Таинственная страсть

«Дорогой Валя! Прости, что так долго не писал. У меня всё хорошо. Я полюбил Ленинград, этот большой, красивый и сперва пугающий город. Если ты когда-нибудь окажешься в нём, он покажется холодным и неприступным, но спустя какое-то время он обязательно примет тебя, но только в том случае, если ты искренен по отношению к нему. Ленинград — творец. Мелодичный, поэтичный и немного грустный. Я живу в нём уже несколько месяцев, но каждый день будто бы открываю его по-новому. Я бы очень многое хотел тебе написать, но вместе с этим мне почти что нечего сказать. Валька, я совру, если напишу, что очень скучаю по Новороссийску и по тебе. Нет, я не скучаю. И вспоминаю о вас весьма редко. Может это и есть «взросление», о котором нам так часто говорила Тамара Викторовна? У меня такое ощущение, будто я перерос то своё прошлое, в котором был ты, наши походы в кино, сухое безе и тёплый лимонад. Я не хотел бы вернуться и я ни о чём не жалею. Жестоко? Может быть. Но зато честно. Возможно, после прочитанного ты не захочешь мне отвечать, но знай, что мне бы хотелось узнать, что происходит в твоей жизни, как там наши ребята? В моей же жизни слишком много того, о чём я не могу написать, того, что делает меня яснее, взрослее и лучше. Пожалуй, только теперь я стал понимать, что такое время. Когда кого-то очень важного нет рядом, жизнь не имеет смысла, она превращается в ожидание, и все эти минуты, часы, дни — потеряны. Когда же этот «кто-то очень важный» появляется, ты счастливо проживаешь каждую минуту. Миг, проведённый рядом с ним, становится намного ценнее и полнее недель, что ты провёл без… Не знаю, понимаешь ли ты меня, Валька, но мне хочется верить, что когда-нибудь и с тобой случится нечто подобное. Теперь я чувствую себя намного старше и опытнее, чем когда уезжал из Новороссийска. Теперь я знаю, что люди не всегда добры и желают тебе счастья. Они могут быть злыми и очень жестокими, хотя с виду будут казаться очень приветливыми. Я знаю, что у времени есть цена. И все потерянные минуты, которые ты провёл не там и не с тем человеком, впоследствии обернутся тяжёлыми и угрюмыми мыслями, полными разочарования. Я знаю, что нужно ценить то, что имеешь, потому что жизнь в любой момент может отнять у тебя это. Я знаю, что любовь — это не что-то само собой разумеющееся, что не требует вмешательства. Иногда нужно уступить, иногда промолчать, иногда простить. Только так можно сберечь это глубокое и дивное чувство. Любовь не обязательно сделает тебя лучше, как нас учили в школе. Она способна превратить хорошего человека в чудовище, потому что любви свойственно получать власть над душой и сердцем. А ещё теперь я знаю, что человек вырастает из людей точно так же, как вырастает из книг и игрушек. К сожалению, с этим ничего нельзя поделать. Помнишь, как-то весной, кажется, в апреле, мы стояли на берегу моря и смотрели на закат? Было так тепло, что даже нагревалась кожа. Тогда мы с тобой мечтали, что, когда вырастем, поступим в один и тот же институт, а потом будем вместе работать, лишь бы никогда не расставаться? Тогда я думал, что другого счастья и быть не может. Сейчас мне кажется, что я предаю нашу детскую мечту и вероломно отрекаюсь от клятвы, которую мы давали друг другу: «Быть всегда вместе». Прости, я перерос эту клятву. Может быть, ты тоже? Напиши мне, если тебе будет, что сказать. Возможно, ты уже тоже вырос из нашей дружбы и поймёшь меня? Возможно, ты испытаешь разочарование и обидишься. Если так, то заранее прошу меня простить. Я просто хотел бы быть с тобой откровенным до конца. Сегодня снова идёт снег. Всё такое белое-белое, что кажется, будто попал на страницы сказки с иллюстрациями, сказки, где снежный ворох опадает на волшебные фонари, источающие сиреневый свет. Исаакиевский собор похож на большой торт, покрытый новогодней мишурой. Нева — холодная и утончённая. Даже зимой. Спрятала руки в муфточку из снега, ну и притихла до весны. Вчера я прочитал в газете «Первомай» новый стих одного современного поэта. И мне захотелось поделиться им с тобой. Пусть оно закончит моё письмо вместо ненужных слов. Я счастлив, Валька. Надеюсь, ты тоже. Если нет, то будь счастлив, пожалуйста. Солнце и гром отчаянный! Ливень творит такое, Что, того и гляди, нечаянно Всю улицу напрочь смоет! Кто издали отгадает: То ли идут машины, То ли, фырча, ныряют Сказочные дельфины? В шуме воды под крыши Спряталось всё живое. Лишь в скверике, где афиши, Стоят неподвижно двое. Сверху потоки льются, Грозя затопить всю улицу. А двое вовсю смеются И, больше того, целуются! Шофёр придержал машину И, сделав глаза большие, Чуть приоткрыл кабину: — Вы что, — говорит, — дурные? Те, мокрые, но смешливые, Только заулыбались. — Нет, — говорят, — счастливые! — И снова поцеловались». Поставив точку, Серёжа перечитал своё письмо. Внутри что-то всколыхнулось, пошевелилось, словно поднялся тёплый летний ветер и потревожил оставленную кем-то на лавочке газету. Каждое слово в этом письме было правильным. Нестеров прощался не только с другом, но и со своей прошлой жизнью, в которой он ничего ещё не знал о смерти и жизни, ненависти и любви, добре и зле. Нужно вовремя ставить точку. Встав, студент взял письмо и конверт, прошёл в гостиную. Воронов смотрел в экран телевизора, медленно моргая. Диктор радостно освещал спортивные события. Советская хоккейная сборная победила американцев — здорово! Кто бы сомневался? Николай был заторможен, как и всегда в последнее время. Он больше не вспыхивал по щелчку пальцев, был будто бы погружённым в себя и немного грустным, но совершенно спокойным. Это всё таблетки, он принимал их трижды в день — Сергей видел. А ещё мужчина время от времени посещал врача. Иногда Нестеров скучал по тому, прежнему Николаю. Ему не хватало его бурных эмоций, ему было страшновато от того, что Воронов стал о чём-то печалиться, перестал ревновать — внешне, по крайней мере. Битым Серёжа быть, конечно, не хотел, но он привык к пылкости Коли. Впрочем, в целом, Нестеров был очень счастлив. — Прочтёшь? Я написал письмо, — сказал Сергей, подходя к дивану. Николай сморгнул и протянул руку, а потом замер и медленно опустил её. — Нет, — ответил. — Я верю, что там нет ничего преступного. — Сходишь со мной на почту? Потом побродим немножко по городу, — оставив конверт и письмо на журнальном столике, парень сел мужчине на колено, обнял его за шею. — Да, схожу, — чуть улыбнувшись, ответил Воронов. — О чём ты сейчас думал? Я видел, какой ты задумчивый, — с нотками тревоги и скрытой ревности, спросил студент, глядя полковнику в глаза. — Вспоминал о войне. — Ты часто о ней вспоминаешь… — Да. А ты ревнуешь, — Николай положил ладонь на спину парня, и погладил её. — Немножечко, — смутившись, признался Серёжа. — Эх, глупый. Если в этой жизни мне кто-то нужен, так это ты. Так что… и думать не смей. — Хорошо, — внутренне возгордившись, Нестеров аж порозовел от наслаждения. — Я… попрощался с Валькой. Признался ему, что перерос нашу с ним дружбу. Не хочу, чтобы он ждал писем. — Думаешь, его это не обидит? — Не знаю. Может, обидит. — Мне нравится твоя прямота, но главное — не пожалеть впоследствии. — Не пожалею. — Как знаешь, Серёжа. Ты умный у меня. — Идём на почту? — Нестеров потянулся к губам мужчины и сладко, но требовательно, поцеловал их. — Идём, — шепнул Воронов отвечая на поцелуй. Снег скрипел под ногами. Начался снегопад. Чистый, свежий, «живой». Николай любовался улицами, погружёнными в зимнюю меланхолию, и думал о том, что самая страшная война — это война с самим собой. Тогда, в сорок пятом, когда на целом свете у него никого не осталось, когда чёртова война вырвала из него большой кусок души, наполнила его сны жуткими кошмарами, он думал, что нет ничего ужаснее того, что ему не посчастливилось пережить. И лишь теперь, спустя два десятилетия, он понимал — есть. Бороться с самим собой, душить в себе тех демонов, которые рвутся наружу, унимать страшную и беспричинную ревность — это намного тяжелее, это работа где-то на пределе возможностей. От себя не сбежать, не спрятаться. Ты словно снова под бомбёжками в голодном блокадном Ленинграде. Иногда Николаю очень хотелось поделиться с Сергеем всем тем, что терзало и мучило, но он не мог, потому что не хотел, чтобы эта война коснулась и его, этого чистого и лучистого паренька, который так беззаветно его любит. Да, война. Но это только его война. И он останется на ней один до самого конца. Нестеров вдруг остановился. — Ты чего? — спросил Николай. Ничего не говоря, Сергей вытащил из кармана куртки заклеенный конверт с письмом и начал рвать его. Воронов наблюдал за происходящим, замечая, что парень улыбается, а его глаза блестят. Выбросив бумажные клочки в урну, Серёжа сунул ладонь в карман пальто отчима. Заглянул в тёмные глаза с любовью и нежностью. — И зачем ты?.. — спросил тот. — Я вдруг подумал, что есть вещи, которые должны заканчиваться без слов. Воронов коснулся кончиками пальцев прохладной щеки пасынка, а потом ласково поцеловал его губы. На ресницах Серёжи серебрились крошечные снежинки. Он был очень-очень счастлив, и тихо улыбался, когда они пошли дальше. Ему безумно нравилось держать ладонь в кармане Николая, это было так интимно, так волнительно. И тепло. Снегопад усиливался, и в зимних сумерках Ленинград тихо зажигал золотистые уличные фонари.