Башня теней

      Темнота подавляла. Она, кажется, заняла собой весь мир, просочилась в каждую дверь, заползла в каждый угол. Окутала сознание бедной девушки и цепкими лапами тянула ее в глубину кромешного ужаса. Гермиона всегда боялась темноты, потому что в ней кроется неизвестность, из которой выходят они.       Она бежала по лабиринту, а Тени, дети тьмы, настигали ее на каждом повороте. Они хватали ее за руки и за ноги, тянули за собой во мрак. Цепляясь руками за камни, она сдирала кожу с ладоней, вырывалась, кричала, пыталась сопротивляться. Но ее попытки были бурей в стакане воды. Тени были сильнее. Они хотели уничтожить ее, затащить в свое царство, где ни один луч света не живет дольше мгновения. Гермиона мешала им, стояла на пути к желанному. Она уже довольно давно не позволяла заполучить полностью одну душу. Тени терпели, выжидали, таились в темноте, что породила их. Но их терпению пришел конец. Наглая девчонка портила своим существованием все. Терзая ее сознание, они непрестанно шептали:       — Отпусти его.       — Хватит держать.       — Захлебнись своей грязной кровью!       — Утони в ней!       И она тонула. Захлебывалась липкой и тягучей жидкостью, медленно идя ко дну. Жидкость попадала в рот и нос, проникала в легкие, оставляя отвратительный вкус железа на языке. Обволакивая тело девушки, как паук, вьющий кокон вокруг своей жертвы, жидкость продолжала тянуть ее на дно. Казалось, эта медленная, страшная пытка никогда не кончится и дна не будет. Руки и ноги не слушались.       Опускаясь глубже и глубже, девушка чувствовала, как кровь вокруг нее густеет, как больше нет сил сопротивляться смертельному ужасу, сковавшему тело. Мысли путались, и, кажется, превращались в ту самую жидкость, в которой она тонула.       Значит, все? Конец?       Гермиона умирала, захлебываясь собственной кровью, которой вдруг стало настолько много, что она смогла погрузиться в нее. Идя камнем ко дну, она продолжала слышать шёпот Теней с нарастающей силой:       — Отпусти его!       — Грязнокровка!       — Умри!       Смерть уже казалась ей чем-то спасительно-прекрасным, потому что больше не было сил терпеть жгучую боль в груди от горячей, как раскаленный металл, крови. И она умирала, плавно опускаясь на дно, открывая глаза, позволяя крови больно защипать их.       Тьма.       Абсолютная.       Как некий предел совершенства. Темнее просто быть не может. Гермиона стала частью этой тьмы, частью этой бесконечной темной вселенной.       — Грейнджер!       Что? Кто зовет ее?       — Грейнджер! Ты слышишь?       Что за голос, мешающий ей погружаться в этот липкий мрак из собственной крови? Вроде это голос какого-то противного мальчишки. Кажется, она знала его. Он часто издевался над ней и обижал. И она отмахнулась от мыслей о нем. Ей было спокойно и так умиротворенно. Тьма не обижала ее, она заворачивала ее в свою смертельную пелену, утаскивая дальше и дальше. Легкие перестало жечь, и по телу прошла волна эйфории, которая бывает только в последний миг жизни.       — Проснись, твою ж мать! Гермиона!       Ей показалось странным это обращение. Хозяин этого голоса никогда не называл ее по имени. Это было так неправильно, странно и одновременно…       Спасительно.       Оцепенение как рукой сняло. Желание жить нахлынуло на нее с такой свирепой силой, что она начала пытаться двигаться и бороться. Она вдруг почувствовала, как чьи-то сильные руки тянут ее наверх. Еще чуть-чуть… и она открыла глаза.       Она проснулась, резко сев в кровати, и увидела напуганные глаза Малфоя, который продолжал трясти ее за плечи.       Горло сдавило и девушка, отвернувшись от него, начала кашлять. Согнувшись пополам, ее вырвало кровью, которая уже забрызгала ее белые простыни. Дышать стало легче, но не намного. Металлически-соленый аромат крови витал в воздухе       Малфой в ужасе наблюдал, как алые пятна расползаются по чистой ткани. Он продолжал держать ее, не зная, что делать. Может, это какая-то дебильная маггловская болезнь?       — Грейнджер, что с тобой? — в его голосе звучала паника. — Гермиона…?       Вместо ответа только новая порция крови, заливающая побуревшие простыни.       — Как тебе помочь? — Драко вдруг стало по-настоящему страшно.       Ее дрожащая рука нащупала его пальцы и сжала. Он тут же стиснул ее ладошку, передавая поддержку.       Малфой не помнил, сколько времени продолжался этот ужас, но любые попытки остановить кровь не помогали. Если она запрокидывала голову, начинала захлебываться. Видимых повреждений не было, да и внутренних тоже. Просто… откуда?       Наконец, Гермиона затихла. Уткнувшись лицом в мокрые бордовые подушки, она лежала, тяжело дыша. Малфой смотрел на ее маленькое тело среди растерзанной кровати. Откуда столько крови? Боясь причинить ей боль, он аккуратно отодвинул липкие волосы с лица девушки, глядя в остекленевшие глаза.       — Душ, — единственное слово, которое она смогла выдавить из себя сиплым голосом.       Не думая ни секунды, Малфой сгреб ее в охапку и пошел к двери, оставляя кровавую дорожку от кровати до ванной. Он осторожно усадил Гермиону в ванну и, пока возился с душем, ненароком взглянул на себя в зеркало.       Он выглядел немногим лучше, чем она. Кровь была везде. На светлой коже, на волосах, на рубашке. Даже на губах. Он прошелся языком по нижней губе и почувствовал знакомый вкус. Это была ее кровь, но на вкус она не отличалась от его. И это было так странно и дико.       Он присел около ванны и стал отмывать с ее лица и волос красные пятна. Вода, стекающая под сидящую девушку, тут же окрасилась в алый цвет.       Смывая брызги с тела гриффиндорки, Малфой ощущал, как она дрожит. Она до смерти напугала его. Сначала, когда лежала, как мертвая, на кровати. Сначала ему показалось, что она просто крепко спит, но спящие люди дышат, а она не дышала, и пульса не было. Тогда он начал трясти ее и звать. Проснувшись, она напугала его еще больше.       Дрожь от ее тела передалась ему, а ноги замерзли стоять на холодном кафеле, да еще и мерзкий запах крови был повсюду.       Душащий. Влажный.       Подвинув ослабевшее тело девушки, он залез в ванну и тут же ощутил приятное тепло, скользнувшее по телу. Вода согревала, успокаивала. Малфой подтянул Гермиону к себе и уложил на грудь, обняв одной рукой.       Постепенно вода посветлела, исчез жуткий алый оттенок, а Грейнджер перестала дрожать. Малфой тоже немного успокоился. Хотя сложно было назвать спокойствием его состояние. Он не хотел смотреть в сторону полуоткрытой двери, ведущей в комнату. Там до сих пор было это страшное месиво из крови и простыней. Ночной кошмар, ставший реальностью.       Он гладил ее мокрые волосы, наблюдал, как капли воды устраивают гонку на ее красивом лице. Мокрые ресницы слиплись, но это чертовски шло ей. Даже сейчас, еле живая, она была прекрасна.       Малфой старался не опускать взгляд на ее мокрое тело, которое было облеплено пижамой, похожей на вторую кожу. В другой ситуации он не упустил бы шанса провести по бедру рукой, сжать ягодицу.       Но не сейчас. Сейчас он не испытывал дикого желания обладать ее телом. Сейчас была нужна она.       Живая. И это было главное.       — Мне снились Тени, — ее тихий голос заставил Малфоя напрячься и почувствовать холодок, пробежавший по спине.       — Что? — против воли, его голос дрогнул.       — Они хотели, чтобы я умерла. Чтобы отпустила тебя, — она оперлась руками на его грудь, и приподнялась, глядя в серые глаза.       — Ты не дышала, — он убрал с ее лица мокрую прядь, встречая шоколадный взгляд, в глубине которого плескался затаившийся страх.       — Ты звал меня?       — Да.       Она закусила губу, вспомнив, что он назвал ее по имени. Ее взгляд был таким всепонимающим, что Малфою показалось, что она слышала. И только присмотревшись повнимательнее, понял — нет, не показалось. Слышала. Из-за этого взгляда ему стало как-то не по себе, как будто бы он был голым под тысячами глаз.       — Я тонула в крови, Малфой.       — Как сейчас? — он напряженно смотрел на нее.       — Хуже. Кровь была везде, я захлебывалась и тонула. Это была моя кровь, понимаешь?       Он снова ощутил дрожь в ее теле. Она была так напугана, так беззащитна. Почему она так страдает? Ему было невыносимо смотреть на ее мучения.       Мучения из-за него.       Всему виной был он.       «Ты не мог подохнуть, как все нормальные люди?» — учтиво спросил внутренний голос. — «Она бы сейчас не страдала, если бы твоя гнилая душонка не решила пожить еще немного». Осознание факта, что дорогой человек страдает из-за него, ножом вошло под ребра. Даже не смутила формулировка «дорогой человек». Плевать, как это звучит. Потому что это — правда. Оглушающая, но, тем не менее…       Плевать на все. Кроме нее.       Он был болен. И уже давно.       Абсолютно неизлечим.       А причина его недуга сейчас расположилась на его груди. Какой он идиот, что не понял этого, когда еще был жив. Сколько времени он потерял. И сейчас бы не стал подвергать ее жизнь опасности.       — Они хотят добраться до меня. Они так и не получили полностью то, что хотели. Я не там и не тут. А мешаешь им ты.       Он запрокинул голову и закрыл лицо мокрыми руками, смывая последние остатки крови.       Мерлин, помоги!       — И что же нам делать? — Она убрала его руки и вопросительно смотрела в глаза цвета штормового моря.       — Нам — ничего. Я сам должен разобраться с этим. Нужно разорвать нашу связь.       Он хотел встать и начал отодвигать девушку от себя, но она остановила:       — Что? Почему? Что ты такое говоришь! Это наша проблема.       Непонимание поселилось в ее разуме, и она всем видом старалась показать ему, что она готова бороться. Но Малфой уже отодвинул ее от себя и вылез из ванной.       — Потому что это изначально было моей проблемой. Ты не должна страдать из-за меня.       Как благородно.       Точно, больной.       Болен девушкой, которая уже успела подняться на ноги и демонстрировала свое идеальное тело, облепленное влажной тканью.       Проклятье! Хватит!       Не сейчас.       — Нет, Малфой, я хочу помочь…знаешь, я…       — Знаю, Грейнджер! Тебе безумно хочется спасти такого мудака, как я. Но меня не спасти! — он вдруг сорвался на крик. — Ты должна спасти себя, а не меня. Поняла?       — Ты забываешь, что я не со Слизерина. И я не побегу, поджав хвост. Я буду бороться до конца.       — А ты забываешь, что мы с тобой не друзья, чтобы бросаться на помощь друг друга.       Молодец. Хлестко, словно пощечина.       Ну и нахрена ты это сказал?       Обида отразилась на бледном лице гриффиндорки, а она часто заморгала. Кажется, он увидел навернувшиеся слезы.       — Но, Малфой, мы должны держаться вместе, — у нее дрожал голос.       Вот оно. Он увидел решение.       Это жестоко. Очень жестоко. И выхода нет.       Но ты должен. Чтобы защитить ее. Чтобы она жила.       — Нам? Нет никаких «нам», Грейнджер! — он старался сделать голос безразличным и холодным. — Неужели ты успела надумать себе какой-то бред? Ты и в самом деле думаешь, что мне есть дело до тебя? Думаешь, я проводил с тобой время и занимался сексом, потому что мне не все равно?       Он зло усмехнулся, стараясь скрыть дрожь в голосе и не замечать, как по ее щекам текут слезы. Он знал, что ранил ее в самое сердце, что растоптал то доверие, что вспыхнуло в ее глазах, когда отдала ему себя — целиком и без остатка. Но, черт побери его, если в его словах есть хотя бы капля правды. Это всего лишь защита. Пусть она не понимает этого, но потом, когда кошмары прекратятся и Тени оставят ее в покое… возможно, она простит.       Какая игра, Малфой. Ты превзошел себя.       Давай. Добей ее, выплюни весь свой яд, который ты так старательно цедишь сейчас, чтобы разбить ее вдребезги, словно хрустальную вазу.       — Серьезно, Грейнджер? Ты, правда, думала, что мне не плевать? — очень убедительно и напоследок: — Мне просто было скучно, грязнокровка.       Его слова звучали чертовски фальшиво, и при других обстоятельствах Гермиона непременно поняла бы это. Но не сейчас. Сейчас она чувствовала, как его слова, словно сверла, входят в сознание, закручивая горький комок в горле. Старые раны вскрылись и закровоточили. А при слове «грязнокровка» шрам, оставленный Беллатрисой, заболел.       Но не так сильно, как болело где-то в груди. Эта боль с хрустом ломала ребра и заставила ее присесть на край ванны. Ее крылья, которые она ощущала не так давно, были жестоко сломаны, казалось, они тоже были там, на этой постели, залитой ее кровью. Окрашенные алым…       Почему так больно? Давиться кровью на кровати показалось в разы приятнее. Ей захотелось сейчас утонуть, как во сне. Погрузиться в этот спасительный мрак, лишь бы забыть брошенные камнями слова. Не чувствовать ничего, кроме поглощающей темноты, убаюкивающей, забирающей себе все, включая ее душу.       Малфой видел отражающуюся в шоколаде ее глаз муку, и чувствовал себя ужасно мерзко. Но так было нужно. Он думал, что понял, как разбить эту связь. Нужно оборвать контакты с ней, растоптать ее чувства. И тогда она отпустит его и будет спасена. Тени не смогут добраться до нее, если не будет гребаной связи. Она должна его возненавидеть.       Чертов благодетель.       Когда это тебя стал волновать не только ты сам? Что за непрошеная благотворительность?       — Какая же ты сволочь, — сквозь слезы проговорила она.       Да, умничка, Грейнджер. Ты все правильно делаешь. Еще немного…       — Я всегда таким был, не знала? — он пожал плечами, мол, что тут скрывать?       — Знала, просто надеялась, что ты лучше, — она подняла на него свои грустные глаза, полные слез.       — Да брось, неужели ты такая наивная дурочка?       — Значит, все, что было, это…       Она не знала какое слово подобрать. Ложь. Обман. Игра.       — Вот видишь, сама догадалась, — он отвратительно скривился, приближаясь к ней. Пусть знает, какой он. Пусть ненавидит.       — Ненавижу, — почти беззвучно, одними губами.       — Ты что-то сказала? Я плохо слышу твой мышиный писк, — он подошел к ней близко и старался не показывать, насколько ему не все равно на самом деле. Не показывать, как ему больно видеть ее мучения. Ему и так было очень трудно играть эту роль. Хотелось упасть перед ней на колени и просить прощения за этот дурацкий спектакль. Скрыть в своих руках, защитить ее от этого… Но он не мог.       — Ненавижу тебя! — искры из глаз.       — Правда? А если так? — он провел рукой по ее лицу, взял за подбородок. Свободную руку опустил на талию.       Она стала уворачиваться, толкала его в грудь, сквозь слезы отчаянно бормоча какие-то слова ему. То, что нужно. Он добился чего хотел.       Почти.       Осталось последнее. И он пошел на самые гнусные меры даже по его понятиям.       Нагло притягивая ее сопротивляющееся тело к себе, он произнес:       — Да хватит, Грейнджер, прекрати сопротивляться. Ты же хочешь раздвинуть свои ноги передо мной, хочешь, чтобы сам Драко Малфой взял тебя прямо здесь, чтобы ты стонала и извивалась подо мной, как шлюха, которая…       Он не договорил.       Его оглушила звонкая пощечина.       А она всегда неплохо била. Он это еще на третьем курсе понял.       — Какие мы строптивые. Хочешь, чтобы я взял тебя силой?       Он удивлялся сам себе, откуда в нем столько желчи, которая лилась на нее, втаптывая в грязь чувства девушки.       Прости меня…       По правде говоря, и его чувства тоже.       И вот оно. Наконец.       — Пошел вон! Ненавижу! Чтобы я никогда не видела тебя! Убирайся!       Малфой почувствовал, как миллионы нитей одна за другой обрываются, и он медленно стал погружаться во мрак.       Он исчез из комнаты и оставил Гермиону одну, которая еще несколько часов сидела, поджав ноги под себя и содрогаясь от рыданий.

***

      Драко уныло брел по лабиринту. Внутри мерзко ныло. Перед глазами до сих пор была она. Плачущая в ванной. Он разбил и растоптал все ее чувства. А вместе с нею — и себя самого. Кажется, от него осталась только оболочка, а все остальное превратилось в крошево из костей, пронзающих его тело, разрывая сердце и душу.       Так жестоко и больно. Но так было нужно.       Он хотел защитить ее от Теней, чтобы они не мучили ее. Чтобы, вместо кошмаров, ей снилось что-то хорошее, чтобы, вместо помощи ему, она проводила время с друзьями, училась и жила своей жизнью.       Жизнью без него…       Чтобы навсегда забыла…       Как будто и не было ничего.       А последним воспоминанием о нем осталась бы одинокая могила в Малфой-Мэноре.       Чтобы она отпустила.       Но, черт возьми, он не может забыть. Не может отпустить видение разбитой девушки, которую он любил. Ради которой был бы рад провести вечность в лабиринте, только бы она была счастлива. Даже если она его ненавидит.       По его меркам прошло уже несколько дней, но ни одной двери в лабиринте он так и не нашел. Не слышал, как она зовет, не ощущал ее.       Он был рад этому, но эта радость была какой-то неестественной, фальшивой, дикой. Каждый раз, заворачивая за угол, где-то глубоко внутри он надеялся наткнуться на дверь. Но дверей не было. Были лишь бесконечные стены лабиринта, в котором теперь навсегда была заключена его душа.       Он проиграл. Тени получили свое, он больше не мог попасть в подлунный мир. Его клетка захлопнулась на замок. А ключ от замка был теперь недосягаем.       Драко сам потерял свой ключ, когда разбил сердце Гермионы.       Он рассчитал все идеально, как ему показалось.       Почти.       В его теореме была лишь одна погрешность, которую он попросту не заметил.       Погрешность была простой, как и любая истина.       Он думал, что держась на расстоянии, он спасет ее.       Это и стало той самой ошибкой в его расчетах.       Ведь Малфой тогда еще не знал, что ни одно расстояние не способно победить самое сильное чувство на свете.       Чувство, которое было сильнее Теней и их древней магии.       Чувство, которое было сильнее самой смерти.       Этим чувством была любовь.       Вот так просто.       Самая обычная любовь, которая хоть и пострадала, но продолжала связывать их последней, непорванной нитью.