Шкатулка

      Я ударил её.       Я был в бешенстве, и даже не оттого, что она молчала уже час. В Ангбанде перебывало уже сотни таких же особо стойких, которых не расколешь на допросах. Те смотрели с подчёркнутым презрением, несли псевдопафосную чушь в своём праведном гневе и плевали мне под ноги. Меня это уже не злило. И хоть бы раз кто-то придумал что-нибудь новое. Обычно я откровенно зевал, слушая их бред.       Я был готов к взгляду исподлобья, угрожающему оскалу, выпадам словесным и не только, крикам, в конце концов. В общем, я ждал адекватной реакции того, кто оказался в неравном, даже унизительном для своей гордости положении. Но уж никак полного отсутствия эмоций!       Она смотрела и как будто не видела меня, словно сквозь или куда-то мимо. Взгляд голубых с прозеленью глаз не выражал ровным счётом ничего. Абсолютное, беспросветное ничто.       Впрочем, с некоторыми пленниками случалось подобное. От испуга или шока они уходили в себя или же демонстрировали притворное равнодушие ко всему происходящему. С последними хотя бы веселее. Правда, недолго. Ничего не стоило задеть такого пленника за живое. Одних можно запугать пытками, расписав в подробностях развлечения орков: иголки под ногти, плети, калёное железо — самые щадящие варианты. Мне и самому порой становилось не по себе, до чего иной раз доходила их извращённая фантазия…       Но пленникам хватало и этой малости, чтобы упасть в обморок. Ну и какое мне с того удовольствие? Оставалось лишь удивляться, как такие эльфы, ранимые и чувствительные, вообще попадали в боевые условия?       Другие же представители этой славной расы радели за Аман и всё валарское семейство, готовые защищать их словом и делом. Всего лишь пара неприличных слов о Варде, и пленники бросались со связанными руками, грозились именем упомянутой Элберет и советовали закрыть свой, то есть мой, нечестивый рот. И всё на надрывной пафосной ноте. Так что впору повеситься от скуки.       Третьи же — непрошибаемые ничем. Но только с виду. И до валар им дела нет, и пытки не страшат – как ново! Стоят, выпятив грудь да задрав к потолку подбородки, прямо указывая, где у них слабина. Впрочем, самолюбие и гордыня уязвимое место многих. Быстро распаляются и гаснут вскоре. Броня трещит по швам, и вся их забота — сохранить остатки достоинства.       Таких я отправляю на рудники и в мастерские, где им самое место. Там пленники уходят с головой в работу и больше им ничего не надо. Конечно, пользу приносят, но толку-то…       Всё скучно и предсказуемо.       Со стороны, возможно, кажется, что я презираю эльфов и воплощённых в целом, кем бы они ни были. Отчасти это так и есть, отчасти я к ним снисходителен, отчасти они для меня лишь развлечение. Некоторые служат моим экспериментам. Проверяю их на силу духа, в прямом смысле. Зря только время потратил. И теперь их изнывающие душонки не могут найти дорогу в Мандос. Ошибки случаются.       На самом деле не такое уж я чудовище. Всегда выслушиваю пленных, расположившись на низком диване: и мне хорошо — удобно отрубиться, когда совсем невмоготу, и им приятно — смотреть на меня сверху вниз.       Но, может, мне хочется найти достойного собеседника, в котором таилась бы интрига, подогревающая любопытство. Ведь в Ангбанде и поговорить-то не с кем. Даже с Мелькором, хотя с ним, наверно, в первую очередь. Он и доклады слушает так, словно я о погоде рассказываю, и зевает в открытую. По его мнению, я слишком много занудствую. Но время, когда меня интересовало мнение Властелина всея Арды, давно миновало. Хотя пусть он тешит себя иллюзиями.       И что с того, что я перепрыгиваю с темы на тему? Это всё от недостатка общения. И вот единственная отдушина — допрос пленных. Но не падать же мне теперь Мелькору в ноги от благодарности?!       Но сегодняшний допрос протекал не так как всегда. И вроде надо радоваться, да только нечему. Сейчас я был бы не против поливания меня грязью, хоть одного презрительного взгляда. Я даже поднялся с места и помельтешил перед пленницей, походил взад-вперёд, по обыкновению заложив руки за спину — ноль реакции. Её глаза оставались неподвижными, словно остекленели, как у мертвеца. Наверно, такое бывает с теми, кому незачем не просто жить, даже существовать. И, кажется, я едва улавливал её дыхание.       Она стояла в подпоясанной чёрной рубахе не по размеру, без рукавов и воротника, босиком на каменном полу. Но не было похоже, что ей холодно, а в этом рубище казалась худее, чем есть на самом деле. Лицо, руки и ноги покрывали синяки, кровоподтёки, шрамы, едва заживающие и полученные когда-то давно, но заметные.       И никак не отреагировала на тщательное рассматривание: ни злости, ни смущения, ничего. Так и стояла со стянутыми за спиной руками, глядя в одну точку. Между тем как меня это выводило из себя. Я вообще всегда гордился своим самообладанием и умел держать себя в руках при любых обстоятельствах. Я же не Феанор какой-нибудь! Но полное отсутствие эмоций сейчас приводили меня в неописуемое бешенство. И это тогда, когда меня распирало от любопытства. Например, каким образом она сюда попала?       Настоящие войны, впоследствии которых в Ангбанд сгоняли тысячи пленных, остались в прошлом и новых пока не предвиделось. В это время, если и велись бои в Белерианде, то где-то там, на периферии. Стычки разведчиков да охотников — не более. Доложили позже, сама пришла. Жить надоело, что ли… Хотя, судя по всему, так и есть. Тогда другой вопрос: каким образом удалось преодолеть запертые Ворота? Поверхность у них гладкая, ни единой щербинки или выемки, чтобы уцепиться, только перелететь. А я что-то не припомню у воплощённых способности левитировать…       И даже не могу сказать, что больше раздражало: вопросы без ответов или этот отсутствующий взгляд?       Стражи много полегло… Наверно, когда нечего терять, делаешь то, на что в здравом уме не способен… Да ещё и с таким завидным упорством, что даже сталь не выдержала. Обломок клинка я так и не выкинул. А ведь добить ничего не стоило, один удар и всё, передавай привет Намо.       Сам ведь остановил, сам отдал приказ не убивать. Любопытство взыграло, которое удовлетворять никто не собирается, а теперь у самого руки чешутся. Жалею ли? Точно не обо мне. Жалость или сожаление — те чувства, через которые следует переступать или давить. У меня, вопреки мнению воплощённых, ещё есть представления о морали, и добивать лежачего ниже моего достоинства. Но я ничего не делаю без выгоды для себя. Хотя и не могу сказать, какая от пленницы польза. Развеять серые будни? В теперешнем положении и состоянии — вряд ли.       Я, наверно, себя обманываю, прикрываясь любопытством. Другие пленники боролись, сопротивлялись, насколько хватало сил и выдержки, являли несмирение во всей красе… А здесь я вижу безропотное падение в пропасть того, кто, достигнув дна, и не подумает бороться. Вот что больше всего выводило из себя, и не знаю, почему меня это так волновало. Хотел увидеть хоть намёк на чувства, но за время моего монолога ни угрозами, ни посулами не удалось вырвать ни слова, даже в лице не переменилась.       Я ударил её. С чувством, наотмашь. И при этом испытал какое-то болезненное злорадство. Но…       Голова пленницы мотнулась в сторону, сама она едва пошатнулась на месте. Струйка крови потекла по подбородку из рассечённой губы. Кажется, пленница даже не моргнула. Ни один мускул на лице не дрогнул. Ничего не изменилось.       Но когда её уводили, она вдруг обернулась. И, клянусь, я увидел, как в её глазах вспыхнула живая искра.