9
28 мая 2022 г., 20:12
Oh, you're not a friend No, you're nothing
«Home» by Daughter
Декабрь, 1939 год Министерство Магии, Англия
Неуверенные и редкие сначала хлопки постепенно переросли в оглушительные аплодисменты. Опомнившись, часть толпы загудела растревоженным ульем, кто-то в задних рядах засвистел. Беспрерывные щелчки, издаваемые затворами колдокамер, в своем постоянном движении похожими на трепещущие крылья насекомых, дополняли восторженный людской рев, а то и дело мелькавшие тут и там вспышки, сопровождавшие съемку, бросали яркие блики на лица присутствующих. Леонард Спенсер-Мун, стоя за трибуной, украшенной символикой Министерства, возвышавшийся над собравшимися перед ним магами, был освещен вдвойне сильно: не только огнями камер, но и собственной ослепительной улыбкой, открывавшей вид на ровный ряд отбеленных накануне знаменательного события зубов. Сегодняшний день был поистине триумфальным для политика, и у него не было никаких причин скрывать свои гордость и счастье. Сполна насладившись приветствиями публики, Леонард поднес палочку к горлу и тихо нашептал Sonorus, наконец решаясь взять слово. Сегодня ему впервые предстояло выступить с речью в качестве министра магии Британии. — Волшебники, волшебницы и иные магические существа! Я, Леонард Спенсер-Мун, приветствую вас от имени нового министра Магической Британии! — он медленно обвел толпу многозначительным тяжелым взглядом. — Находясь сейчас здесь, вы неизбежно становитесь частью истории, вершителями судьбы Магического мира. Сегодня мы с вами вступаем в новую эпоху. Он остановился, тихо выдохнул и, немного помедлив, продолжил обращение: — Уже ни для кого не является секретом развернутая немецкими магглами военная кампания и связанная с ней тревожная обстановка на территории Европы, — среди слушателей пронесся взволнованный шепот. — Я, как новый Министр Магии, считаю своим долгом во всеуслышание объявить вам, волшебникам и волшебницам Британии, что за текущие события ответственен никто иной, как Геллерт Гриндевальд, темный маг, чье точное местонахождение сейчас неизвестно. До недавнего времени это имя замалчивалось в стенах Министерства, однако теперь этому пришел конец. Шевеление публики по мере течения речи Спенсера-Муна становилось все более очевидным. Тревога расползалась на лицах, один за другим маги поворачивали головы друг к другу в поисках мысленной поддержки. — Не так давно Международной Конфедерацией Магов было с положительным результатом окончено обсуждение внесения Геллерта Гриндевальда в реестр особо опасных международных магических преступников под первым номером, и с сегодняшнего дня Магическая Британия поддерживает принятое МКМ решение, признавая Гриндевальда виновным в таких деяниях против магии, как многочисленные убийства и похищения волшебников и волшебниц, покушения на суверенитет власти магических правительств Польши, Болгарии, Румынии и других стран Европы, практика запретных темномагических искусств и их распространение в кругах сообщников, а также вмешательство в дела магглов и совершение действий, подрывающих безопасность Статута Секретности. Зал словно взорвался. На Леонарда мгновенно обрушился шквал вопросов от репортеров, едва позволивших ему договорить последнюю фразу. Заявление нового министра не несло в себе новой для обывателей информации — слухи, в конце концов, распространялись достаточно быстро, чтобы к декабрю уже все без исключения были в курсе текущей обстановки, — однако впервые британское Министерство Магии так открыто комментировало сложившуюся в последние месяцы ситуацию и освещало проблемы континента. Не обратив на бурную реакцию никакого внимания и лишь повысив тон, Спенсер-Мун провозгласил: — Европейское магическое сообщество столкнулось с трудностями, и мы, маги Британии, окажем свою поддержку в борьбе с Гриндевальдом. Отныне Министерство будет честным со своими гражданами: несмотря на то, что угроза для Британских островов незначительна, нельзя исключить будущей возможности прихода армии последователей Гриндевальда и на нашу территорию, а потому мы должны быть готовы усилить безопасность и дать отпор, и я, Леонард Спенсер-Мун, новый глава Министерства, гарантирую, что оправдаю ваше доверие и в эти непростые времена обеспечу мир и спокойствие в британском волшебном сообществе, дав достойный ответ угрозе Геллерта Гриндевальда. Конец речи министра, несмотря на наложенное заклятие усиления голоса, практически утонул в гомоне толпы. Прытко пишущие перья едва поспевали записывать все подробности, пока репортеры наперебой задавали свои вопросы Спенсеру-Муну, а колдокамеры, взрываясь целыми сериями вспышек, старались запечатлеть как никогда решительный и уверенный облик Леонарда со всех ракурсов.***
Декабрь, 1939 год Хогвартс, Шотландия
— ...обеспечу мир и спокойствие в британском волшебном сообществе, дав достойный ответ угрозе Геллерта Гриндевальда, — Малфой закончил читать газетную статью и отложил свой «Пророк» в сторону. Альфард присвистнул. — Вот это да, неужели все действительно настолько серьезно? — он откинулся на спинку своего кресла. — Никогда бы не подумал, что маги изберут кого-то столь решительно настроенного и открыто признающего угрозу. — Говорят, — Абраксас слегка склонил голову набок и нахмурился, — что Дамблдор оказал ему свою поддержку. Наверное, это тоже сыграло свою роль — многие уважают его мнение. Альфард усмехнулся: — А мне казалось, что Дамблдор не стремится участвовать в политике, — он качнул головой, — кто бы мог подумать. Том Риддл, все время сидевший рядом, молчал. Его взгляд был сосредоточен на открытой у него на коленях книге, но Абраксас почему-то не сомневался, что Том внимательно слушал каждое их слово. В преддверии праздников гостиная опустела. Альфард Блэк в этом году не поддался на уговоры и угрозы Вальбурги и на каникулы остался в Хогвартсе, хотя никто так и не понял, что его удерживало в замке. Но искреннее удивление вызывал вовсе не он, а Малфой, который тоже заявил, что на Рождество не едет домой. Конечно, как и принято в кругах Слизерина, никто не спрашивал друг друга о причинах подобного поведения. — Чем вы тут занимаетесь? В гостиную вошел ранее не знакомый Тому Риддлу парень. Он был худощавым и высоким, на вид выглядевшим слишком взросло для их ровесника. Наученный опытом Том Риддл пристально оглядел одежду вошедшего. Темная мантия была добротной и теплой, но не более того, в отличие от мантий Малфоя и Блэка, дороговизна ткани которых была отчетливо видна и сразу же бросалась в глаза. — Здравствуй, Уолден, — Абраксас улыбнулся, — мы лишь читали утренний «Пророк». Уолден подошел ближе и присел на свободный край диванчика. С интересом он осмотрел мальчиков, и Малфой снова поспешил взять беседу под свой контроль. — Это Уолден Макнейр с четвертого курса, — он повернулся в сторону своих товарищей, — это Альфард Блэк и Том Риддл, мои сокурсники. Блэк выдавил немного кривоватую улыбку, а Том, оторвавшись от книги, сощурил глаза и, легко приподняв уголки губ, сделал едва заметное приветственное движение головы. Макнейр сразу отметил цепкий и холодный взгляд Риддла. Заинтересованный, он обратился к Тому напрямую. — А что читаешь ты? Интересная книга? Том, не отрывая глаз от Уолдена, закрыл до сих пор открытую перед ним книгу и передал ее Макнейру. Тот, отчего-то тоже стараясь не прерывать зрительный контакт, принял учебник. Посмотрев на обложку, Уолден слегка приоткрыл рот. — Но ты ведь второкурсник, — он открыл издание и пролистал некоторые страницы, чтобы убедиться в правильности своих мыслей, — а это чары довольно продвинутого уровня. Даже мне и моим одногодкам даются далеко не все из них. Макнейр сразу расслабился и усмехнулся, показательно кладя учебник на книжную полку справа от себя. — Думаю, такая литература тебе не совсем по возрасту. Том оглядел Уолдена еще более холодным взглядом, чем до этого, и вновь сузил глаза. Затем, словно вспомнив о контроле своего лица, он вмиг расслабился. Когда Макнейр моргнул, Риддл уже растягивал губы в легкой вежливой улыбке. В руках его Уолден заметил возникшую словно из ниоткуда палочку, появление которой заставило Макнейра интуитивно напрячься. — Accio, — Риддл легчайшим, выверенным до малейшей детали — просто идеальным — движением взмахнул палочкой и через секунду схватил пронесшийся к нему мимо Макнейра учебник чар, минуту назад отставленный к другим книгам. — Как видишь, ты ошибся, Макнейр. Уолден был под впечатлением. Что уж говорить, если ему самому эти чары давались через раз, а какой-то второгодка использовал их с такой непринужденностью, словно всю жизнь только этим и занимался. Альфард улыбнулся: — Риддл лучший на курсе, если честно, и он довольно часто помогает нам с Абраксасом в освоении заклинаний, — Блэк чуть нахмурился, вспомнив, что он говорит ни о ком ином, как о странном и немного пугающем Томе Риддле, однако все же нехотя закончил фразу. — Не знаю, как у него это выходит, но он бывает поистине великолепен. Том чувствовал небольшое довольство собой, но, не показывая своих эмоций, открыл учебник на том месте, где остановился, и позволил Абраксасу сменить тему беседы. Лишь когда разговор подходил к концу, и Макнейр, по его мнению, уже достаточно «созревший» и заинтригованный, собрался куда-то уходить, Риддл, словно бы невзначай, обронил: — Мы собирались немного попрактиковаться вечером: я обещал показать Альфарду пару интересных заклятий, — он посмотрел в глаза Уолдену и приподнял уголки губ, — можешь к нам присоединиться, скучно не будет. Удивленный таким внезапным приглашением Блэк покосился на Малфоя, а тот, в свою очередь, подумал, что Том Риддл не только магии учился слишком быстро.***
Сегодня Альбусу Дамблдору пришло два письма. Одно из них было, как и ожидалось, от преисполненного благодарностью за поддержку его кандидатуры на выборах Спенсера-Муна. В послании Леонард заверял его, что доверие было не напрасным и что двери Министерства Магии отныне всегда будут открыты для Альбуса. Второе письмо прибыло в примятом желтоватом конверте, на котором не было ни сургучной печати, ни имени отправителя. Дамблдор вскрыл конверт, и первым, что он увидел, был небрежно нарисованный в начале послания разделенный надвое вертикальной чертой треугольник со вписанным в него кругом. Письмо выпало на стол из ослабших рук мага. Альбус долго смотрел на неаккуратно выведенный на листе знак, выглядывавший из конверта. Его руки были сомкнуты в замок и приставлены к губам в сильном напряжении. Позже, через неприлично долгое количество времени, он нетвердой рукой вытянул краешек послания из конверта и, завидев знакомый даже спустя много лет почерк, резко отбросил бумагу в сторону, словно гадюку. Еще какое-то время он сидел недвижимо, после — вскочил на ноги и в раздумьях заметался по кабинету, стараясь не смотреть на стол. Наконец, мысленно решившись, Альбус аккуратно взял конверт, еще раз оглядел кривовато начертанный символ и, выдохнув, бросил его в каминное пламя.***
В последнее время он постоянно видел Альфарда. Тот отчего-то стал куда чаще проводить время с Лукрецией, и нередко Гарри обнаруживал его их молчаливым сопровождающим. Блэк будто старался наверстать все то время, что они с сестрой провели порознь, будучи на первых курсах Хогвартса. Лукреция предпочитала делать вид, что не замечает своего кузена и его стараний, хотя, конечно же, все они знали, что если бы Блэк была против общения, то определенно бы не стала этого терпеть. Гарри не совсем понимал, что происходило между родственниками, почему их поведение так резко поменялось и как расшифровывались их долгие пристальные взгляды, бросаемые время от времени друг на друга, но даже ему было понятно, что Блэки связаны не только по крови, но и духовно. Они все вместе сидели в библиотеке, хотя Гарри, если честно, не чувствовал особой тяги к выполнению каникулярных заданий. Тишина, стоявшая в читальном зале, была хоть и привычной, но какой-то пустой, и лишь чуть погодя Эванс понял, что в ней не было слышно ни тихого скрежета перьев о пергамент, ни шелеста страниц, ни редких шепотков — вокруг было пусто. Гарри уже давно отложил книгу по ЗоТИ, которую до этого лениво листал, и опустил голову на стол, подложив под нее руку. За окном шел редкий снег, и, наблюдая за ним, Эванс не думал ни о чем. — Расскажи о Томе Риддле. Гарри на миг перевел взгляд на задавшего вопрос Альфарда и снова обратил свое внимание к падавшему снегу. Лукреция практически ничего не знала о Риддле, но ей тоже было интересно услышать о ком-то, кто рос вместе с ее другом. Она притихла и обратилась в слух. — Недавно я узнал, что вы оба из... что вы были знакомы в маггловском мире. Это правда? Снег за окном все падал, и падал, и падал, и падал... Гарри вздохнул: — Да, — он встретился взглядом с подавшимся вперед Блэком, — но что именно ты хочешь услышать от меня? — Ну, — Альфард пожал плечами и тоже перевел взгляд на вид за окном, — каким он был до Хогвартса? Что ты о нем думаешь? Были ли вы... друзьями? Применительно к Риддлу слово звучало непривычно и чужеродно. Гарри улыбнулся и слегка качнул головой. Теперь он выглядел еще более меланхоличным. — Мы с Томом выделялись среди магглов, и я всегда тянулся к нему, хотя... — Эванс подождал, пока очередная снежинка упадет за пределы его поля зрения, — хотя иногда он совершал довольно жестокие вещи. Альфард сглотнул. Ему не очень хотелось знать, какие именно поступки Риддла имел в виду Эванс. — Если честно, я не знаю, почему мне хотелось быть рядом с ним, несмотря на всю его злобу, возможно, я просто... — Гарри замолк. Альфард сощурился. — Просто что? Снег прекратился, и стало совсем мрачно. Серое небо давило и казалось грязным, а кое-где видневшиеся сгустки темных туч напоминали неаккуратные чернильные подтеки. Эванс словно бы проигнорировал вопрос и сказал вовсе не то, что собирался. — Мне кажется, что мы с ним похожи, знаете? И даже сейчас, когда мы в мире волшебников... — Гарри запнулся и оглядел своих собеседников, — теперь я точно знаю, что сходство не только в магии, я это чувствую. Альфард смотрел на Эванса с большим сомнением — похожи? да они с Риддлом были полными противоположностями, — но тот этого взгляда не заметил, погрузившись в собственные мысли. — Говоришь так, будто очень хорошо его знаешь, — Лукреция вмешалась в разговор, — но в таком случае почему вы даже не общаетесь? Вы же с ним не друзья, верно? Эванс на секунду прикрыл глаза и вздохнул. — Нет, не друзья, — он немного помолчал, поднял голову со стола, выпрямился и откинулся на спинку стула, — я для него, наверное, никто. Да я сейчас и есть, в принципе, никто. Лукреция уже открыла рот, чтобы возразить, но Гарри перебил ее, продолжив свою мысль: — Я ведь действительно ничего не способен предложить. Я даже не знаю, кем хочу быть, а Том талантлив и умен, он очень амбициозен и наверняка станет превосходным магом, — Альфард мысленно с ним согласился. — Тому вряд ли нужны друзья, по крайней мере, в том смысле, в котором это понимаем мы, и, чтобы быть с ним, нужно стать чем-то большим, чем ты есть. Гарри, словно исчерпав весь свой словарный запас, взмахнул руками, надеясь, что собеседники смогут уловить его нечетко оформленную, смутную мысль. Появившийся было у него запал, казалось, иссяк, весь Эванс вновь сдулся и насупился. Альфард не совсем понял, что тот хотел сказать. Он обернулся к Лукреции, но она сидела задумчивая и на него не смотрела. Мысленно Блэк решил, что сестра не просто так выбрала Эванса: тот — чудной, или, даже лучше сказать, странный — был олицетворением всех тех необычных, непонятных и непризнанных вещей, которые Лукреция так любила. И если Гарри и был чем-то похож на Риддла, так это своей странностью. — Никогда не поверю, — Альфард медленно подбирал слова, — что ты так сблизился с Риддлом — а ты явно сблизился с ним, не отпирайся: иначе ты не говорил бы таких вещей — только из-за вашего... сходства. Эванс достал из-под стола свою сумку и начал складывать вещи, явно показывая, что их разговор подходит к концу. Не глядя на Альфарда, он ответил: — Ну, я думаю он мог бы привлечь к себе еще много людей, не только меня, в конце концов, его способности удивительны, — Гарри взял библиотечные книги и подошел к полке, на которой они до этого стояли. — Но мне кажется, что я мог бы понять его лучше других, а, наверное, каждому нужно, чтобы его поняли? Возможно, тогда в нем было бы меньше злости. Вернув книги на место, Гарри забрал сумку, кинул быстрое прощание Блэкам и ушел из зала. В воздухе осталось ощущение недосказанности. Гарри считал, что всем нужен тот, кто бы их понял, и что он мог бы понять Риддла, и Альфард невольно задумался, найдется ли в таком случае тот, кто поймет самого Эванса.***
Январь, 1940 год Хогвартс, Шотландия
Лонгботтомы, Макмилланы, Малфои, Нотты, Олливандеры, Том по привычке сощурился. — Что это за список? По какому принципу он составлен? — Абраксас оторвался от наблюдения за квиддичным полем и перевел взгляд на Риддла. Он поправил шарф и потер руки, хотя Том знал, что наложенные на них обоих Макнейром согревающие чары не развеются ближайшие пару часов. Том не видел в квиддиче никакого смысла, более того, он никогда не считал подобные полеты достижением и чем-то, чем стоило гордиться. Другое дело было бы, если бы игроки летали без своих метел, без этих жалких, кем-то другим заколдованных на полет костылей. Квиддич не имел никакого смысла, но, когда Уолден позвал своих новых друзей на одну из тренировок, Риддл не мог позволить себе отказ. В конце концов, хороший актер должен иногда чем-то жертвовать. На первых порах. — Это... — Малфой окинул взглядом книгу в руках Тома, — так называемые «Священные двадцать восемь», список самых древних и, по мнению автора книги, не запятнанных маггловской кровью родов волшебников. Маги носились в небе над полем, пока Риддл смотрел на аккуратные листы справочника. — Большинство из этих семей веками хранили записи о своей родословной и предпочитали смешивать кровь исключительно с себе подобными. Далеко не все из них сейчас процветают, но, по мнению анонимного автора справочника, которым, — Малфой усмехнулся, — как все прекрасно знают, является Кантанкерус Нотт, именно эти двадцать восемь семей хранят священную суть самой магии, передавая волшебную силу в первозданном виде вместе со своей чистой кровью. На соседних трибунах раздались восторженные возгласы, и Абраксас интуитивно взглянул в небо, где один из ловцов победоносно размахивал снитчем в своей руке. Риддл снова пролистал книгу: — Но я не видел ее в библиотеке, почему? Том с интересом внимательно изучал обложку. Со стороны казалось, что ему совершенно безразлична тема чистоты крови, хотя Малфой помнил, сколько злобы раньше вызывало лишь упоминание этой идеологии. Абраксас не мог понять, был ли безучастный исследовательский интерес на лице Риддла подделкой. Как далеко вообще мог зайти Том Риддл в своем притворстве? Тем не менее Малфой все еще старался осторожно подбирать выражения: — Видишь ли, эта книга вышла недавно и сразу же прослыла несколько... скандальной, — он слегка потеребил шарф. — Школа не разделяет убеждений Нотта о превосходстве чистотой крови, так что таких книг здесь и не могло появиться. Вовремя заметив все-таки вспыхнувшую в серых глазах недобрую искру, Абраксас поспешил пояснить: — Зная о твоих последних исследованиях в этой области, я решил, что тебе было бы интересно ознакомиться и с этим изданием тоже, — он выпрямился. — Здесь описаны не только двадцать восемь основных родов, но и гораздо больше. Поттеры, Дамблдоры... Том навострил уши и уже более благодушно оглядел книгу. — Дамблдор не... — Риддл оскалился, — чистокровный? Малфой пожал плечами: — Если честно, доподлинно выяснить это не удалось даже Нотту. Вокруг их семьи всегда ходило множество слухов, но узнать об их правдивости довольно сложно. Особенно теперь, когда Дамблдор обрел такое уважение, — игроки стали опускаться к земле и слезать со своих метел. Становилось прохладнее из-за ослабления чар, но Том даже не подумывал подниматься, и Абраксас, следуя его примеру, продолжил сидеть на трибуне. — И за что же его так уважают? — Риддл снова открыл книгу на списке священных семей. Прюэтты, Розье, Роули, Селвины. — Ну, по слухам, он отличный волшебник, — Абраксас задумчиво взглянул на неприветливое небо, — к тому же, у него много друзей и благодарных бывших учеников, а еще он отрицает взгляды таких, как Нотт, за что его любят, — «такие, как ты» осталось висеть в воздухе, — почти все маггло- и полукровки. Немного подумав, он добавил: — Дамблдор действительно хороший политик, и он явно не так прост, как может показаться. Не зря все, что известно о его прошлом, — одни лишь не подкрепленные ничем слухи. Они заметили вдалеке спешившего к ним Макнейра. Больше Том ничего не спрашивал. Чуть позже он подробно изучит эту книгу и запомнит всех тех, кто мог бы заинтересовать его в будущем. Тогда же одной из ночей, находясь под пологом своей кровати, он прочитает о древнейшей и благороднейшей семье Гонтов, ведущей свою историю от самого Салазара Слизерина, одного из основателей Хогвартса и сильнейшего темного мага, умевшего говорить со змеями.***
— Мне лишь нужно забрать у тебя пару яиц, и я не трону. Огневица отползла в сторону, все еще недоверчиво шипя. Серая змейка выглядела горсткой пепла, рассыпанной на полу. Хотя, приглядевшись, можно было понять, что им она и была, — чешуя ее с каждым движением все сильнее отходила от крупного туловища и опадала тончайшими пепельными лепестками. — Зачем тебе мое яйцо? Кто ты? Вокруг было темно, и лишь тоненькая полоса света пробивалась из дверной щели в узенькую каморку, где сидели волшебник и змея. Оба болезненно тонкие, хрупкие. — Твои яйца обладают полезными магическими свойствами, — почему-то ему не хотелось включать свет. Так получалось вообразить, что он беседует с человеком. — И что ты сделаешь со мной? — Ничего, — он услышал, как змея заскользила по каменным плитам и задела его кончиком хвоста, — через какое-то время ты рассыплешься, и от тебя останется только пепел. Несколько секунд висело молчание. — Скажи, каково это — быть змеей? — Не знаю. Мне становится очень холодно. Прошло еще несколько минут. Шипение уже давно осело на каменных стенах каморки и растворилось. Гарри зажег огонек на конце палочки и осветил им неаккуратную горстку пепла, рядом с которой лежали несколько небольших замороженных яиц.***
Где он? Рядом с ним шли девочка со стопкой книг и рыжеволосый мальчик, от которых исходило тепло. Они смеялись, и он, кажется, тоже смеялся. Это же наверняка был его хохот. Из окон струилось солнце. Такое яркое. — Джинни! — девочка справа встрепенулась и пошла вперед. Навстречу ей шла... Глэдис? — Джинни, где ты была? Мы тебя искали! Солнце было таким ярким, таким ярким... Джинни! Джинни! Джинни! Кто такая Джинни? И где Глэдис?***
У него сильно болела голова. Просто раскалывалась на кусочки. Блэк, сидевший рядом, толкнул его: — Эванс, что с тобой? — его шепот слился с мерным голосом профессора Слизнорта и вонзился куда-то в виски. Гарри зажмурился. Перед внутренним взором расползались цветные пятна. Он едва ли мог стоять на ногах. Вцепившись в руку Альфарда, Гарри искал у того поддержки. Запахи ударили в нос Гарри, и он сморщился едва ли не еще сильнее. Странное покалывание ощущалось в каждой клеточке его тела. — Я... — он резко вдохнул огромную порцию воздуха, словно рыба, — я в порядке. — Да ну, — Блэк скептически осмотрел его. — А вот я думаю, тебе бы не помешало сходить в Больничное крыло. Прошла минута, и Эванс выпрямился. Его взгляд прояснился, а дыхание постепенно выровнялось. Он отцепился от руки Альфарда. — Со мной все нормально... — Мистер Эванс! — они оба повернулись на Слагхорна, семенящей походкой уже успевшего подойти к их столу. — Может быть, вы нам поведаете о жизненном цикле огевиц и пеплозмеев? Не дожидаясь ответа, Гораций стал поворачиваться обратно к своему столу, но позади послышался тихий голос, заставивший его передумать: — Конечно, профессор, — Эванс встал. — Огневицы — это магические змеи, рождающиеся в зажженном надолго магическом пламени. Они вылезают из золы и при этом сами похожи на пепел, имеют светло-серую окраску, и их чешуя будто и есть маленькие частицы пепла. Обычно они ищут темное место, откладывают яйца и спустя час снова крошатся в пепел, как только он полностью остывает. Гарри сел на место. Слагхорн позволил себе рассмеяться. — Что ж, Гарри, — впервые профессор зельеварения назвал его по имени, — признаюсь, я вас недооценивал. Впредь я не позволю вам прохлаждаться на моих занятиях. Десять очков Рейвенкло за блестящий ответ! Альфард с удивлением смотрел на Эванса. Как и Том Риддл, которого, впрочем, никто из них не заметил. —Ты же говорил, что не читал учебник, — Блэк немного обиженно насупился, — хотя я вообще не помню, чтобы там были расписаны такие подробности! Откуда ты это все знаешь? Кто тебе успел столько рассказать про огневиц? Гарри пожал плечами: — Сама огневица и рассказала. Альфард еще сильнее нахмурился. «Издевается», — промелькнуло у него в мыслях.***
Март, 1940 год Министерство Магии, Англия
— Значит, Дары смерти? — Да, — часы мерно тикали, приятно успокаивая нервы мягким ритмичным постукиванием, и Альбус даже подумал, не поставить ли ему похожие в своем кабинете. Леонарду не сиделось на месте, и он стоял, разглядывая тихо сопящие после его заклинания портреты, будто за все прошедшее с момента его вступления в должность время он так и не успел к ним привыкнуть. — Кто бы мог подумать, что такой маг, как он, верит в детские сказки... — Альбус промолчал. — Кто еще знает об этом? Дамблдор пожал плечами: — Никто, по крайней мере, из тех, кого знаю я, — Спенсер-Мун покачал головой. — Но ведь он вполне мог посвятить своих сторонников в эти планы. Хотя сомневаюсь, что кто-то мог бы поверить в этот бред, — вокруг двух волшебников стоял купол из переливавшихся всеми цветами радуги защитных чар. Несмотря на то, что беседа проходила в защищенном всеми возможными способами кабинете министра, Леонард все равно не доверял этим стенам. За это Альбус тоже его уважал. — Иногда ты становишься очень похож на того, кого заменил в этом кресле, — в мягком укоре чувствовалось предостережение, которое Спенсер-Мун, как ни странно, понял. Сразу он стал более внимательным. — Дары — это не шутка и не сказка. Я думаю, он уже нашел палочку. По крайней мере, он предлагал мне сначала отправиться за ней. Леонард насторожился: — И... что этой палочкой можно сделать? Что будет, если Дары объединятся? Альбус задумчиво посмотрел на книжные полки. — Геллерт верил, что они дадут хозяину контроль над самой смертью, — Дамблдор вытащил из кармана мантии небольшую потрепанную книжечку, раскрыл на странице с историей о трех братьях и протянул Леонарду. Тот принял книжку и первым, что он увидел, стал знакомый символ, в настоящее время являвшийся эмблемой сторонников Гриндевальда. Он был небрежно выведен на странице чьей-то рукой, и Спенсер-Мун про себя отметил, что чернила, которыми был начертан символ, практически истерлись, а бумага — пожелтела и истончилась в этом месте. — Здесь сказано о мантии, благодаря которой маг смог скрыться от самой смерти и, более того, стать равным ей. Геллерту казалось, что остальные Дары помогут превзойти саму смерть, обрести могущество, которое было бы недоступно простому смертному: будь то маг или маггл. Это была мечта. Чья именно мечта, Альбус так и не сказал. — Но, — Леонард, листавший книжку, нахмурился, — неужели он жаждет могущества ради могущества? Зачем ему столько шума вокруг, если он просто ищет артефакты? Камин внезапно вспыхнул, оповещая министра о чьем-то послании, но тот даже не обратил внимания. Сейчас Леонард был полностью поглощен сказками Барда Бидля. Альбус качнул головой: — Вовсе нет, он хотел использовать эту силу, чтобы заставить волшебников выйти из тени. Он своеобразный идеолог чистоты крови. — И ты мог разделять его убеждения? — Леонард недоверчиво усмехнулся. — Все знают, что ты всячески критикуешь подобные взгляды, да и, насколько мне известно, твое детство проходило практически среди магглов... Дамблдор нахмурился. — Так и было, и именно поэтому теперь я придерживаюсь противоположных суждений, — он посмотрел в глаза Леонарду со всей возможной серьезностью. — Хотя тогда в силу некоторых обстоятельств меня довольно легко можно было убедить в ином, а Геллерт всегда умел очаровывать людей. Взгляд волшебника немного затуманился, и Спенсер-Мун старался не шевелиться, чтобы не сбить ностальгический настрой Альбуса. Все-таки не так часто тот рассказывал что-то о себе. — Какое это было удовольствие, находиться рядом с ним, слушать его, строить планы вместе, — Дамблдор опустил веки. — Геллерт был гениален, юн, полон мрачного очарования и азарта. Я словно подпитывался всем тем, что он мог мне предложить. Тогда я думал, что он гений, и его идеи смогут принести мир всему человечеству, решить проблемы, с которыми не смог справиться никто до нас. Мне казалось, что мы разыщем Дары и возвысимся над миром, чтобы вершить справедливый суд и поддерживать порядок. Дамблдор горько усмехнулся и открыл глаза: — Я был ничего не смыслившим юнцом, ослепленным любовью, жаждой славы и великих свершений, — Леонард на секунду подумал, что первое слово ему послышалось. — Я мог бы сказать, что Геллерт умел очаровывать и убеждать и что моей вины здесь нет, но за все прошедшие годы мне надоело оправдываться. Да, я разделял его помыслы и мечты, и за эти убеждения мне пришлось заплатить сполна. Он вновь замолчал, и, хотя Альбус еще не был стариком, Леонарду показалось, что лицо Дамблдора покрыто глубокими морщинами, делавшими его намного старше своих лет. Он не стал расспрашивать Дамблдора о событиях тех дней, с несвойственным себе трепетом уважая личные границы своего друга и предполагая, что и так узнал достаточно. — Если ты осведомлен о его целях, то кто-то еще вполне может... — Нет, — Альбус перебил его, — это исключено. Геллерт однажды просчитался, и теперь о Дарах знаю я. Второй такой ошибки он больше не мог бы допустить. Я уверен, никто не мог подобраться настолько близко. «Как это в свое время сделал ты», — закончил мысленно Леонард. Он постучал пальцами по столу в задумчивости. — Тогда ты мог бы связаться с ним, и... — Исключено, — Дамблдор вновь перебил Леонарда. — У нас нет ни информации о его местоположении, ни своих людей в рядах его сторонников, ни плана действий. Нельзя выдавать мою вовлеченность. Леонард был хорошим политиком и, к тому же, неплохо знал сидевшего перед ним волшебника, чтобы понять, что у его нежелания действовать были совершенно другие причины.***
Март, 1940 год Хогвартс, Шотландия
Недавно Лукреция наконец решилась рассказать Эвансу о том, что тщательно продумывала последние несколько месяцев. Чтобы убедиться, ей даже пришлось провести несколько ночей в запретной секции библиотеки (то, скольких усилий потребовало от нее проникновение туда, в самом деле заслуживало отдельной истории). Блэк действительно хотела бы, чтобы ее предположения оказались ложными. Лукреция Блэк не поддерживала семейных взглядов и чуралась традиций своего рода, что не было ни для кого секретом. Иногда ей нравилось воображать реакцию Вальбурги, ее отца Арктуруса, Альфарда и всей остальной семьи на ее поведение, если бы она была мальчиком. В такие моменты она особенно сожалела, что была рождена не наследником рода, а всего лишь девушкой, да еще и не самой старшей, что лишало ее всякой заинтересованности предков. Тем не менее, как бы ей ни хотелось насолить благородным членам клана, Лукреция не могла не быть вовлеченной в темномагические дела семейства. Все они воспитывались в одинаковых условиях, и первыми настольными книжками каждого Блэка становились родовые рукописи и фамильные книги о темных искусствах. Вокруг их рода всегда ходило множество слухов: и о семейных склепах и пыточных, и о массовых жертвоприношениях для ритуалов на крови, и об отвратительных близкородственных браках, и об особых магических практиках, которые якобы были доступны лишь Блэкам по причине заключенного когда-то контракта с самой магией. Слухов было много. Что-то было ложным, но много где присутствовала и толика правды. Правдой было то, что Блэки действительно впитывали мощь родовой темной магии с молоком своих матерей. Лукреция, вопреки своим стремлениям, не стала исключением. Некоторые книги ей хотелось забыть, от каких-то ритуалов ей буквально становилось дурно. Но все же не так просто было стереть из памяти часы, проведенные в библиотеке дома на Гриммо. Поэтому Лукреция Блэк с малых лет знала о Непростительных. И о самом страшном из них, которое требовало сначала искренней незамутненной жажды убийства и феноменальной силы, а после — медленно разъедало душу. Из книг семейной библиотеки Лукреция знала, что заклинание не просто убивает жертву, но и эмоционально подпитывает применившего его мага, словно наркотик, а после — иссушает его тем быстрее, чем слабее воля колдуна, чем меньше его собственная волшба, чем скорее он подастся потоку древней силы, который неспособен обуздать. Далеко не всем были известны подробности применения убивающего заклятия. Скорее лишь некоторым семьям, продолжавшим хранить и передавать сквозь века тонкости темномагических искусств. Лукреция тоже знала, хотя никогда не была уверена в необходимости этого знания. Но теперь оно ей понадобилось. Вывести Гарри на откровенный разговор почему-то оказалось не так просто: он увиливал, отнекивался и проявлял все признаки нежелания вступать в беседу. Лукреция достаточно хорошо успела изучить своего друга, чтобы понять, что у того существует какая-то причина для беспокойства, вероятно, не связанная с тем, во что она хотела его посвятить. В какой-то момент ей даже показалось, что знание, которое она собиралась предоставить, было излишне обременяющим. Но она заставила себя отбросить сомнения и, вопреки обычаям Блэков, теперь всегда быть прямолинейной и искренней. — Гарри, я... И она рассказала. И о своих сомнениях, и о поисках в библиотеке Хогвартса, и об ужасах проклятия. Она делилась своими догадками о предполагаемом прошлом Эванса, его родителях и, возможно — но только возможно, — о безумных сторонниках Гриндевальда, которые могли убить его родителей. Потому что ее все еще детский и немного наивный разум больше не знал безумцев, способных использовать такие проклятия. — Гарри, я... — она выдохлась после своего рассказа и посмотрела в яркие глаза своего друга. Они были одни в укромной нише безлюдного коридора, и Лукреции хотелось, чтобы все это было игрой. Чтобы они, так тщательно спрятавшись, обсуждали детские шалости, или первую любовь, или в очередной раз перемывали Альфарду косточки. Но ей было немного страшно, потому что, несмотря на родство с Блэками, только сейчас темная магия впервые по-настоящему коснулась ее, впервые она стала причастна к смерти и злу, которое до этого носило абстрактный облик, смутно напоминавший ее собственный отчий дом. — Они убили твоих... кого бы то ни было, но зачем? Может ли этот сон быть просто сном или, — ее голос дрогнул, — случайным видением? Но это заклятие, ты так четко его описал и... — она замолчала. Гарри тоже молчал. В полумраке Блэк не видела его лица и, чтобы убедиться, что он сам не призрак, мягко тронула его руку кончиками пальцев. Кожа была успокаивающе горячей. Она выдохнула. — Кто же ты, Гарри? Эванс обхватил ее руку ответным жестом и, как в темноте показалось Лукреции, стер с лица слезы.***
Март, 1940 год Хогвартс, Шотландия
Шла война. И если волшебники могли защититься, то магглы — нет. Об этом почти каждый день лихорадочно думал Том Риддл, вспоминая о подходящем к концу учебном годе. Ему придется вернуться. Как бы он того ни избегал, липкий страх стягивал нутро. Грозящая ему опасность была теперь намного страшнее недоверчивой жалкой миссис Коул или издевательств других мелких ничтожеств в приюте. Ему будет некуда убежать. Никому не будет дела до сирот. К горлу подступало уже забытое чувство тошноты. Снова мерзкий постыдный страх. Даже здесь. — Никак не могу взять в толк, — Том и не заметил, как рядом оказался Мальсибер. Война приводила того в неописуемый восторг, и Абраксас в тайне поделился с Риддлом подозрениями о причастности Мальсиберов к делам Гриндевальда. — Почему ты возишься с этим грязнокровкой, Малфой? Абраксас, не ожидавший такого прямого столкновения в лоб, растерялся и не нашелся с ответом. Он опасливо покосился на Тома, но Риддл, на удивление, не выглядел задетым оскорблением. Малфой все чаще замечал его улучшившийся самоконтроль. Мальсибер все больше распалялся, словно почувствовав, нащупав единственную слабость Риддла, которую в данный момент мог использовать: — Ты думаешь, Малфой, что Риддл исключительный, да? — Рейнард оскалился и демонстративно сплюнул. — Только вот он скоро вернется к своим магглам — к этим вшивым отбросам, — и там его раздавят, как муху. Том пытался не сорваться, но все-таки желваки заиграли на его лице. Нет-нет, нет. Риддл пытался напомнить себе, что ему больше нельзя было поддаваться своему желанию мести, сиюминутной ненависти. Он больше не был в приюте, теперь у него было нечто большее. Это касалось и доступных ему теперь средств отмщения. Неожиданная мысль пронзила его сознание так резко, что он замер. В следующую секунду Риддл расслабился и — подумать только — ухмыльнулся. Малфой еще ни разу не видел подобного выражения на лице Тома и, возможно, отдал бы многое, чтобы узнать, было ли оно сейчас искренним. И если нет, то зачем?.. — Уверен, что ты бы с радостью терпел общество этих самых вшивых магглов, будь у тебя возможность хоть ненадолго оказаться на моем месте, — Риддл подошел чуть ближе к растерявшемуся Мальсиберу, — это же очевидно. Ты просто слюной истекаешь каждый раз, когда смотришь на меня, когда видишь меня с Малфоем, ведь ты думаешь, что это мог бы быть ты, да, Рейнард? Ты словно жалкая ничтожная псина. Мальсибер побледнел и обернулся на своих сопровождающих. Те были удивлены и не представляли, что им стоило делать. Все это время слизеринцы находились в относительно безлюдном коридоре, и, возможно, Мальсибер и его товарищи попробовали бы спровоцировать драку, вот только Риддл был не один, а с Абраксасом. Внимание которого Рейнард действительно хотел бы заполучить. Он опомнился и разъяренно зашипел: — Да что ты можешь знать об этом, ублюдок, — он прищурился, — запомни хорошенько эти стены, потому что скоро ты, как и следует всем тебе подобным, сдохнешь. Повисла оглушительная тишина. Пара учеников, которые в этот момент проходили мимо и невольно стали свидетелями перепалки, сбились с шага и шокировано уставились на группу слизеринцев. Мальсибер, более не обращая внимания на Риддла, быстро ушел в сторону гостиной. Когда все шаги утихли и в коридоре не осталось никого, кроме Риддла и Малфоя, Абраксас постарался подобрать правильные слова, чтобы сгладить происшествие. — Мальсиберы и сами... грешат связями с полукровками, — осторожно отметил Малфой, — хотя и предпочитают скрывать это... — Он заплатит, — Риддл был неестественно бледен и спокоен. — Он будет ползать передо мной на коленях и целовать подол моей мантии. Том едва сдерживал бурлившую в нем злость, а потому не выбирал выражений, хотя ему не хотелось выносить свои планы и желания на чье-либо обозрение. Малфой посчитал слова Риддла исчерпывающими, но не настолько серьезными, как о них думал сам Том. До конца дня в голове Тома Риддла крутились слова Мальсибера, лишь все больше подпитывавшиеся собственными тревогами. Ты сдохнешь. Ты сдохнешь. Ты сдохнешь. Ты сдохнешь. И его не отпустило ни на следующий день, Ты сдохнешь. Ты сдохнешь. Сдохнешь. Сдохнешь. Сдохнешь. ни через неделю. Он вернется к своим магглам, к этим вшивым отбросам. И его раздавят. Как муху.***
— Добрый вечер, сэр. Слагхорн на секунду отвлекся от помешивания зелья. В лаборатории стоял запах, который был незнаком Тому. Это немного раздражало и... очень интриговало. Риддл уставился в котел. — А, Том, подождите пару минут, мальчик мой, — закончив помешивания, профессор зачерпнул горсть лежавших на столе засушенных ромашек и закинул в котел. После он вновь взял черпак и повторил помешивания. Том насчитал ровно одиннадцать. — Смотрите внимательно, Том, — голос Горация был немного благоговейным. Он уже сотни раз видел то, что показывал своему ученику, но все равно трепетал. Последние два оборота черпака полностью преобразили зелье. Ярко красная глянцевая субстанция слегка загустела и потемнела, плавно сменив цвет на бархатный бордовый. Том с искренним интересом наблюдал за метаморфозами. — Не правда ли удивительно? — голос Горация был наполнен любовью. Он потушил огонь под котлом и взглянул на Риддла. — Последняя стадия приготовления зелья всегда самая захватывающая, сразу становятся явными все произошедшие превращения. Слагхорн накрыл котел крышкой и отправил его в шкаф. Том предположил, что зелье должно было остыть и настояться в покое и темноте. Зельевар, что примечательно, не использовал для этого действия палочку, переставляя котел руками. Риддл недавно читал, что многие зелья были восприимчивы к магии, и следовало быть аккуратным в применении колдовства, будучи рядом с еще не стабильным составом. Закончив с работой, Гораций полностью сосредоточил внимание на Томе: — Вам нравится зельеварение, Том? — он пристально вгляделся в его лицо. — Да, профессор, — в этот момент Риддл почувствовал, что ни капли не лукавил — ему действительно нравилось. Как, впрочем, и все остальные дисциплины. Он еще раз оглянулся на закрытые створки шкафа. — Сэр, что это за зелье? Гораций искренне и тепло улыбнулся: — Не распознали? — Том, скрывая досаду, качнул головой, но Слагхорн успел заметить тень недовольства, и улыбка его стала еще теплее. — Вы, не побоюсь этих слов, возможно, станете лучшим моим учеником, Том. У вас огромный потенциал и примечательная тяга к магии, я бы даже назвал это любовью, но, боюсь, вы не оцените. Слагхорн был прав, Том не оценил, но на этот раз не показал ни искры своих эмоций. Тот продолжил: — Но все же вы пока лишь на втором курсе, пусть и очень продвинуты. Не переживайте, я уверен, что к концу обучения вы смогли бы всех нас переплюнуть, — было не совсем ясно, кого именно он подразумевал под «всеми нами», но Риддл отметил, что ему... приятно. Это было странно и слегка дезориентировало. — Я варил кроветворное зелье. Мистер Роллд с Хаффлпаффа умудрился довольно серьезно отравиться в теплицах и исчерпал все школьные запасы кроветворного, пока мы дожидались противоядия. Гораций выглядел неодобрительно, а Том сразу постарался запомнить название зелья, чтобы завтра же узнать о нем больше и заучить рецепт. Слагхорн, казалось, знал, о чем он думал и оттого выглядел необычайно довольным. — Но вы ведь не за этим сюда пришли, верно? — Да, сэр, не за этим, — чтобы лишний раз потешить профессора, Том сделал вид, будто, слишком увлеченный зельями, только теперь вспомнил, зачем пришел. Но, конечно, это было ложью, и никакое зелье бы не заставило его забыть о первоначальной цели. — Я... понимаете, мне неловко об этом говорить, но... Риддл отвел глаза и опустил голову, понимая, что еще не настолько хорошо управлялся со своим лицом, чтобы рисковать и неотрывно смотреть в глаза профессора. Склоненная голова все равно была очень кстати. — Ну же, смелее, мальчик мой, — Гораций посерьезнел. — Я, как ваш декан, никогда не откажу в помощи такому способному юноше. Риддл вскинулся. Конечно, намеренно. — Понимаете, меня беспокоит возвращение в... — теперь он запнулся по-настоящему, — маггловский приют. Слагхорн вздохнул, его плечи поникли: — Мы ведь обсуждали этот вопрос год назад, Том. Вы знаете правила... — Но ведь вы знаете, что происходит, верно? — Риддл почувствовал отдаленную злость. — Начинается война, и магглы не смогут гарантировать безопасность. Неужели это совсем ничего не значит? Профессор нахмурился. Том уже начал терять надежду на успех. — Это не я решаю, вы прекрасно знаете, что подобные вещи не в моей компетенции. Да и, к тому же, я уверен, Министерство не допустит, чтобы магглы под влиянием этого безумца сунулись в Англию, — увидев болезненное выражение на бледном лице своего ученика, профессор Слагхорн нерешительно покашлял и, помявшись, попытался найти компромисс со своей совестью. — Может быть, я мог бы поговорить о вашем случае с профессором Дамблдором, например? Теперь Риддл действительно ни на что не рассчитывал. Злость уступила место страху и отчаянию. Том ненавидел чувствовать эти эмоции. Казалось, что он вообще ненавидел чувствовать. — Возможно, сэр, — Риддл попытался быть взволнованным, думая, что так произведет впечатление на профессора, но тому вполне хватало болезненного вида и беспокойства, которые были неподдельными и которые Том действительно не мог скрыть от собеседника, — вы могли бы поговорить с директором? Может, мне хотя бы могли разрешить использование палочки? — Я подумаю над этим, Том, обязательно, — Том знал, что думать Слагхорн, скорее всего, не станет, — а теперь идите в гостиную, время уже позднее.***
Июль, 1940 год Приют Вула, Англия
Что такое палочка против пуль и воздушных снарядов? Что такое палочка против ядовитого газа? Даже самый одаренный второкурсник не знал заклинаний, способных противостоять маггловской военной технике. Том не задавался такими вопросами, слепо хватаясь за единственную имевшуюся у него защиту, за свою палочку. Он не представлял, что ждет Лондон в сентябре, что переживут сироты из приюта и что едва ли после этого ему будет, куда вернуться летом, но смутная тревога терзала его. Возможно, потому что слова Мальсибера никак не хотели выходить из головы. Он знал, что Эванс лично просил у Дамблдора за них — и Том испытывал к этому факту полнейшее отвращение, но был готов принять и перетерпеть даже такое унижение, — вот только профессор отказал. Том не видел сочувствующего взгляда и не слышал твердого отказа, но прекрасно представлял этот момент. Теперь Риддл знал, что шкура Дамблдора пропитана лицемерием. Эванс тоже тревожился, и Том чувствовал себя немного увереннее на его фоне. В кои-то веки от того был хоть какой-то прок. Том Риддл не читал газет: ни маггловских, ни волшебных. Он не мог предположить, в какой близости был от надвигавшейся катастрофы. Но тем не менее почти все время он судорожно цеплялся за палочку, предчувствуя нечто. Но ведь он не мог умереть! От одной только мысли его захлестывала паника, и горло непроизвольно сжималось. Нет-нет, ему столько предстояло сделать, у него было множество планов! При мысли о гогочущем Мальсибере перед глазами вставала красная пелена. Оставаясь наедине с собой, Том несколько раз пытался представить смерть. Каково это — быть погруженным в вечный сон? Тут же он, однако, одергивал себя, потому что смерть — это не просто сон. Здесь не будет ни сновидений, ни пробуждения — лишь пустой мрак, который, вопреки обыкновению, не сулил ничего. Пытаясь представить простирающуюся перед ним бездну смерти, Том чувствовал тошноту и страх. Животный ужас. Значит, его жизнь не будет иметь смысла? Он просто бесследно сгинет? Неужели его сознание просто расщепится, не оставив после себя ничего? Неужели он, Том, обречен на вечное бессознательное не-существование? Том Риддл давно не плакал. По правде, он не помнил, чтобы вообще вот так просто сидел и плакал, будто обычный напуганный своим иррациональным страхом ребёнок. Поэтому, стирая со щек постыдную влагу и сжимая зубы, он обещал себе, что Мальсибер расплатится за все отвратительные чувства, которые умудрился в нем всколыхнуть. В последний раз позволив себе проявить слабость, о которой после будет жалеть, мальчик сидел в углу своей комнаты, обняв дрожащими руками колени и не выпуская из них палочку ни на секунду. Всем, что занимало его мысли, была тревожная и ослепляющая жажда бессмертия.конец первой части
