Silence

Все опасения, будь они их с Вадимом общими или же собственными, принадлежавшими одному только Саше, подтвердились. Вскоре его все-таки освободили и гауптвахта, ставшая такой томительной после встречи с Фадеевым, наконец-то закончилась. Было так тяжело возвращаться обратно в полк — ноги не слушались, так и хотелось повернуть обратно, чтобы в жизни больше не видеть перед собой торжествующего лица Исаева, этого подлеца, человека, хуже и ниже которого Покрышкин попросту не знал. Так и виделось — вот зайдет он к нему в кабинет, а комполка возьмет и потрясет торжествующе перед его лицом бумагой. Мол, спета твоя песенка, Сашенька, и трибунал уже ждет тебя с нетерпением. Каково, интересно, будет им судить того, за кого летчики во главе с Вадимом стояли стеной? Покрышкин слышал о том, что они ломились к начальству, и едва смог успокоить порыв ярости, всколыхнувшийся внутри. Ну зачем? И чего они добились этим? Упоминать об и без того разъяренном Исаеве было бы попросту глупо — он и так упоминал не раз в характеристиках, что Александр завоевал себе авторитет путем товарищеских связей, а не умелого, строгого руководства. Обидно, Николай Васильевич? Хотя, можете и не отвечать на этот вопрос. Вам ведь всегда было завидно — увы, командиры подобного толка, злопамятные и ничтожные, всегда найдутся в истории. А вы когда-нибудь станете таковым. — Капитан! Саша Покрышкин, у меня тут есть кое-что! Леонтий Павленко, начальник строевой части полка, был одним из немногих здесь, кто понимал всю суть творящегося беспредела — одинокая честная душа, заблудившаяся в поисках тех, кто поддержал бы её мнение. Павленко водился не с теми людьми, которые после разгоревшегося скандала приняли сторону Исаева. Невольно и ему временами приходилось притворяться, чтобы сохранить лицо, но Покрышкин был рад видеть его сейчас — пусть даже такого бледного, взволнованного, держащего в руке какие-то листы бумаги. Он сдавил их пальцами до такой степени, что рисковал испортить. — Что на меня? — не стал долго тянуть Александр. Павленко, остановившись и более-менее восстановив дыхание, уставился на него. Можно было подумать, что он бежал, по меньшей мере, километров двадцать без продыху. — С должности комэска сняли тебя, капитан, — Леонтий печально взглянул на него. — Только это ещё что… Ты, говорят, и из партии исключен теперь. — Исаев там что, и до такого дошёл? — На заседании партбюро командир тебе всё припомнил — и конфликты, и ссору с начальством соседнего полка. Нарушение требований устава истребительной авиации, так он выразился. Держи копию документа, я достал. Глаза при прочтении первых же строк обожгло огнём несправедливости и лжи. Исаев не пожалел времени и сил, кляня его на чем свет стоит — Саше захотелось смять этот лист, на котором было больше грязи, чем на самых нечищеных сапогах, но он прочел до конца, чувствуя, как нарастает тяжесть где-то в груди. Отстранен от полётов, выведен за штат, исключен из партии… И за что же? За то, что посмел задеть самолюбие начальника вескими доводами и личными предложениями. За то, что сам Исаев не летал с тех пор, как стал командиром полка, а летчики признавали вожаком самого опытного и самого сильного. Покрышкину захотелось на секунду плюнуть на то, что всё и без того слишком далеко зашло — он едва сдержался от порыва направиться прямо к Исаеву в кабинет, бросить поганый документ к нему на стол и высказать всё. Всё, что накопилось за последнее время. — Ты знаешь, что мне делать, Леонтий? — спросил Саша. Вопрос сам слетел с его губ невольно, почти случайно, или же продиктованный какой-то неизвестной силой. — Никто кроме нас не знает, как ты воевал, — Павленко только развёл руками. — Командир полка своё мнение высказал, начальство особого отдела тоже не возражает, а твои документы на представление звания Героя Советского Союза тоже отозваны. Не думаю, что что-то здесь можно посоветовать. — А если Погребной… — Погребной в госпитале, Саш. Он до сих пор лечится, хотя ему уже лучше. Фадеев на днях здесь как будто призыв к восстанию устраивал, чуть ли знаменем не махал… Мы все были у Исаева, правда. Но это бесполезно. Покрышкин ничего не ответил. Не желая больше видеть сочувствующего взгляда Леонтия, он отправился в свою комнату, стараясь избегать по пути встречи с кем-либо — иначе он бы просто не сдержался. В суматохе случившейся драки он не разобрал, кто есть кто, кто поддерживает Исаева, а кто наоборот — стоял на его стороне. Почти все теперь казались ему будто бы незнакомыми, и даже тот факт, что они бились за его свободу с начальством, не мог исправить положение. Холодный пот, выступивший на лбу, заставил его остановиться, отрезвил затуманенное гневом сознание. Что дальше? Его комната, заставленная макетами самолетов, чертежами, за неимением добротной бумаги, сделанными из чего попало, а кое-где даже из карт Кавказа, уютный свет солнца в окно — всё это вдруг показалось совсем ненужным. На секунду. Покрышкин отогнал слабость. На глаза ему попалась короткая, но очень точная надпись. «Истребитель, не считай противника, а смотри, где он». Главный девиз в его маленькой авиационной академии, как называли эту комнату однополчане. Где-то рядом обязательно сидел Фадеев, подле Андрюша Труд, а там Жора Голубев с Аркадием Фёдоровым… Сейчас здесь было пусто, и даже шаги как будто отдавались слабым эхом. На маленьком столе лежал толстый альбом со схемами и записями. Что угодно, но это не должно было достаться такому стервятнику как Исаев. Покрышкин взял альбом в руки и повертел рассеянно, словно впервые в жизни его перед собой видел. Кому же теперь передать всё это в случае скорого трибунала? Кто будет учить молодых летчиков? Кто спасет от смерти хотя бы их, если не тех, которых загубил комполка своей устаревшей тактикой? — Вот ты где. Александр едва-едва вздрогнул, почувствовав знакомое прикосновение шершавых пальцев — куда-то выше плеч, к шее, точно пытавшихся пощекотать. Вадим. Объявившийся будто бы из неоткуда, судьбой, кажется, назначенный быть тем соколом заместо Саши, что научит неоперившихся птенцов летать. Тот самый, что поднял на уши почти всех, призвал требовать освобождения Покрышкина — вопреки просьбе самого Александра не лезть в эти дела. Никогда он не щадил себя, бросался в огонь и воду, выходя целым и невредимым. — Я же просил… — устало произнес Саша. — Не удержался. Я не мог просто смотреть на то, как ты ходишь по той комнатёнке, взятый не за что. — А мне казалось, обвинения ясны как никогда. — Никто из наших не поверил ни единому слову Исаева. Здесь все знают, что ты за птица. Подумаешь, одного тылового чмура случайно кулаком по сопатке зацепил… — Этот тыловой твой чмур — из соседнего полка офицер, да ещё званием выше. Назвал ты его так потому, что у тебя нет границы, ты не чувствуешь опасности, Вадим. Между тем как один из тех летчиков тебе разбитое лицо не простит. — Да я плевать хотел, — Фадеев рассмеялся, издав тихий рокочущий звук. — Я извинюсь, пожму ему руку и пошучу. Он и не вспомнит. Не со зла же. Покрышкин слабо вздохнул, подставив щеку под поцелуй — Вадим, точно ласковый кошак, потёрся об него бородой, подняв взгляд своих добрых глаз. Спрашивать, зачем он явился, было уже не так важно. Горячие пальцы царапнули спину, как бы намекая, и Саша слабо нахмурился, ощутив легкий толчок. Он ткнулся ногами в койку и повалился на матрас, утянув Фадеева за собой и выпустив альбом. Всё же Вадим обладал чудесной способностью залечивать в один миг душевные волнения и прочие недуги — от одного его прикосновения накатывало ленивое блаженство, а подтянутое спортивное тело напоминало большую грелку. Покрышкин посмотрел вверх, пока Фадеев ещё вошкался слабо, пытаясь добраться губами до шеи — это было для него удовольствием большим, чем что-либо другое. — Я тебе подарок приготовил один, — шепнул Александр, показав легкую усмешку — Вадим чуть дернулся от нежного почесывания за ухом, заинтересованно промычав. — Альбом свой. Будешь вместо меня с летчиками заниматься. — Ну ты в своем уме, а? — Фадеев, опираясь на локти, смерил его недовольным взглядом. — Это же не я придумал. Мне нужно, чтобы ты показал для начала, на своем примере, как всегда и бывало. — Вот и нет. Ты там как раз всё знаешь, всё умеешь — это нетрудно. Мне Павленко передал копию отправленной Исаевым характеристики. Оказывается, он точил на меня тот ещё зуб. Прощай, гвардейский полк, партия, будущая мирная жизнь — здравствуй, пуля в висок. Лучше бы уж от своей руки. Вадим резко схватил его за запястья, слабо встряхнув — на дне его серо-голубых глаз блеснул гнев. — Я сейчас думаю, не получил ли ты нынче тепловой удар? Потому что такая безумная мысль не могла прийти к тебе в голову в нормальном состоянии. Даже не думай сводить счеты с жизнью, Сашка. Это ещё глупее, и чести, вопреки общему мнению, тебе не добавит. — Не хочется погибать просто так, — пожал плечами Покрышкин. — Трибунал, обвинения, бумаги, свидетели — ложь. Лучше уж самому. Угнетение неминуемо затягивало в свой гибельный штопор, и Александр держался в воздухе лишь благодаря Фадееву. Теперь и того не хватало — всё чаще он тянулся рукой к пустой кобуре, надеясь, что пистолет всё-таки не отобран. Увы, его, попавшего в несправедливую опалу, лишили даже возможности застрелиться. Лишь вспоминать родную Сибирь, избушку, мать у икон, шум ветра в верхушках сосен — звук с такой же целительной силой, как и поцелуи Вадима, наполненные желанием защитить и отвести новые беды, поддержать. Если бы у Саши всё-таки имелось оружие, Фадеев бы наверняка принял выстрел на себя, только бы Покрышкин жил. — Я же сказал тебе, что всё устаканится, — пробурчал он. — Надо верить. Мы всей оравой за тебя будем. — Допустим… Но я больше не могу летать с вами. Осталось сидеть на берегу моря и смотреть, как вы возвращаетесь. А альбом всё равно возьми. — Это всё равно что признать тебя мертвым и сдавшимся. Вадим печально улыбнулся, и Покрышкин медленно обвил его шею руками. — Я буду встречаться с вами у волн, — решил он. — Передам всё, что написал за последние дни. Наверное, это спасет многих. Только объясни им. Не дай им сорваться в тот же штопор, что и мне. Фадеев смотрел на него так, будто не мог поверить в то, что Саша себя уже похоронил. Хотя… Нельзя было сказать, что он похоронил. Это скорее было каким-то смирением, и где-то в душе верой в скорую справедливость, которая распутает весь этот клубок несчастий, и обман Исаева будет разоблачен, и всё вернется обратно — должность, товарищи, доброе имя… Вадим будет для Покрышкина единственным героем. Вот таким — молодым, в расцвете сил богатырем, красавцем, храбрецом. Он будто бы и здесь, а будто бы и где-то далеко, не с тобой. Человек из легенды… — Ты, Сашка, мне, что ли, не веришь? — шептал Фадеев, шаря губами по его щеке. Всегда ли он был таким до одури ласковым и внимательным, с живым взглядом и сквозившей в прикосновениях любовью? — Я же за тебя на кого хочешь… — Нет, — пробормотал Покрышкин, сжав его волосы покрепче. — Это не выход. Лучше уж я сам буду, а ты… ты подле меня будь, витязь. Я без тебя не справлюсь. Забыл, что говорил мне? Мы с тобой воспитаны среди волков и зверей. Одичалые. Мне нравится, как ты это сказал. Всегда ты был таким прозорливым, во всем. Чудесным. — Я просто по-другому выразиться не смог. Даже небо — такой пустяк на самом деле… Фадеев прикрыл глаза, с негромким мурчанием потянувшись к игравшим с его вихорком пальцам, и Саша, не сдержавшись, сдавил его как мог в объятиях. После этого ни плакать, ни унывать больше не хотелось. Человек из легенды взял его за руку и медленно, осторожно повёл к свету, не давая заглянуть в преисподнюю.