Шкатулка

      Маглор сидел посреди комнаты на полу, держа на коленях лютню. Он наигрывал мелодию, иногда прерываясь, чтобы сделать запись в пергаменте. Перед эльфом лежала уже изрядно поредевшая стопка, а вокруг разбросаны во множестве скомканные листы - урна давно уже заполнена доверху. Но беспорядок, похоже, не слишком волновал Менестреля.       За весь день он не раз менял местоположение. Сначала пробовал играть в кресле, но так разнежился у камина, что едва не заснул. А взглянув на вступление к своему очередному опусу, без сожаления бросил пергамент в огонь.       Маглор знал, окружающие считают, что он по жизни пребывает в состоянии полудрёмы. Но на самом деле Маглор лишь глубоко погружался в себя для творческих изысканий, отрешаясь от внешних раздражителей. А те в последнее время так и норовили проникнуть в бережно хранимый внутренний мир Менестреля, куда никому не было хода. Разве только Майтимо, который с пониманием относился к его тонкой, чувствительной натуре. А главное, Май единственный в Форменосе, кто ценил старания Менестреля, а потому заслуживал доверия.       Но сегодня Маглор предпочёл творить в одиночестве.       С кресла он переместился за стол. За ним удобно записывать, но никак не играть. Даже на подоконнике — самом излюбленном Маглором месте — он ощущал дискомфорт. Свет бил прямо в глаза, и Менестрель задёрнул шторы поплотнее. Полумрак его успокоил, и тогда Маглор расположился прямо на ворсистом ковре, отчего перо то и дело прокалывало пергамент насквозь.       Может, зря он не пошёл в библиотеку к Маю, боясь, что шелест переворачиваемых страниц будет его отвлекать? До нынешнего момента Маглору и в голову не пришло бы подобное. Что его вообще может отвлечь от созидательного процесса? Сегодня с ним явно было что-то не так. Обычно Маглор творил в любых условиях, не заботясь о комфорте. Главное, чтобы всё необходимое находилось под рукой.       Менестрель прошёлся придирчивым взглядом по нотам, которые успел набросать, но вдруг скривился, разорвал на части заляпанный кляксами пергамент, скомкал и отшвырнул подальше.       Маглор тяжко вздохнул. Не хотелось верить, что сегодня не его день. Такого просто быть не может! Творческий кризис? Даже такая мысль недопустима!.. И всё же Менестрель задумался.       «Творческий кризис бывает только у бездельников», — приговаривал Куруфин.       При этом он косился на Келебримбора или на Карантира — смотря, кто оказывался рядом. Впрочем, Куруфин мог коситься на любого, считая, что делом занят только он один. Хотя тому же Келу редко удавалось выбраться из мастерской.       Но Искусный себя переоценивал, и у него случался творческий кризис. В такие моменты даже кузницы затихали, словно эльфы-подмастерья боялись издать лишний звук, чтобы, не дай Эру, побеспокоить утратившего равновесие Мастера.       Кел и вовсе сбегал. Потому что Куруфин становился невыносим, то есть больше чем обычно. И огрызался на всякое неверное движение почище Карантира, и тогда житья никому в Замке не было.       Курво, доведя чуть ли не до истерики подмастерьев, поднимался наверх. Только Карантир рисковал оставаться с ним наедине. Да ещё Турко, пока не получал в глаз, после чего убегал жаловаться.       Но когда Куруфин в состоянии творческого кризиса сталкивался с Карантиром, у которого кризис по жизни, мат стоит на весь Форменос. Потом обитатели Замка ходят как пришибленные. И только Мелькор какой-то радостный. Впрочем, ничего удивительного: он единственный, кто вообще ничем не страдает.       А после всё успокаивается и входит в прежнюю колею… Нет, Куруфин, последний, к кому он, Маглор, обратится за помощью. Такие грубые методы не для него.       «Дикари», — фыркнул Менестрель, поведя плечом.       Возможно, свежий воздух его взбодрит? Ведь уже много дней он не находил времени для прогулки. Не столь давно Маглор закончил свой опус, над которым долго работал. И без малого смущения он признал, что произведение превзошло все его ожидания. Менестрель продемонстрировал его перед эльфами, но слушатели заснули, а после жаловались на слишком длинную и заунывную балладу. Художника легко обидеть. И только Майтимо оценил порыв его души, сказав, что прикрыл глаза для лучшего восприятия.       Маглор поднялся с пола и подошёл к окну. Отдёрнув штору, он ужаснулся собственному отражению в стекле. Даже в нём были видны мешки и синяки под глазами на осунувшемся после долгого бдения лице.       Едва распахнув створку, в комнату ворвался гомон голосов со двора. Заливисто лаяли собаки, радостно визжали Близняшки и вопил Турко, устроившие игру в снежки. А ведь — Маглор мог поклясться! — мгновение назад всё было тихо. Те, перестав швыряться снежками друг в друга, начали бомбардировать Замок — играли кто выше докинет. Маглор не успел отскочить от окна, когда один из снарядов угодил прямо в стекло, обдав Менестреля снежными брызгами.       Маглор с раздражением захлопнул окно и вытер лицо ладонью. А через минуту услышал, как к общему гомону присоединился отборный мат Карантира, которому, видно, тоже досталось. И без того паршивое настроение усугубило всё нарастающее недовольство. По большей части, конечно, собой — у него ничего не получалось! И Маглор не имел понятий как с этим быть. Но сидеть просто так — тоже невозможно. Он слишком привык, что идеи возникают сами собой: хватало полуслова, чтобы с него написать стихи, а музыка приходила сама. Но сейчас Маглор толком понять не мог, что творится в его голове: не то пустота, не то мешанина из обрывков мыслей. А руки так и зудели, чтобы взяться за лютню, но снова тишина.       Свежий воздух однозначно не помог.       «А может, дождаться темноты и пойти полюбоваться ночным небом?» — подумалось Менестрелю.       Когда Замок погружается в дрёму, в спасительное безмолвие, а на иссиня-чёрном бархате небосвода ярко сияют звёзды…       А если отправиться на самую высокую башню со смотровой площадкой, выходящей на задний двор, и всмотреться в горизонт, можно увидеть у самой кромки разноцветные сполохи северного сияния.       Вот что точно способствует творчеству!       Маглор просиял, но тут же ужаснулся, поддавшись панической атаке.       «А если набегут тучи? А если пойдёт снегопад? А если Карантир всю ночь будет орать, гоняя вопящего Турко по всему Замку?!..»       Да что за день сегодня такой! Ну никак не настроиться на позитивный лад!       «А что если…»       Маглора пробрал холодный пот.       Он когда-то слышал о тех, кому однажды удалось создать настоящий шедевр, больше не могут сотворить что-то новое. Очень много сил потратили, и им пришлось сменить род деятельности. Конечно, Маглор не знал, о ком именно идёт речь, а может, это и вовсе пустой слух, распущенный завистниками и конкурентами. Таких всегда хватало, уж Маглор как никто об этом знал.       Но теперь эта мысль навязчиво пульсировала в его голове. А вдруг правда? Что он будет делать, если он жизни не мыслил без музыки, без творчества? Неужели ему придётся маяться вечность в поисках себя, а лютню повесить на стену над кроватью и бренчать время от времени, когда нечего делать?!       Пронёсшаяся перед глазами перспектива поразила Менестреля подобно молнии. Сердце колотилось как бешеное, подступая к горлу, а сам Маглор едва дышал, стоя посреди комнаты с распахнутыми глазами и приоткрытым ртом. Ему казалось, что перед ним разверзлась пропасть, один шаг, и он ощутит под ногами её дно… В музыке вся его жизнь, без неё Маглору останется только лечь и умереть.       «Нет, нет, нет! Со мной просто не может такого случиться!» — запротестовал Менестрель.       Маглор глубоко вздохнул, уняв дрожь в похолодевших руках.       Что ещё хорошо помогает справиться с кризисом?.. Смена обстановки! Можно отправиться в то место, где творилось лучше всего. А лучше всего было в Валмаре, куда он не вернётся, даже если его станут умолять на коленях.       Он одарил эльфов, майар и валар своей музыкой, а они за все прошедшие годы не вспомнили о нём, заменив гениального Менестреля на… Артаресто! На ширпотреб! Даже тэлери, всегда восхищавшиеся его игрой, ни разу не поинтересовались им. Неблагодарные!       Но куда в таком случае ему податься?       Маглор сокрушённо вздохнул. Он огляделся вокруг и неспешно стал убирать разбросанный по комнате мусор. Свои записи, удачные или нет, он никогда не хранил, а старался сразу сжигать. Хотя ввиду своей рассеянности порой и забывал об этой привычке. Маглор до сих пор с содроганием вспоминал, что сделал с его записями Турко несколько лет назад. Конечно, было бы хуже, если бы он переработал их на свой кощунственный лад. Маглор, правда, не был уверен, знает ли Турко нотную грамоту, но лучше не рисковать. А потому сегодня Менестрель твёрдо решил корпеть над нотами в своей комнате — в целях самосохранения. Хотя инцидентов больше не происходило, Турко держался от Маглора подальше, а у самого Маглора ничего не пропадало.       Не исключено, что Май вправил тому мозги. Ведь Менестрель не преминул рассказать Майтимо о Турко, о записях, о коте и о том, как они между собой связаны.       Маглор действительно тогда ворвался в библиотеку взволнованный: глаза лихорадочно горят, щёки пылают от негодования…       Майтимо погладил Менестреля по голове, напоил вином с травами, от которых Маглор забылся сном. А потом явился Турко с покрасневшим ухом и почти искренне извинился, но после избегал с ним встреч. Возможно, подействовали нотации Майтимо или же сердечные пожелания самого Маглора:       «Чтоб твоя очередная зазноба забеременела и родила тебе тройню! Чтоб тебя силком к алтарю привели! А свидетелями тому стал весь Аман!..»       Для Турко, конечно, ничего страшнее и быть не могло. В жутком сне не приснится, чтобы его кто-то папой назвал. Но Маглор позже признал, что погорячился, и пришёл к выводу, что таким, как Турко размножаться нельзя.       «Нет, надо найти такое место, где не будет ни Турко с его заскоками, ни Карантира с его воплями… А только я, лютня и, пожалуй, Майтимо, который мне никогда не мешал».       Вот, правильно, прежде чем справляться с кризисом, надо выяснить его причину. А причина оказалась на поверхности. Действительно, как вообще можно творить в таких диких условиях?       Да только где найти такое место?       И пока Маглор в мечтательной задумчивости пялился в потолок, в комнату, влетел Турко — не раз упомянутый виновник всех бед Маглора. Он встряхнул Менестреля за плечи, чтобы обратить на себя внимание.       — Маглор! — восторженно завопил Турко. — Просыпайся и пакуй лютню, мы сваливаем!       — Куда? — Менестрель оторопело смотрел на эльфа, улыбавшегося во всё лицо.       — В Средиземье!       И был таков. Ворвался как ветер и так же унёсся прочь, хлопнув напоследок дверью.       …И уже плывя на корабле, Маглор любовался морским пейзажем, провожал взглядом альбатроса, пронёсшегося над мачтой. Наблюдал за выныривающими из воды дельфинами, наслаждался шумом волн, ласкающий слух… И ему не мешало ни брюзжание Курво, взявшего на себя обязанности капитана, ни нытье близняшек, уставшие выполнять его дурацкие указания, ни внезапно открывшаяся морская болезнь Майтимо — словно ничего этого для Маглора не существовало.       Вряд ли на него повлиял бодрящий морской воздух. В таком случае он мог просто приехать в Гавани и взять лодку поплавать. Хотя эта идея тогда не пришла ему в голову. Скорее уж Маглора вдохновили будущие перспективы: когда он прибудет в Эндорэ и поразит неискушённых в настоящем творчестве эльфов своей игрой. Сердце Менестреля трепетало в предвкушении.       Он сидел на борту и, устроив лютню на коленях, не глядя, перебирал струны и улыбался одной только мысли: кризис миновал.