Silence

Летная столовая во все времена была для летчиков вторым домом, местом посиделок, когда выдавалось время, да и вообще казалась самым уютным местом, исключая аэродром с его флажками в руках диспетчеров, что помогали заруливать на стоянку и снимать комбинезоны. Покрышкин, однако, почти не помнил таких эпизодов, когда Вадиму требовалась в этом занятии чья-то помощь — он всегда всё делал сам, и делал даже больше, чем требовалось от него в их тяжелые будни. Всюду они старались ходить вместе, и Фадеев служил невольным прикрытием от товарищей, горевших желанием узнать, чем же всё-таки закончился тот разговор с Исаевым. Но Саше не хотелось говорить. Он поведал об этом только своему крылатому витязю, да и то старался сокращаться до максимума. Поругал за вольность, да и всё. Кто же знал, что случившееся происшествие в столовой станет последней каплей терпения комполка? Когда лодка причалила к берегу, Аркашка Фёдоров хлопнул Вадима по плечу и огляделся: — Идем все вместе. Мы вас с Андреем искали, потому что вдвоем как-то скучно, да и со старшими офицерами особо не поговоришь — мы туда не заглядывали, но нам сказали, что там сейчас кто-то из соседнего полка. Начальство, видать. — Мы и сами собирались, — прогудел Фадеев — несмотря на улыбку, вид его оставался всё ещё малость сонным, взгляд мутноватым, и он явно едва-едва интересовался сказанным. Покрышкин старался не слишком долго сверлить его плечо глазами — в конце концов Вадим мог легко это ощутить. Мыслей об ужине даже не было — Саша устало подумал о том, что лучше бы уж они остались в море на лодке, а Аркаша с Андреем отправились бы по своим делам, поесть или ещё куда-то. Явились, ей богу, как снег на голову. Да и друг, шедший чуть впереди, как всегда обгонявший остальных, почему-то решил немного приврать. О дальнейшем походе в столовую он не сообщал. — Ну вот и потрапезничаем, — Аркадий хлопнул в ладони и вдруг обернулся. — А ты чего, Сашка, такой печальный? Посмотри, какой вечер — прямо благодать. Покрышкин ничего не ответил, пожав плечами. Вадим, шедший рядом, даже не оглянулся — невозможно было понять точно, о чем он думал. Плечи его покачивались в такт ходьбе, он что-то говорил, однако Саша его не слышал сквозь поток своих мыслей. Что тогда случилось на лодке? Может быть, секундное помутнение рассудка? Он всё никак не мог понять, как это вообще могло произойти. И как же им обоим повезет, если Аркаша с Андреем ничего не видели — они были слишком хорошими друзьями, чтобы выяснять это при всех, а не наедине. Пока шли до столовой, в полную силу говорили только их товарищи, пришедшие на берег — Фадеев изредка что-то бормотал, посмеивался, Покрышкин и вовсе держал рот на замке. Холодный солоноватый воздух нравился ему куда больше всяких бесед, однако голод постепенно стал терзать изнутри, и он решил не сматываться незаметно для остальных, да и запахи из распахнутых гостеприимно дверей манили за собой. Аркадий с Андреем протиснулись первыми, а Вадим задержался и повернулся к Александру. — Не волнуйся, Саш, — произнёс он, улыбнувшись. Глаза его, до этого не видные из-за того, что Фадеев шёл впереди, светились лаской. С сердца будто бы свалился тяжелый камень. Внутри они оказались не единственными гостями. Несколько старших офицеров вальяжно расположилось за столом — они дымили папиросками и смеялись. Аркаша сразу же насупил брови и негромко произнес: — Начальники. Да ещё, судя по всему, нетрезвые. Давайте сядем подальше. — Если нас не тронут, то и мы не тронем, — кивнул слегка Фадеев. — Всё равно придется пройти мимо, — заметил Покрышкин. — Они заняли наши столы. Это нельзя так оставить. — Будь мы сошками покрупнее… — с досадой молвил Андрей Труд. — Кто из нас не напивался в нелегкую минуту? Оставим их в покое. Пошли. Вадим двинулся расслабленным шагом вперёд, и всё же Александр чувствовал внутреннее напряжение богатыря — при виде людей, что могли пристать на пьяную-то голову, он мог усмирить их хорошей шуткой, однако это не всегда помогало, а Фадеев предпочитал ввязываться в драки в небе, и отнюдь не с людьми званием выше. Аркадий скользнул мимо сидевших осторожной кошкой, его же примеру последовал Андрюшка Труд, а Саша прятаться не желал. Вовсю веселившиеся нетрезвые летчики обратили на него осоловелые, наглые взгляды, засунув пальцы под ремни гимнастёрок — двое подполковников и майор. — Вы знаете, что это не ваши места, товарищи офицеры? — Покрышкин старался сделать голос подоброжелательнее, дабы закончить дело миром. Троица во главе Вадима, забиравшая тарелки у поваров, была слишком увлечена своим делом, чтобы отговорить его от затеи, и Александр был этим доволен — сейчас даже Фадеев вмешался бы некстати. На пару мгновений почудилось, он стрельнул предупреждающим взглядом в сторону Покрышкина, однако это могло быть и обманом. От пилотов, сидевших за столом, едва не закинув на него ноги в нечищеных сапогах, так и разило спиртом — как тут не поморщиться от отвращения? Неважно было, поминали ли они погибшего товарища или просто решили развлечься — совесть Саши сама шепнула ему на ухо, подсказала, что пора вмешаться. — Что? — сипло переспросил один. — Эти столы стоят отдельно специально для гвардейцев. Это их места. Вы не могли бы пересесть? Напряжение в воздухе повисло сразу же — тишина воцарилась даже со стороны кухонь, словно работники столовой, как в былые времена жители древнего колизея, замерли в ожидании скорого зрелища. Либо драки, либо громкой перепалки. — Сашка, ну где ты там? Окрик Аркадия невольно заставил Покрышкина дернуться едва в сторону, как будто надоедливая муха жужжала где-то рядом. Он лишь перевёл взгляд на Вадима. Тот слегка качнул головой — не смей ввязываться. Майор, темноволосый мужчина с карими, почти угольными глазами и покатыми плечами, прищурился, как будто едва мог рассмотреть Александра, но потом, как будто соглашаясь, небрежно пожал плечами — в его облике, однако, ещё чудилась не только некая враждебность, но теперь ещё и оскорбленность сделанным замечанием. Только он промолчал. Обошлось, подумал Саша. Он вернулся к товарищам, спиной чувствуя взгляды офицеров — стоявшая на столе еда больше не вызывала аппетита, к горлу подкралась давящая тошнота. «Неужели ты испугался? — подумал сам про себя Покрышкин. — Неужели и правда думаешь, что они промолчали лишь из-за того, чтобы потом отправиться к Исаеву и обо всем ему рассказать?» Вадим не отрывал от него обеспокоенного взгляда весь ужин, но Александр решил любой ценой не признаваться в том, что его что-то мучает. С той самой беседы с комполка, нахождение даже на аэродроме, даже во время взлета казалось ему опасным. И ведь ребята кругом были своими, теми, что сидели у него в землянке и впитывали в себя опыт, знания — и всё равно вызывали подозрения. Вдруг кто-нибудь из них покривит душой и… Покрышкин с неестественной силой ткнул вилкой в кусок мяса, да так, что тарелка чуть не соскользнула на пол. Вадим впился в него глазами, отложив в сторону ложку. Офицеры продолжали беседовать — алкоголь помогал им говорить безо всякого стеснения, громко, смеясь и качая головами. Поняли ли они, что Александр и есть тот самый капитан, подрывавший авторитет комполка? Описывал ли Исаев им его внешность, называл ли имя? Впрочем, в большинстве подобных случаев всё раскрывалось само собой. Фадеев пнул его носком сапога под колено так, что сидевшие рядом Аркаша с Андреем этого не заметили, однако Покрышкин даже не зашипел от боли — он изо всех сил напрягал слух, будто впечатывая каждое сказанное слово себе на внутреннюю сторону черепной коробки, выжигал их на кости. Начальство соседнего полка, похоже, опустилось и до того, что напивалось, а потом обсуждало других летчиков. Это же низко, как ты не можешь понять этого, Вадим? Отчего сидишь сейчас с каменным спокойствием на лице, словно ничего не происходит? Ведь ты тоже чувствуешь этот кипучий гнев, поднимающийся в груди, заставляющий кулаки сжиматься, а лицо краснеть. И ты не столкнул свою тарелку со стола только потому, что что-то тебе мешает ту самую свою праведную ярость проявить, но ты не трус. Почему? — Мы — старшие по званию, — говорил один из подполковников майору, курившему рядом. — Мы сидим где нам вздумается. За это замечание следовало бы… — У гвардейцев есть права, и их надо заработать, — не сдержался Покрышкин, поднявшись. Старшие офицеры, переглянувшись, сидели несколько секунд молча, а потом расхохотались в голос. Летчики на соседних местах мгновенно прекратили возобновившуюся было болтовню, кто-то присвистнул и хлопнул в ладоши, но Александр не стал обращать внимания. Пьяный хохот резанул уши. Как будто он говорил что-то смешное! — Мы старшие по званию, товарищ капитан, — голос командира 298-го полка звучал почти что с издевкой, намеренно растягивая слова. — Как же вы себя с нами ведете? — Мне кажется, товарищ подполковник, что я уже всё объяснил. Где-то позади из-за стола вышел, отодвинув с громким скрипом стул, Фадеев. — Это действительно места для нашего гвардейского полка, — подтвердил он спокойно, но глаза исподлобья смотрели недобро. Офицеры не собирались сдавать позиций — завязавшаяся перепалка стала последней каплей, после чего стали двигать столы и бросать друг другу в спины оскорбления, стерпеть которых, разумеется, никто не смог. Другие летчики, всё это время внимательно наблюдавшиеся за развязавшимся конфликтом, готовы были вот-вот идти стенка на стенку, разделившись на две враждующие стороны, а потом Покрышкин краем глаза, не совсем уже разбирая, что и где, увидел, как Вадим со всего маху стукнул кого-то кулаком. Ругательства брызнули вместе с кровью из разбитой губы, но потасовка не прекращалась, перетекая на улицу, в жаркие вечерние сумерки. Не кутерьма, настоящий хаос из машущих руками людей, салютующих, стреляющих в небо для поднятия храбрости особенно ярых драчунов — усмирить в одиночку это бушующее море негодования, подкрепляемое тяжелыми условиями, всеобщим раздражением и утомлением, было невозможно. Промелькнуло снова где-то рядом лицо Фадеева — он уже успел получить ссадину на щеке и скручивал, придавливая к земле, летчика из полка недоброжелателей. — Прекратить! Немедленно прекратить! Начальник гарнизона, полковник Губанов приехал с автоматчиками как раз вовремя — очевидно, ему успели доложить о случившемся. И вот удивительно… Зычный окрик заставил практически всех замереть в одно мгновение, так быстро, что не потребовалось предупреждающих пуль в воздух. Фадеев медленно выпустил из захвата обмякшего беднягу и стер пот со влажного покатого лба, откинув назад непокорную прядь волос. Андрей Труд с Аркашей Фёдоровым подошли ближе к нему, как будто он мог служить надежной защитой, крепостью от готовых вот-вот обрушиться на них проклятий Губанова. Вместо этого же именно на него посыпались возмущенные возгласы — каждый наперебой рассказывал о драке, о причине, перевирал то в сторону одних, то в сторону других, нисколько не стесняясь, из-за чего парочка «клеветников» вторично получила по морде. На этот раз автоматчики патронов жалеть не стали. Выстрелы навели тишину. — Не все сразу, — Губанов осмотрелся кругом. — Какая драка? Кто зачинщик? Покрышкин стоял рядом с Вадимом, опустив голову, однако всё равно чувствовал направленные на него взгляды. Игра была окончена. *** В тесной комнатушке с привинченной к полу кроватью было отвратительно. Покрышкин ходил туда-сюда, будто сурок, и внимательно прислушивался к долетавшим из-за двери звукам, хоть и понимал, что понапрасну убеждает себя в том, что справедливость будет восстановлена в этот же день — иногда ему чудились шаги караульного, звон ключей, и он готов был кинуться уже к двери, дать объяснения кому угодно и сколько угодно раз. Отсидка на гауптвахте была равна очередному всплеску ярости со стороны Исаева, которому точно успели обо всем доложить. Он никогда не думал, что с ним произойдет нечто подобное, такая нелепая история. А ведь всё начиналось с чужих занятых столов — мог ли тогда кто-то подумать, что Аркашке Фёдорову сильно достанется кулаком в висок, что Фадеев выйдет из сражения «отличившимся», что ему влепят строгий выговор за нанесение травмы тому летчику из 298-го полка? Где он был сейчас? Ругал ли себя за то, что не успел замять ссору? Лучше было бы, чтобы не ругал, потому что он, Вадим, едва ли был виноват в разыгравшемся скандале — он был виновен в нём настолько же, насколько были виновны Аркадий и Андрей. То бишь, совершенно ни при чем. Зато он, Александр Покрышкин, которого от Исаева защищала толпа горячо уважавших и любивших его учеников, сейчас сидел на гауптвахте. И поделом… — Ладно, только быстро, — раздался вдруг откуда-то в коридоре голос дежурного, и отвратительно заскрежетал замок. Саша, утомленно прикрывший веки, взглянул на открывшуюся дверь. Фадеев протиснулся в крошечную каморку, и с его появлением стало как будто бы полегче здесь находиться, хотя должно было быть наоборот. У него — ссадины, синяк на скуле, и лицо какое-то удрученное, совсем не веселое, и глаза голубые устало глядели куда-то перед собой. У Покрышкина — усталое безразличие к судьбе, как будто он знал уже, что будет дальше. А дальше… — Ты чего здесь? — спросил Александр. — Знакомый дежурил, вот и пропустили, — Вадим уселся рядом на узкой койке, и пружины опасно скрипнули под весом тела. Ещё провалятся оба, только будет совсем не до смеха. Если честно, ничто в эти минуты томительного ожидания своей судьбы не могло бы насмешить или обрадовать. Это как смертная казнь. Если уж известен приговор, то на помилование надеяться было глупо. — Как Аркаша, Андрей? — Вместе с остальными обсуждают план штурма кабинета начальства, — фыркнул Фадеев. — Я собрал наших, сообщил, что ты сидишь на гауптвахте, что тебе грозит трибунал… — Неужели и до того дошло? — Да. Исаев выведет тебя за штат и снимет с должности комэска. Может быть, уже подал прошение и об исключении тебя из партии. Покрышкин прикрыл веки. Вот как, значит, Николай Васильевич решил избавляться от неугодных. Умно, умно… — Скажи Голубеву и остальным, чтобы не вздумали кренделя там выделывать, — честно попросил он. — Не надо меня вытаскивать отсюда. Отсижу, так и быть, а потом… — Вот именно, — Вадим нахмурил брови, нервно приглаживая бороду. — Ты задумывался уже о том, что будет после твоего возвращения? Ты о том же Аркашке думал, о Голубеве, о Шурике Клубове? Ты им всем нужен. Нам нужен. И я говорил, что глотку за тебя порву. — Отставить рвать глотки, — огрызнулся Покрышкин. — Натворите ещё больше делов, только ситуация ухудшится. Во всем ты хорош, Вадим, а терпения в тебе недостаёт. Фадеев умолк обиженно, скрестив руки на могучей груди и отведя взгляд в сторону. Сквозь небольшое оконце видно было темное небо. Интересно, сколько сейчас времени? Впрочем, разве это было так уж важно для человека, которому предстояло провести под арестом не часы, а дни. Покрышкин при этой мысли почувствовал себя ещё хуже, да и молчание Вадима не несло за собой никакой помощи, поддержки. Он ведь не молчать сюда пришёл. Зачем тогда? — Ну что, герой, досталось тебе? — разорвал угнетающую тишину Александр, слабо засмеявшись, и ткнул легонько пальцем в чужую скулу. Смех получился не к месту, неуверенным, фальшивым и усталым. — Перестань, неприятно, — поморщился Фадеев. Покрышкин с тихим вздохом убрал руку. Он запомнил это прикосновение к шершавой, немного загорелой коже, напитанной теплом и запахами. — Я ожидал всего, — вырвалось у него негромкое, — только не такого. Что им стоило уйти? — Ты не послушал меня. Говорю тебе не ввязываться, а ты идешь вопреки всему. Советам лучших друзей тоже. — Их примеру последовали бы другие, а мы отстаивали свои права. Те столы предназначались для гвардейцев, они стояли всегда отдельно… — Да сдались тебе эти столы! Саша, тебя могут отправить под трибунал, ты что, не понимаешь значения этого слова? Это всё, дальше уже просто некуда! Вместо того, чтобы волноваться, ты пытаешься оправдаться передо мной. Я тоже не терплю, когда происходит подобное, но я бы позволил им сесть хоть на генеральские места, лишь бы моим товарищам не досталось. Тебе-то точно. Ты ходишь по лезвию ножа, и совсем не там, где следовало бы. Покрышкин слабо кивнул. С Фадеевым легче было бы согласиться, чем продолжать ссориться. Александр взглянул на него и пробормотал: — Я приму к сведению. Глаза Вадима застилала тяжелая печаль. Он не поверил, потому что слишком уж хорошо знал характер Саши, но не сказал ни слова. Лишь вдруг скользнул рукой от локтя к чужому плечу, а второй ловко обвил за пояс, словно приглашал обняться — разве что на объятия это слабо походило. От чужого взгляда теперь исходило ласковое тепло, передаваясь в горячие ладони, действовавшие как-то совсем бережно, боявшиеся напугать. Где-то за дверью, может быть, стоял дежурный, клюя носом и ожидая окончания этого странного позднего «свидания», а товарищи, готовясь к скорому отбою, воинственно потрясали снятыми гимнастёрками с нечищеными сапогами, или Исаев вдавливал каждую буковку в документ, сообщавший о том, что он, Александр Покрышкин, более не командир эскадрильи, и заодно будет отправлен под трибунал… Но только действия Вадима сейчас почему-то вызывали приятную волнительную дрожь и перевели сердце на бешеный ритм. — Дурак, чего ты.! Это был последний всплеск сопротивления, робкий, заведомо понимавший, что оно уже сломлено — сломлено этими сильными объятиями, спрашивающим разрешения взглядом, губами, шершавыми, будто крадущимися от уха к уголку рта, и рокочущим басом, почти хищным, словно тигр наступил тяжелой лапой на грудь, обнюхивая добычу. — Всё хорошо будет, Сашка. Всё будет в порядке, ты только мне верь. Покрышкин ткнулся поцелуем куда-то в колючую бороду, шепнув мягкое «верю». Всегда верил, Вадим, чуть ли не с первой встречи верил — таким ты показался тогда необыкновенным. Фадеев обхватил его лицо широкими своими ладонями, заглянул в глаза — были ли где-то ещё на этом свете такие чистые, искренние, любящие глаза? Нет, нигде их таких больше быть не могло. Лишь у Вадима, серо-голубые, смеющиеся и будучи в шаге от смерти. И голос его из тысячи Покрышкин бы узнал — этот голос пел сквозь шипение передатчика «Дубинушку» и «Любимый город». Столько раз пел, что порой накатывало желание в череде тяжелых боев попросить Фадеева петь всегда. А Саша его вместо этого ругал. Только им двоим было известно, что таилось за замечаниями и упреками. Вадим, словно и позабыв, где они находились, плюнув на то, что дежурный в любой момент мог зайти, медленно накрыл Покрышкина собой — это была приятная тяжесть, ласковые руки и горячее дыхание куда-то в макушку. Александр даже в нем услышал тихий рокот и, едва усмехнувшись, провёл ладонями по напряженной широкой спине. Как великолепный сильный зверь, подумалось ему — как-то совсем легко, без прежнего вспыхнувшего волнения.