Silence

— Покрышкин, вы останьтесь. Остальные свободны. Нельзя было сказать, да и это попросту оказалось бы несправедливым, если бы Саша начал утверждать, что отношения с Исаевым стали более натянутыми обычного после прихода Вадима. Комполка, пораженный силой фадеевского рукопожатия, незамедлительно дал добро на перевод, и главные их опасения оказались совершенно напрасными — уж настолько Исаев был любителем повыпендриваться, хотел всех лучших летчиков к себе переманить, что узнав об успехах волжского богатыря, даже заморачиваться не стал. Однако и на сформировавшуюся парочку он начал поглядывать с неодобрением, весь как будто бы распушил перья, пытаясь придраться буквально ко всему подряд, хотя товарищи Сашу пытались всяческим образом оправдать. Ему это неприятно было — он, вроде как, числился у них командиром, сам должен был оберегать молодых летунов, а выходило наоборот. Закончив разбор полётов, Исаев отпустил всех, кроме него. Вадим уходил одним из последних, неохотно, даже застыл в дверях на несколько секунд, и комполка окликнул его: — Фадеев, я, кажется, сказал, что остается только Покрышкин. Саша встретился взглядом с другом и едва кивнул, отпуская. Он догадывался, что Вадим всё равно будет стоять и ждать, а от этого почему-то становилось немного стыдно, и Александр нахмурился, почти прогоняя товарища наружу. Дверь с тихим скрипом закрылась, и широкие плечи пропали из виду — теперь никто не мог Покрышкину оказать поддержки, никто не мог защитить от нападок, казалось бы, совсем озверевшего Исаева. Внешне тот оставался совершенно спокойным, ни одна мышца не дернулась на его округлом, простом лице без единой волосинки и даже едва заметной щетины — он всегда казался каким-то до неприязни выглаженным, идеальным, из-за чего становился ещё более отталкивающим. А главное — он не пользовался уважением среди летчиков, оставаясь для них командиром только на бумаге. — Капитан, вы неправильно себя ведёте, — заговорил Исаев прежде, чем Покрышкин успел что-либо спросить. — Мне казалось, что проблемы вам ни к чему. — Разве они есть, товарищ подполковник? — То есть по-вашему приемлемо спорить с командиром в таких вопросах, как количество выделяемых самолётов на те или иные операции, принцип комплектования групп? — Я не спорил с вами, Николай Васильевич, а выдвигал различные варианты решения проблем. Не стану скрывать, что… некоторые ваши решения повлекли за собой гибель нескольких наших летчиков, и подвергают опасности остальных даже на сегодняшний день. Лицо Исаева побелело от ярости, и заметна была пульсировавшая жилка. Его руки задрожали — казалось, что комполка вот-вот начнет молотить кулаками по столу, но он сдержался и, поднявшись, налил себе воды. Покрышкин проводил его твердым и решительным взглядом, не двигаясь с места, однако, признаться, ему было совершенно всё равно на нравоучения начальства, потому что он по-прежнему задавался вопросом — ждал ли его Вадим? «Хотя, казалось бы, — думал Александр, — как можно беспокоиться из-за такой мелочи, когда комполка готов кинуть в тебя тем самым стаканом, из которого сейчас пьет? И как убедить подчиненных перестать защищать меня перед ним?» Исаев топтал все его планы, все попытки предотвратить большие потери, все его советы и подсказки, даже самые невинные — и топтал тем самым его гордость, которая всё же имелась, несмотря на то, что Покрышкин всегда вел себя достаточно скромно. Как быть теперь? Неужели Вадим — всё, что у него осталось? — Вы — хороший летчик, — заговорил Николай Васильвич, вернув стакан на место. — И более того, вы с Фадеевым отличились за последнее время. Но всё не настолько прекрасно, чтобы вы, капитан, возомнили себя здесь самым знающим. Существует такая вещь, как субординация… — При чем здесь субординация, товарищ подполковник? Я ведь не сказал вам ни единого грубого слова. И в мыслях не было. — Ваши замечания принижают мой и без того невысокий, как вы наверняка заметили, авторитет, — снова начал закипать Исаев. — Насчет перехода Фадеева в наш полк у меня нет претензий, хоть я сразу же понял, что он здесь по вашей просьбе. В остальном же вы позволяете себе необычайную… вольность. Мне это не нравится, капитан. — Неужели вы не понимаете, что нам необходимы некоторые изменения? Старая тактика не подходит, а мне дороги мои подчиненные, и вам дорого гвардейское звание нашего полка. Что плохого в усовершенствованиях гашеток, которые я предлагал недавно? — Не все усовершенствования могут сработать на «отлично»! — взвился резко Исаев, хлопнув ладонью по стопке бумаг. — Сколько летчиков погибает при тренировочных взлетах, посадках — а вы хотите… — Я, разумеется, против того, чтобы мы пользовались всем этим, — попытался успокоить его Покрышкин, не двинувшись с места, — не произведя расчетов и не отточив умения. Можно просто попробовать. Очередной удар уже не заставил его даже моргнуть. Александр непроницаемым взглядом смотрел на комполка — тот трясся от обуявшей его злобы, комкая документы и не видя этого. Его маленькие водянистые глаза метали искры, а голос дрожал, готовый сорваться на резкий крик: — Не вам решать, пробовать или нет! Без моего одобрения не смейте проводить ваши «усовершенствования»! И я не забуду этого разговора, капитан. Свободны. Горло будто резко сдавили железными пальцами, стало трудно дышать, но Покрышкин не позволил показать себе и толики слабости. Коротко кивнув, он развернулся и направился к дверям. Если бы только Исаев знал, если бы мог своим мелким, пустым умишком ощутить ту недовольство и досаду от несправедливости, что плескались у Саши в груди, заставляя сердце заходиться в бешеном ритме — уж он-то бы точно испугался. Нельзя называть храбрым или честным того человека, который с подлостью шакала приписывает заслуги и победы своему полку, добытые теми умениями, которые он до этого запрещал. Только такой как Исаев может хвастать перед генералом «лучшими своими летчиками», предложений которых не желает слушать в иное время, если только они не целуют ему одно место. Он почти вывалился в коридор, хлопнув дверью, и чьи-то сильные руки тотчас же привлекли его к себе — объятия Вадима сейчас были как нельзя кстати. — Слышал? — сорвалось с губ Покрышкина тихое и отчего-то немного стыдливое. — В голову не бери, Сашка, — пробасил Фадеев, и его большая ладонь накрыла макушку в каком-то успокаивающем, теплом жесте, осторожно поглаживая, как будто Александр был для него дитем малым. И так вдруг захотелось поддаться ей, этой ладони, этому привычному терпковатому запаху, в котором чудились волжские травы и почему-то хвоя отчего края, что противиться не было и малейшего желания — что плохого в утешении? — Сейчас, — пробормотал Покрышкин. Ещё секундочку, самую маленькую, чтобы не делать тебе неудобств, крылатый витязь, отойду, отпущу… Только погоди. — В голову не бери, говорю. Тихо, командир. Давай пойдем, возьмем с тобой лодочку и поплывем вдоль берега. Из наших все сегодня вернулись, обрадую тебя. — Правда, что ли? — Да. Покрышкин слабо улыбнулся, когда Фадеев заглянул ему в глаза и потрепал по плечам, а затем его руки, чудесные руки, что были способны помочь в любую минуту, исчезли в тех самых бездонных карманах, где он бережно хранил документы, позволявшие ему получать двойной паёк и индивидуальный пошив обмундирования, записную книжку, огрызки карандашей и прочую дребедень, полезную и бесполезную. Они вышли в предвечерние сумерки и долго шагали вперёд — подальше от людей, от всяких неприятных вопросов и внимания. В красноватом закатном небе уже виднелись тускловатые звезды. — Исаев сам виноват, — не выдержал Покрышкин. — Отдает бездумные приказы, полк несет потери, на их место становятся другие и тоже погибают. Что мне делать, Вадим? Фадеев задумался на пару секунд, а потом вздохнул, печально пробормотав: — Мне кажется, что ты просто зря поднимаешь шум. Когда-нибудь дойдет до того, что Исаев накатает на тебя очень «лестную» характеристику и пиши пропало. Пока ты в подчиненных, дергаться не стоит. Вот и весь мой совет. Он поглядел вверх, непривычно задумчивый и грустный весь этот долгий, утомительный день, и улыбки, которые он посылал обычно всему миру, редко теперь трогали его губы. — А разве ты бы не стал поправлять его? — недовольно спросил Александр. — Когда от правильности его решений зависит жизнь товарищей… — Сашка, — Фадеев устало посмотрел на него, — если ты будешь умирать, я за тебя фашистам глотки перегрызу. Но твоё обостренное чувство справедливости может изрядно попортить всё — карьеру, будущее и так далее по списку. Я с тобой. Только безрассудно огонь на себя вызываю в воздухе, а не на земле. — Ты похож на мудрого старика, учащего юнца уму-разуму, Вадим. — Разве я говорю какие-то глупости? Лодку взяли на маленькой пристани безо всяких проблем, потому что их здесь помнили и знали, и Фадеев спустил её аккуратно на воду, стянув с ног сапоги и закатав штанины, как получилось — он запрыгнул следом за Сашей, и посудина опасно покачнулась, чуть не перевернувшись вверх дном. Угасающий небесный купол, медленно проплывал над их головами. Вадим взялся за вёсла и стал грести. Покрышкину он редко это позволял — часто волжскому богатырю хотелось вспомнить юность и работу перевозчиком почты. Сейчас же одно удовольствие доставлял плеск синих волн за кормой их маленького «кораблика», и вид напряженных рук Фадеева, перевитых венами, работящих, таких, на которые хотелось обращать внимание постоянно. Саша и уставился, подперев подбородок ладонью. — Обидно ещё? — спросил Вадим, поглядывая на морские просторы. Берег успел отдалиться так, что от него осталась полоска. — Немного досадно, — ответил Покрышкин, утомленно прикрыв веки. — Плевать я хотел на личные претензии Исаева ко мне. Ребят жаль. — Что верно, то верно. Да ты не волнуйся — посмотри по сторонам. Какая красотища… Сейчас бы по-тихой на рыбалочку, червей накопать, удочки взять. Вот ведь были времена довоенные — нам тогда всё другим казалось. — Может быть, если бы ничего не случилось, я бы с тобой не повстречался, Вадим. Судьба — штука такая, из-за малого нередко жертвует большим. Фадеев выпустил весла — лодка покачивалась, немного убаюкивая. Вода билась о дерево, и Покрышкин опустил руку вниз, будто хотел подразнить нежные теплые волны. — Мне здесь понравилось, — подал голос Вадим. — Не так, как в Куйбышеве, конечно, но зато полно всего интересного. И друзей много, а сердце только тебе так верит, хочешь смейся, а хочешь ругай. Александр вздрогнул и открыл глаза, уставившись на него. — Ну и шутки у тебя, Фадеев. Я сказал бы так, если бы было по-иному. Вадим слегка улыбнулся и пересел на его сторону, устроившись рядом. — Сашка, — только молвил он с какой-то ласковой тоской, осторожно касаясь спины. Покрышкин несколько секунд не двигался с места, чувствуя эту крепкую, мозолистую ладонь, а потом неловко, скорее из желания вернуть это понимание, эту доброту и стремление помочь, успокоить душу, скользнул по чужим волосам рукой, как будто ребёнка погладил. Вадим рядом тихо вздохнул. Понравилось. Саша ещё раз провел, зарылся пальцами, чувствуя, как сердце тяжело ухает в груди — кажется, почти в такт с сердцем Фадеева. Крылатый витязь, так общего любимца называли другие летчики с восторгом и уважением. А Вадим радовался только тогда, когда о нём так говорил Покрышкин. — Ты завтра, — Саша едва слышно сглотнул, — не оторвешься от нашей группы? Фадеев едва покачал головой. Раз сказал — значит, сделает. Александр, успокоенный этим ответом, так и оставил руку в непокорных волосах, и ладонь Вадима с его спины не исчезла. — Стемнело совсем, — произнес он. — Гребём обратно, командир? — Не хочу, — отозвался Покрышкин, устремив взгляд на огоньки Манаса. — Мне и в море хорошо. — А фотография та у тебя? — У меня. — Что думаешь? — усмехнулся Фадеев. — Не пытайся даже со мной такое провернуть — не удержусь, да ещё и тебе достанется. — Лихачество — летчики вместо самолётов на спинах друг у друга ездят! — передразнил Вадим голос Исаева. — Немедленно принять меры! Покрышкин едва слышно усмехнулся и зевнул — как бы ему ни хотелось остаться, а возвращение на берег оставалось обязательным, и он хлопнул Вадима по плечу. Лодка двинулась обратно довольно быстро — значит, на ужин не опоздают. — Иногда ты настолько яркий, — сказал Саша, наблюдая за Фадеевым, — что кажешься ненастоящим. Вроде миража. — Я? — фыркнул Вадим, держась за весла, и поднял на Покрышкина лукавый взгляд. — А что может тебя убедить? Александр задумался, а потом, тихо вздохнув, осторожным жестом попросил друга остановиться. До суши оставалось совсем недалеко. Глаза Фадеева засверкали прежним весельем и он терпеливо ждал, что ему скажут — Саша знал, что он и до берега доплывет сам, если попросят, и любую арию исполнит, да что угодно. Не умел Вадим отказывать. Покрышкин подсел ближе, аккуратно проведя пальцами от могучего плеча вниз, к локтю, словно хотел взять за него и потянуть — к себе или за собой. Смех исчез из взора напротив и Александр застыл так, как будто от малейшего движения зависело всё. Вадим то ли охнул едва слышно, то ли хотел возразить, но отталкивать не спешил. Даже под гимнастеркой можно было ощутить, какой он горячий и напряженный от тяжелой работы за веслами. Что за глупости творили они сейчас… — Сашка, — повторил Фадеев, и этот выдох невольно обжег губы. Неужели так близко? — Эй, там! Чай, хорошо поплавали? Давайте с нами на ужин, быстрее! С берега им махали Андрюшка Труд с Аркадием Фёдоровым, запыхавшиеся и явно долго их разыскивавшие. Вадим улыбнулся во все тридцать два зуба и погреб дальше, а Покрышкин сидел рядом и всю оставшуюся дорогу стыдился поднимать на него взгляд, насупившись и смотря вдаль.