым в плотную ткань незнакомцем, Грэхем потеребил собственные подтяжки и с неудовольствием подумал, что, несмотря на пекло, не стоило слушать Лиззи и оставлять свой пиджак дома. Погрузившись в мысли всего на секунду, он совершенно не заметил, куда исчез странный человек, а через минуту уже и вовсе о нём забыл, с сожалением отрывая взгляд от дорогой витрины и возвращаясь к своему маршруту. Тем временем мужчина в жёлтом, уже успевший зайти в телефонную будку и ввести нужную комбинацию, ступил в просторный величественный атриум, над которым сияли две серебристые буквы «М», бывшие эмблемой британского Министерства Магии. Министерские служащие сбивали с ног, непрерывными хаотичными потоками снуя по роскошно отделанному помещению, размеры которого поражали воображение. Стремительно пробираясь к стойке регистрации, мужчина, несмотря на то, что он отошёл на приличное расстояние от безостановочно работающих каминов, не избежал столкновения с парой спешащих клерков и летящей по своим делам стопкой отчётов. Стопка, ударившись о чужое плечо, немедленно разлетелась, подобно вспугнутой стае голубей, и продолжила путь уже в виде отдельных листов. Мужчина раздражённо вздохнул и, едва не наступив на проходившего перед ним гнома, — подумать только, откуда в Британии гномы? — всё же остановился у нужной колонны. Из-за стойки на него смотрела хорошенькая девица, отложившая в сторону подозрительно дёргающуюся коробку. Увидев заинтересованный взгляд посетителя, ведьма прощебетала, будто бы извиняясь: — Какой-то шутник заколдовал картотеку, и теперь бумаги расползаются будто тараканы! — от досады девушка ударила кулачком по непослушной коробке, от чего её содержимое затряслось лишь сильнее. Она тяжело вздохнула. — Половину всё ещё не отловили, поэтому будьте осторожны. Девушка взяла чистый бланк и подставила его под старенькое жутко ободранное прытко пишущее перо, а сама же нырнула куда-то в глубь одного из ящиков. — Ваше имя, цель визита и предположительное время пребывания в министерстве. Альбус прокашлялся и обратился не к ведьме, а, скорее, к перу, старательно заносящему в карту его слова: — Моё имя Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор, — перо за недостатком места на бланке вышло на поля карточки, при этом максимально уменьшив шрифт и сделав окончание фамилии практически не читаемым. — Я прибыл для посещения Гектора Фоули, пробуду у вас не дольше двух часов. Заслышав имя министра магии, девчушка подскочила и настороженно поинтересовалась: — У вас назначено, мистер Дамблдор? Министр Фоули очень занятой человек и... — О, не беспокойтесь, мисс, — Альбус улыбнулся добродушно, — думаю, Гектор найдёт несколько минут для старого товарища. С сомнением хмыкнув, девушка потребовала предъявить палочку, а также оставить магический след в уже заполненной карте, которая по завершении всех бюрократических процедур самостоятельно отправилась куда-то под стойку. Лишь после этого мужчине вручили небольшой одноразовый жетон-пропуск и указали на проход к расположенным рядом лифтам. Вежливо преклонив голову, Дамблдор уступил место у стойки следующему посетителю, а сам, без происшествий обогнув знаменитый фонтан Магического Братства, ступил в небольшой полукруглый зал со множеством лифтов и заскочил в первый же из них. К удаче мужчины, тот был забит лишь наполовину. Указав пункт назначения — первый уровень, — он уже приготовился к поездке. — Ох, Альбус! — откуда-то из кишащей толпы послышался радостный голос, — попридержи, будь так любезен! Дамблдор, в свою очередь, учтиво прихватил рукой уже закрывающуюся сеточную дверцу и потянул её в сторону, удерживая проход для запыхавшегося мужчины. Тот, проскользнув внутрь, улыбнулся и ухватился за рычаг, приводя лифт в неистовое движение. Разговор негласно отложили до остановки, напряжённо вцепившись в стены «адского сооружения». (Так служебный лифт называл МакЛайрд ещё будучи министром. Снятие с поста, однако, не мешало министерским подтрунивать над ним и по сей день.) Через несколько секунд встряски лифт с шипением остановился, не хуже магического камина выплюнув своих пассажиров. Пара бумажных самолётиков вместе с немногочисленными клерками тут же разошлись в разные стороны по уже гораздо более пустынному этажу. Захлопнув решётчатые дверцы, лифт с оставшимися пассажирами продолжил свой путь. Придя в себя, один из мужчин вновь дружелюбно распростёр руки и во всё лицо улыбнулся эксцентрично одетому волшебнику: — Альбус! Как же я рад тебя встретить, не поверишь! — Дамблдор, если честно, и правда не верил. — Кажется, мы не виделись уже целую вечность, друг мой. Такая приятная неожиданность! Улыбнувшись в ответ по-доброму, но не слишком широко, Альбус пожал мужчине руку, ненавязчиво избегая неуместных объятий. — Я тоже очень рад видеть тебя в добром здравии и хорошем расположении духа, Леонард. Насколько знаю, дела у тебя неплохи — до меня периодически доносились слухи о твоём карьерном росте, — при этих словах Спенсер-Мун приосанился и улыбнулся ещё шире. — Где же ты теперь? Департамент Международного Магического Сотрудничества? — Глава Департамента Международного Магического Сотрудничества, — ненавязчиво, но с ощутимым нажимом поправив собеседника, Леонард, пренебрегая существующей аббревиатурой, вновь назвал полное наименование отдела, при этом придавая своему виду напускную небрежность. Спенсер-Мун был воистину одним из самых амбициозных знакомых Дамблдора и очень гордился многочисленными карьерными достижениями, оставаясь при этом достаточно осмотрительным и, что удивительно, объективно настроенным по отношению к себе самому, за что, в числе прочего, и заслужил Дамблдорово уважение. Альбус на заявление Леонарда в наигранном изумлении поднял брови и легко, будто бы пошутив невзначай, обронил: — С твоими впечатляющими успехами недалеко и до министерского кресла, — добродушно усмехнувшись, Дамблдор выжидающе посмотрел на Леонарда, интересуясь реакцией на своё не в меру проницательное высказывание. — Может быть, — Спенсер-Мун абсолютно серьезно и без подтекста кивнул на провокационное заявление, заставив брови Альбуса на этот раз подняться ещё выше и куда более натурально. — Ты и сам прекрасно понимаешь это и, надеюсь, поддержишь мою кандидатуру на скорых выборах. Всё же твоя фигура, как ты ни отпирайся, имеет некоторый вес. Удивляюсь, почему ты всё ещё не в политическом водовороте — из тебя бы вышел бесподобный интриган. Леонард по-доброму усмехнулся, будто бы и не придавая своим достаточно смелым, а то и опасным словам какого-либо значения. Дамблдор же нахмурился. — Ты прекрасно знаешь, Леонард, что я не собираюсь так или иначе связываться с министерской бюрократией и вашими междоусобицами, — улыбка политика потускнела, — поэтому давай обойдёмся без напускной откровенности. Не жди от меня никаких заговоров — моя поддержка будет зависеть от представленных предвыборных программ, но никак не от личных отношений с кем-то или, что ещё хуже, предварительных договорённостей. Политик, к которому была обращена столь пламенная речь, быстро оправился и даже вновь чуть улыбнулся в знаке примирения: — Как скажешь, Альбус, как скажешь... Но помяни мои слова — на политическом поприще ты бы мог заткнуть за пояс всех нас вместе взятых: и меня, и Гектора, и, не побоюсь этого имени, Гриндевальда, — Дамблдор незаметно дрогнул, — если бы ты только иногда перестал быть столь бессмысленно прямолинейным. Спенсер-Мун покачал головой и цокнул языком в явно фальшивом сожалении, скорее подтрунивая, нежели играя всерьёз, — оба они знали, что Леонард только рад отсутствию на горизонте столь мощного противника. Альбус же, почуяв интересующую его тему, ненавязчиво спросил: — Что слышно о... Гриндевальде? Политик, на этот раз расслышав в вопросе не просто вежливость, а настоящий интерес, тут же воодушевился, ещё более сбавив скорость шага, с которой мужчины всё это время продвигались по нескончаемому коридору. — Геллерт Гриндевальд определённо готов к решительным действиям, если понимаешь о чём я, — он вскользь мазнул взглядом по настороженному лицу Альбуса. — В апреле был убит Штэ... Ах, всё равно это имя тебе ни о чём не скажет. Этот человек был самым популярным кандидатом на роль будущего министра магической Германии. Как ты наверняка слышал, нынешний подал в отставку, и теперь выборы пройдут на несколько месяцев раньше, чем это по обыкновению принято. Но, сам знаешь, это лишь формальная процедура — всем в стране уже давно заправляет... — Геллерт, — Дамблдор закончил фразу вместо своего собеседника, заставив того лишь покоситься на себя из-за столь странного личного обращения к преступнику. — Верно, он самый, — чуть помолчав, Леонард остановился, осмотрелся по сторонам и незаметно взмахнул палочкой. Альбус почувствовал, как вокруг разверзся купол из вязи сразу нескольких анти-прослушивающих заклинаний. Было действительно странно, что после всех уже произнесенных вслух оппозиционных заявлений, когда, казалось, было сказано всё, Спенсер-Мун решил озаботиться конфиденциальностью беседы. Дамблдор навострил уши. Несмотря на наличие защитных чар, на этот раз политик заговорил значительно тише: — Есть основания полагать, что Геллерт стоит не только за убийством того немца, но и за отставкой нынешнего министра, а также косвенно или прямо причастен к массовым уходам с должностей и внезапным исчезновениям видных политиков по всей Европе, — Леонард был напряжён и куда более серьёзен, чем до этого. — Поговаривают, что его скрытый террор давно распространён на территориях Болгарии и Румынии, где вот-вот начнутся кровавые репрессии, малая толика новостей о которых уже даже сейчас попадает в газеты. — Почему же никто ничего не предпринимает? Почему все до сих пор не воспринимают его как полномасштабную угрозу? Сколько еще будет продолжаться бездействие? — Альбус плотно стиснул кулаки. Леонард с напускным равнодушием пожал плечами: — Наши маги и маги Америки, которые, между прочим, уже давно заводили речь о набиравшем силу и сторонников волшебнике с континента, не сильно зациклены на проблемах Европы. Но всё же стоит признать, что попытка захвата Британии — дело времени, это очевидно. Не вижу ничего, что бы помешало ему заняться, к примеру, Францией, а оттуда уже бросить взор к нам на острова. Голос политика не дрожал, но был довольно натянут, хоть Леонард и старался держать себя в руках. Вздохнув, он продолжил: — Самое страшное то, что никто не знает, какие действия может предпринять этот фанатик в следующую минуту. Избираемые им методы, кажется, практически невозможно использовать в одиночку, что, конечно же, сбивает с толку; количество сторонников выяснить не представляется возможным, и даже цели, которые Гриндевальд преследует, всё ещё не совсем понятны, а ближайшие планы — тем более. И поэтому назревает вопрос о... — Леонард на секунду замялся, — о правдивости слухов... — Обо мне и Гриндевальде? — Дамблдор невесело усмехнулся, своей прямолинейностью вновь на миг выбивая почву из-под ног Спенсера-Муна. — Да, — тот медленно кивнул, — говорят, что вы общались в юности, причём общались достаточно... тесно. Над собеседниками повисла неуютная тишина. Когда Альбус всё же решился как-то опровергнуть это предположение, он был перебит: — Ты пойми, я спрашиваю не из праздного любопытства! Если бы я заручился твоей поддержкой... — Кажется, мы уже обсудили это, — Дамблдор нахмурился. — ...то твои знания помогли бы защитить Британские острова от самой масштабной угрозы со времён незабвенных гоблинских восстаний, — Леонард закончил как ни в чём не бывало, явно пытаясь как можно сильнее надавать на чувство долга Альбуса. — Мои знания помогут вне зависимости от того, кто займёт министерский пост, — раздражённо парировал Дамблдор. Леонард с готовностью кивнул: — Разумеется, если тот, кто займёт министерский пост, захочет к ним прислушаться. Вновь повисла неуютная тишина. Спенсер-Мун глубоко вздохнул с видом человека, смертельно уставшего и нуждавшегося в поддержке. — Просто подумай об этом на досуге, — он задержал взгляд на как никогда аляповатой одежде своего друга и неприкрыто скривился. — Гектор, как и остальные кандидаты, не видит в тебе потенциала, хоть убей ты его! И даже сейчас, когда ты войдёшь к нему и будешь убеждать в серьёзности вопроса, всё, что он воспримет, — это твой эпатажный вид. Леонард фыркнул и добавил: — Ты для него что-то вроде второго МакЛайрда, которого легко сместили из-за его любви к странным и бессмысленным выходкам. Гектор не станет тебя слушать. — Но это не мешает мне попробовать достучаться до него, — Альбус пожал плечами, всё же мысленно соглашаясь с доводами Леонарда. — Не мешает. Пространство между ними вновь наполнилось тягостной тишиной, когда Спенсер-Мун взмахом палочки снял всё это время витавший вокруг купол и медленно побрёл обратно к лифтам. Они больше не обмолвились ни словом. Альбус знал, что Леонард заскочил в тот лифт только из-за него и их состоявшегося диалога, а Спенсер-Мун, в свою очередь, был уверен, что причиной посещения Альбусом Гектора Фоули может быть лишь один человек.***
— Что? Это немыслимо, Альбус! Чего ты хочешь? Чтобы я, как полный идиот, трезвонил о каком-то там преступнике с континента? — Не как полный идиот, а как здравомыслящий и проницательный глава магического правительства! Гектор Фоули яростно расхаживал по своему кабинету, поглядывая то на невозмутимого Дамблдора, то на портрет бессменного Улика Гампа. Слова эксцентричного профессора трансфигурации практически оскорбляли достоинство министра магии, который продолжил разговор с Альбусом лишь из-за когда-то хорошей между ними дружбы. — Этому не бывать! Это же невероятная чушь! У тебя нет ничего, кроме слухов и беспочвенных домыслов! Представительный статный мужчина был тем типом людей-весельчаков, которым любая беда была нипочём, а каждый удар судьбы встречался ими с широкой лыбой на лице. Но всё же даже при своём добродушии Гектор оставался темпераментным и вспыльчивым, хоть и очень отходчивым. Такой характер раздражал многих коллег министра, а большинству простых обывателей, наоборот, импонировал. Некоторые считали, что Фоули слишком безалаберен, а извечный энтузиазм, с которым тот относился к жизни, принимали за простую ветреность. По мнению Дамблдора, в некоторых чрезвычайно важных делах Гектор и правда проявлял преступную беззаботность, в то время как в иной раз мог со всей серьёзностью и напором взяться за изъятие с рынка несертифицированных флоббер-червей. Сейчас, судя по всему, был как раз-таки первый вариант развития событий. Фоули, начавший не на шутку распаляться, пожевал тонкую верхнюю губу и выкрикнул: — Альбус, ты явно преувеличиваешь! — А ты, Гектор, явно прячешь голову в песок! — Дамблдор постепенно начинал выходить из себя, понимая при этом, что последнее обвинение брошено не столько министру, сколько самому себе. — Ты... Ты! — Фоули подскочил к своему посетителю со страшным лицом, полным ярости. От обычно улыбчивого и энергичного мужчины не осталось сейчас ни следа. — Ты забываешься, Альбус Дамблдор! Кто ты такой? Учитель трансфигурации в школе? Что ты можешь знать о политике?! — Здесь не нужно абсолютно никаких знаний, чтобы понять столь простые вещи! — Дамблдор сузил глаза и посмотрел на давнего товарища пристально и холодно. — Или ты предпримешь что-то, лишь когда Гриндевальд во всеуслышание объявит себя новым Тёмным Лордом?! — Хватит!!! Раздался оглушительный удар по столу, заставивший Гампа вздрогнуть в своей раме, а немногочисленные предметы на столе — подскочить. Уже спокойнее мужчина повторил: — Хватит, Альбус. Уходи, — мужчина положил руку на затылок, перебирая жиденькие волосёнки узловатыми тонкими пальцами. — Пожалуйста, уходи, пока мы не рассорились окончательно. Дамблдор задумчиво посмотрел на него, а после перевёл всё такой же взгляд на одну из очаровательных пустующих картин, увидев в ней, казалось, нечто, доступное лишь его взору. Покачав головой, он с сожалением вновь взглянул на министра. — И всё же, Гектор... — Нет, Альбус, — тот снова начинал выходить из себя, — чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы накануне выборов я развёл панику вокруг ничтожного террориста с континента? Этому не бывать! Скажи «спасибо», что я не принимаю сегодняшние твои слова и действия на свой счёт, веря, что всё это ты говоришь мне не со зла! Фоули на секунду запнулся и прищурился: — А ведь, если бы ты не был столь далёк от политики, я бы вполне мог заподозрить тебя в сговоре с этим пройдохой Спенсером-Муном! — он слегка самодовольно усмехнулся. — Ты же знаешь, что даже у стен есть уши. Альбус Дамблдор, совершенно не впечатленный угрозой, хмыкнул. — Именно потому что у стен есть уши, ты должен прекрасно знать, что я думаю по этому поводу. Что же, — Альбус кивнул и направился к выходу из кабинета, — раз уж нам больше нечего обсуждать, то мне не следует дольше задерживаться. Ещё раз кивнув, он исчез за дверью, ведущей обратно в приёмную. Тут Гектор уже не сдержался и фыркнул. — Отменный чудак! А костюм-то! Совершенно отменный, — мужчина, казалось, напрочь забыв о недавней ссоре, пообещал себе при следующей встрече обязательно поинтересоваться у Альбуса именем его портного.***
Июль, 1939 год Приют Вула, Англия
Поль целый день ходил хмурый, как бы Эванс ни старался его растормошить. На какое-то время тот даже подумал, что Бонне снова досталось от старших, и собирался уже устроить допрос с пристрастием, когда друг сам позвал Гарри для разговора. Поль очень долго мешкался. Мальчишки сидели на заднем дворе, прислонившись к обшарпанной стене здания, своей тенью закрывавшего их от ослепительного солнечного света. Трава весело щекотала их лодыжки, и Гарри за долгое время впервые было так хорошо и спокойно. В последний раз он чувствовал себя подобным образом, когда сидел в библиотеке с Лукрецией. Последовав её совету, он нашёл прочную нить, на которой и носил подаренное кольцо, благоразумно опасаясь оставлять столь ценную вещь в общей спальне. Всё же приют — это далеко не Хогвартс. Пару раз Бонне спрашивал о кольце, но Эванс не считал нужным скрывать от того существование некоей Лукреции Блэк, которая была очень странной и — немыслимо! — носила брюки. Совсем как мужские. В один из первых дней знакомства Бонне уговорил Гарри сбежать ночью из спальни, чтобы посмотреть на звёзды. Наутро их, конечно же, сдал кто-то из мальчиков, и Марта знатно наподдала обоим за такое грубое нарушение дисциплины. Да и звёзды были совсем тусклыми и настолько мелкими, что Эванс, зрение которого было далеко не идеальным, едва ли мог разглядеть россыпи точек в расплывающемся небе. Но всё равно это было приятно. Тогда Гарри, поддавшись очарованию прохладной ночи, всё же рассказал некоторые вещи, которые бы рассказывать не следовало. Одними из них стали подробные описания величественного замка, странного разделения на факультеты и непринятия Эванса сокурсниками. Тогда же он впервые и упомянул Лукрецию. — Она, должно быть, очень хорошая, да? — мальчики не смотрели друг на друга. Поль всё своё внимание уделял звёздному небу, а Эванс — всему остальному. Он старался во всех деталях запомнить дуновения ветерка, подозрительные скрипы, издаваемые зданием, и даже ощущение твёрдых кирпичей, холодящих лопатки. Возможно, позже эти воспоминания станут лучшим, что оставит после себя приют Вула. — Ага, самая замечательная. Необыкновенная, — Гарри зажмурился и схватил прижатое к груди кольцо. Поль развернулся и заглянул другу в лицо. — Думаешь, ты мог бы нас познакомить? — от ответного взгляда мальчик смутился и зачастил. — Нет, ну, не сейчас, конечно. Просто когда-нибудь. Ничего страшного, если не так скоро. Я подожду. Она, наверное, не захотела бы общаться с десятилеткой, да? Гарри не выдержал и захохотал, качая головой и хватаясь за свои колени. — Конечно, она бы с тобой познакомилась. Я, если честно, не знаю, где она живёт... но обязательно спрошу! Может быть, она совсем рядом... Так они и провели ту ночь: рассуждая о далёком будущем и разглядывая не менее далёкие звёзды. Уже лишь гораздо позже Поль спросил Эванса о Риддле, но тот не жаждал поднимать эту тему, ограничившись лишь парой фраз о том, что они с Томом были не в ладах, да ещё и на разных факультетах. Сейчас же Бонне явно был совершенно не настроен на пустую болтовню, тревожимый чем-то наверняка очень важным. Стоило Гарри лишь немного подтолкнуть своего друга к диалогу, как тот всхлипнул и ни с того ни с сего разревелся, как и положено реветь любому ребёнку его возраста. На Эванса этот неистовый рёв почему-то произвёл совершенно неизгладимое впечатление. Наверное, потому что дети в приюте так не плакали. Они не захлёбывались своим горем и не кричали во всё горло, так откровенно выпуская обиду. Приютские никогда не звали своих друзей, когда собирались рыдать. Гарри привык, что здешние дети плакали беззвучно, закрывая лица и по возможности заглушая ладошками всхлипы. Старшие воспитанники вообще не плакали. Эванс даже не помнил, а когда в последний раз плакал он сам. Это и выдавало в Поле кого-то нездешнего. Солнце пекло даже в тени, а трава щекотала колени, пока Гарри, почему-то не вставая на ноги, пачкая травянистым соком и грязью свои руки, боязливо подползал к плачущему мальчику. Дорожки слёз Поля уже доползли до подбородка и соединились, как это часто бывает. Гарри в ступоре поднёс грязную руку к этому пересечению и провёл по нему большим пальцем, стирая влагу. — Хей, Поль, в чём дело? Ну же, успокойся, — Эванс абсолютно не знал, как правильно успокаивать плачущих людей, а потому только неловко положил обе руки на плечи своего товарища, чуть сжимая их. — Я-я... Я просто... Прост-ти, я не хотел реветь, я же не девчонка, — задыхаясь и икая, Бонне пытался выдавливать из себя слова. — Просто т-ты... а я-я... Эванс подполз ещё ближе, сочувственно вглядываясь в заплаканные глаза Поля. Тот не выдержал и опустил голову, всё ещё всхлипывая. — Знаешь, просто я скучаю по родителям. Сегодня мне снилась мама, а, когда я проснулся, её не было, понимаешь? Её теперь нигде нет, а мне всё кажется, что она есть. Это страшно. Страшно даже не то, что она... — Поль запнулся и всё же поднял красные опухшие глаза, — умерла, а то, что я никак не могу этого осознать. И мне так одиноко, и я вдруг подумал, что в сентябре ты снова уедешь с этим Риддлом в этот ваш пансион, а я... Тут из его глаз вновь покатились слёзы. Теперь он не кричал и не всхлипывал — просто прижался вплотную к Гарри, утыкаясь тому в грудь своим мокрым лицом. Не зная, что делать дальше, совершенно растерявшись, Гарри аккуратно обнял руками дрожащее тело и опустил ладони на острые, ходящие ходуном лопатки. Сидеть было неудобно, но испуганный Эванс старался не делать лишних движений и просто замер. — Хей, Поль, мне очень и очень жаль, правда жаль, — всего на секунду Гарри захотелось сказать, что он был бы рад остаться здесь, с Полем, но это была бы жалкая ложь. Ему отчаянно, ужасно хотелось вернуться туда, к магии и Хогвартсу. Поэтому он продолжал говорить лишь о том, как ему жаль, и обещать, что Поль никогда не будет одинок, что Гарри обязательно вернётся, и, возможно... — Возможно, когда ты станешь старше, ты тоже попадёшь в эту школу, — слова вырвались прежде, чем Эванс успел осознать их. Бум. Бум. Бум. Его замутило, а лёгкие застряли в горле, мешая сделать вдох. Абсурд. Полнейший невозможный абсурд. Это было невероятно. Это было жестоко и безнадёжно, и... Зажмурившись, Гарри и сам не заметил, как плечи Поля враз поникли, повиснув без движения. — П-правда? Думаешь, меня бы взяли? Удерживая уже свои слёзы, Эванс уткнулся в макушку дрогнувшего Бонне и глухо заговорил: — Я-я... Я думаю, они могли бы... Они могли бы, и тогда нам не пришлось бы больше расставаться совсем. Ты бы познакомился с Лукрецией, а ещё с Глэдис... В носу защипало, но Гарри уже не мог остановиться, продолжая рассуждать о несбыточном будущем, зажигая надежду не только в Поле, который и не подозревал о настоящей сущности загадочной школы-пансиона, но и, что хуже, в себе самом. Поль тихо шмыгнул носом: — А-а кто такая Глэдис? — он уже не плакал, но всё ещё крепко прижимался к чужой груди. Хотя неясно было уже, кто кого удерживал. — Глэдис просто красивая и очень умная... Ты сам в этом убедишься. Успокоив своего друга, теперь Эванс пытался успокоиться сам.***
Сентябрь, 1939 год Приют Вула, Англия
После того случая Поль больше не заговаривал о Хогвартсе или родителях. В оставшиеся до Гарриного отъезда дни он вообще был странно молчалив и отстранён и, к тому же, всё больше падал духом, как бы Гарри не старался его подбодрить. Казалось, Бонне был серьёзно на что-то обижен, а Эванс, сам не зная причины, чувствовал злость и вину. Прощались они теперь и вовсе очень сухо, стоя истуканами друг перед другом и молча опустив глаза на объёмный чемодан возле их ног. Риддл же, после похода на Косую Аллею приобретший перманентно благодушное настроение, совсем уж воодушевился. Ждать Эванса в стенах здания он не стал, предпочитая как можно скорее покинуть столь противное ему место. В этом году Том, на первый взгляд немного присмиревший и как-то незаметно сгладивший самые острые углы в отношениях с Мартой, смог уговорить её на заблаговременный поиск подходящей им попутки, которая смогла бы довести мальчишек до самого вокзала. Гарри был поражён этим до глубины души и даже не представлял, как Тому удалось добиться такого. В глубине души Эванс подозревал, что здесь не обошлось без магии, но, если быть честным, не совсем понимал, как Риддл смог такое провернуть. Сейчас же Том, предвкушая почти комфортную поездку, бодро подхватил за ручки свой потёртый чемодан и заспешил на улицу. Сироты уже были на завтраке, а Марта, успевшая на миг появиться в холле и окинуть обоих мальчиков недовольным взглядом, исчезла куда-то, поспешив заняться своими делами. Поля она тоже попыталась забрать с собой, однако тот хоть и оставался холодным по отношению к Гарри, уходить не собирался. Поняв, что упёртого Бонне пришлось бы заставлять уйти силой, Марта, закатив глаза, махнула рукой, что было для неё вовсе не характерно. Эванс подумал, что ей, как и ему самому, очень уж приглянулся задорный француз. Шаги Тома разносились по холлу. Уже стоя на крыльце, он обернулся и обронил: — Давай, Эванс, пошевеливайся, — косые лучи яркого раннего солнца падали прямиком на фигуру Риддла, делая невидимым выражение его лица, — никто не собирается ждать, пока ты тут навозишься со своим... другом. Последнее слово сочилось едва различимым презрением и явно с трудом проталкивалось через глотку. Тяжёлая дверь за Риддлом захлопнулась. Повисла неуютная тишина. Поль всё ещё упрямо не поднимал глаз с объёмного чемодана на полу. Гарри старался закрыться прилично отросшей чёлкой. Молчание затягивалось. В конце концов, упрямо прочистив горло, Эванс заметил: — Знаешь, тебе следует идти на завтрак, пока что-то ещё может достаться... Совершенно неподходящие слова, непроизвольно вырвавшиеся из уст Гарри, были перебиты внезапным крепким объятием. Которое, впрочем, тут же прекратилось. Поль Бонне стоял напротив него необычайно бледный и решительный. Наверное, Эванс никогда не видел его таким. Маленькие выразительные глаза были абсолютно сухи, но их выражение скрывало в себе всю силу детского горя, которую способен постичь только другой такой же ребёнок. Пухлые щёки, оставаясь по обыкновению своему округлыми, уже не выражали свойственной Бонне весёлости, что показалось Гарри едва ли не самым странным в тогдашнем облике друга. Отскочив от Эванса, Поль оказался на приличном от того расстоянии. Когда Гарри сделал шаг, чтобы снова заключить друга в последние объятия, Бонне испуганно отступил ещё на пару метров и сдавленно прошептал: — Уходи, — теперь отошёл уже Гарри. Бросив ещё один взгляд в его сторону, Эванс покорно подхватил свой багаж и, всё же чувствуя лёгкую обиду на такое прощание, не оборачиваясь поплёлся к двери. Уже приоткрыв её, он не удержался и краем глаза поймал так и замершую центре холла фигуру. Ничего больше не говоря, он тихо вышел. Поль всё это время неотрывно следил за другом, продолжая беззвучно шевелить губами. В немом прощании кончики пальцев его то и дело дёргались вперёд, протягиваясь вслед за Гарри. Как только дверь скрыла худенький силуэт мальчика, Бонне почти бегом бросился к неизменно грязному оконному стеклу, пытаясь высмотреть Гарри во дворе. Тот уже плёлся в компании Риддла к главным воротам, за которыми едва ли можно было увидеть что-либо, кроме пустынной дороги. Чемоданы обоих были явно тяжёлыми и поэтому часто задевали землю, а то и волочились по ней. И если Том Риддл умудрялся управляться со своими вещами более-менее аккуратно и — насколько было уместным такое определение — изящно, то Эванс постоянно спотыкался и путался в собственных конечностях. Фигурка Гарри, такая знакомая и за пару месяцев ставшая самой родной на свете, исчезла за кованым забором, вскоре окончательно пропадая из поля зрения Поля. Тогда Бонне зажмурился, и по щеке его всё же сползла непрошеная слезинка — искреннее свидетельство одновременно как горькой обиды, так и самой крепкой, ничем не замутнённой детской привязанности.***
Том почти улыбался. Только недавно взошедшее солнце попадало своими лучами прямо в глаза, заставляя щуриться и смаргивать слёзы. Открытый кузов грузовика, в котором они с Эвансом ехали, не мог защитить их лица от ветра, поднимавшего клубы сухой дорожной пыли. Пыль эта без сомнения была самой что ни на есть дорожной, хотя дорогой ту ухабистую полосу, по которой они ехали, назвать было сложно. Ни Риддл, ни Эванс почти никогда не ездили на подобном транспорте и, тем более, такими маршрутами, а потому оказались попросту не готовы к трудностям. На каждой выбоине, коих на пути было великое множество, кузов яростно подскакивал, подобно неукротимому быку. Схватиться было практически не за что, а когда Том всё-таки уцепился ладонью за одну из торчащих откуда-то железок, то без труда порезался. Всё же через десять минут поездки попутчики смогли кое-как усесться друг напротив друга, упираясь ногами в ноги и соорудив из чемоданов дополнительную опорную конструкцию для рук. На самом деле, назвать всё это «конструкцией» было слишком пафосно, но именно так Риддл окрестил про себя разработанную схему креплений. При всех неудобствах он всё равно широко улыбался. Неумело и криво, разъезжающимися с непривычки губами, излишнее натяжение в которых заставляло щёки идти напряжёнными неприятными складками. Вьющаяся чёлка разлетелась на отдельные прядки, которые из-за порывов ветра били его по открытому высокому лбу и немного задевали прямой нос. Гарри никогда до этого дня не занимался таким подробным разглядыванием Тома, но тот расслабленно прикрыл глаза и вряд ли на что-то обращал внимание. Он вообще казался необычайно довольным и не в меру умиротворённым. Сейчас Эвансу думалось, что если бы Риддл проявлял подобные эмоции чуть чаще, то оторвать от него взгляд в такие моменты было бы крайне сложно. Ещё сложнее, чем увидеть в красоте скрытую тьму.***
Сентябрь, 1939 год Хогвартс, Шотландия
Утро Альбуса Дамблдора началось довольно рано. На самом деле, для Альбуса оно подкралось практически незаметно, плавно вытекая из всё продолжавшейся ночи. Волшебнику иногда казалось, что беспросветная ночь никогда не закончится и продолжит пятнать мраком не только всю его прошлую жизнь, но и дальнейшую. В этот раз ему вновь не удавалось заснуть, а снова принимать снотворные отвары было бы сущим малодушием. В конце концов, вопреки рекомендациям Горация, он даже не проследил, в каких количествах заваривал их весь прошлый месяц. Всё дело было в том, что магические отвары были гораздо сильнее маггловских и требовали соответствующего к себе отношения, ведь заваривалась далеко не простая ромашка. Поэтому Дамблдор, сохраняя остатки рассудительности, решил попытаться уснуть самостоятельно. Поворочавшись в постели и отогнав около десятка мрачных мыслей, Альбус тяжело вздохнул и, выбравшись из плена пуховых подушек и одеял, отправился к выходу из спальни. Одной из его любимых профессорских привилегий уже довольно долгое время оставалась возможность бродить по замку в любое время суток. Особенное очарование Хогвартс приобретал ночью, в чём он убедился ещё в юности, в далёкие времена собственной учёбы. Иногда, конечно, и с ним в этих стенах приключались не слишком приятные случаи. Например, пару лет назад ручка одного из бывших кабинетов ЗоТИ отгрызла приличный кусок его любимой ночной сорочки, что, однако, не помешало Альбусу залатать её совершенно неподходящим по цвету и материалу лоскутом ткани и сохранить в одном из своих шкафов, предназначенном специально для подобной «дефектной» одежды. Там же, на одной из самых дальних полок, покоился зачарованный шарф-крикун — подарок профессора Бири на прошлое Рождество. Тот потом горячо пояснял, что подобная вещь обязательно пригодится во время квиддича, который, между прочим, всегда приводил Альбуса в неописуемый восторг. Под напором шквала экспрессивных доводов Герберта странный даже по волшебным меркам атрибут пришлось принять. Позже Дамблдор, проведя собственное небольшое расследование, вынудил профессора Флитвика сознаться в непосредственном участии в этой подарочной авантюре. В качестве оправдания Филиус клялся Морганой, Мерлином и своей бородой, что при создании вечно кричащего кома шерсти руководствовался лишь научным интересом. И всё же разного рода эксцессы, происходившие в Хогварсе с удивительной регулярностью, лишь придавали замку ещё больший шарм. Ту самую «волшебную безуминку», как называл это Альбус. В конце концов, когда волшебство становится нормой жизни, очень сложно не затеряться в нём и научиться день за днём находить особый магический дух, придающий существованию красок. Хогвартс же, несмотря ни на что, оставался местом волшебным даже для волшебников, был самым настоящим оплотом магии и без преувеличения её истинным хранителем. Подобные размышления вскоре убаюкали воспалённое сознание профессора и как-то незаметно заставили вернуться в свои комнаты. Но что-то всё равно не давало Дамблдору забыться сном. Тогда он подумал, что, возможно, тревога его связана с предстоявшим началом года, знакомством с первокурсниками, возвращением в замок остальных профессоров и приближавшимися рабочими хлопотами. Часы тикали, а Альбус, потеряв надежду на отдых, наблюдал за мерным движением стрелок, когда, неожиданно пробившись сквозь тьму, спальню осветил ворвавшийся в неё сгусток света. Дамблдор вскочил и только зажмурившись смог распознать в слепящем сиянии очертания верблюда. Знакомое животное остановилось в паре метров от дезориентированного волшебника и заговорило легко узнаваемым голосом Леонарда: — Альбус, всё оказалось гораздо серьёзней, чем мы предполагали, — Спенсер-Мун, судя по нехарактерной для него интонации, был взволнован и напуган, — только что он перешёл в наступление! Дамблдор оторопело сел обратно на кровать, чувствуя, что ноги его подводят. Тем временем патронус Спенсера-Муна продолжал вещать новости слегка срывающимся голосом, в котором, несмотря на это, всё ещё чувствовались стальные мрачные нотки. — Только что до нашего департамента дошли новые сведения от иностранных коллег из Польши, — голос Леонарда становился всё более сбивчивым, — которые сообщают об ультиматуме, поступившем их министру магии от Гриндевальда. Речь в нём, насколько мне известно, идёт о добровольном сложении полномочий действующего польского магического правительства и передаче абсолютной власти в стране партии Геллерта Гриндевальда. Более точной информации о поставленных Польше условиях нет, как и об ответе министра на столь оскорбительное обращение. Что предпримет этот безумец дальше, как я и говорил ранее, остается загадкой. Но, Альбус, это гораздо серьёзней, чем все предыдущие его действия вместе взятые! На секунду голос Леонарда затух, и только Альбус подумал, что самые страшные потрясения миновали, серебрившийся в ночи верблюд заговорил вновь. Теперь уже совершенно ровным и искусственно спокойным голосом, в котором при должном воображении даже можно было различить торжественные, полные ироничного пафоса нотки: — Как оказалось, Гриндевальд вышел на связь с немецкими магглами, — сердце Дамблдора пропустило удар, — и, по нашим последним данным, те уже успели начать оккупацию Польши. Лишь после этого патронус без дальнейших предупреждений растворился, оставляя волшебника одного во тьме, которую солнце не спешило разогнать. За окнами не было ни намёка на скорый рассвет.
