Я возьму тебя с собой в небеса

* * * — Зачем ты сбежал? — … — Нет, не пудри мне мозги! Просто ответь: зачем? Какого хрена, Северус? — … — Опять «Заткнись, Поттер!», да? Я только тем и занимаюсь, что затыкаюсь. Я скоро вообще превращусь в рыбу: буду молча лежать на берегу, бессмысленно открывая рот, пока не сдохну. — … — Говоришь, живучий? Я-то живучий. А вот ты? Что ты там делаешь в своей жопе мира с гребаной магической неустойчивостью? С ядом этим в крови? В твоей гребаной черной крови, Северус… — … — Ах, не нравится мой словарный запас? Вернись и вымой мне рот с мылом! Я даже мыло куплю с каким-нибудь особо мерзким вкусом. Или запахом. — … — Как всегда, остроумен. Но лучше уж так, чем совсем без тебя. Тряпка, да? Дурацкая тряпка. Чем занимаюсь? Учусь. Ты же велел. Вот. И без этого, похоже, давно бы уже съел сам себя. — … — Нет уж! Никакой это не комплекс! Я и вправду сам во всем виноват. Навязал тебе этот брак. Тебя унижало, да? Быть мужем мальчишки. Не какой-нибудь умницы и красавицы вроде моей мамы. Мужика. Мальчишки. Ненавистного Поттера. Я… кажется, понимаю. И все знали. И газеты эти мерзкие. И Рита. А ты… гордый. — … — Ничего не осталось, кроме гордости? А… я? Нет! Не говори! Пока ты молчишь, у меня еще есть надежда. Крошечная. — … — Глупое чувство? Да я же «идиот Поттер», как ты мог забыть? Слушай, вернись, а? Два месяца уже. Хватит. Мне без тебя… — … — Ну да. Ты вечно все решаешь сам. Я помню. И помню, что обещал. И… Ладно. Можешь молчать и дальше. Ты всегда умел выразительно молчать. Неважно. Я вовсе по тебе не скучаю. И не скучал. И не буду. И не мечтай. — … — Да, с мечтами это не к тебе. Северус. Нет, ничего. Просто: Северус. Имя красивое. Мне нравится. Северус. Северус. Северус… * * * Если бы раньше кто-то рассказал мне о человеке, сидящем в пустом доме и беседующем с другим человеком, которого здесь нет и, возможно, никогда уже не будет, я бы просто покрутил пальцем у виска и посоветовал тому типу срочно обратиться в Мунго. Ибо от здоровой головы никто не станет беседовать с пустотой. Во всяком случае, я очень искренне в это верил — некоторое время назад. До того, как ушел Северус. До того, как дом, к которому я уже стал понемногу привыкать, вдруг снова стал слишком пустым для меня. И слишком тихим. Нет, разумеется, он по-прежнему скрипел, шуршал, постукивал и вздыхал, хотя все докси, боггарты, мыши, жуки-древоточцы и прочая нечисть давно были искоренены стараниями Северуса. Старые здания не умеют вовсе не издавать звуков — так уж они устроены. Но все равно в нашем доме стало чересчур тихо. Даже Кричер присмирел и больше не ворчал себе под нос, передвигаясь по особняку почти бесшумно, точно серое облачко пыли. Днем это вроде бы и не напрягало. Я исхитрился по самое горло загрузить себя занятиями: читал, варил зелья (да-да!), мотался в Хогвартс, чтобы разобрать смущавшие меня моменты программы седьмого курса с директором МакГонагалл или профессором Флитвиком. Возвращался с дополнительных занятий поздно. Как я считал, после такого можно только упасть кверху пузом и отрубиться до следующего дня. (И не видеть никаких снов.) Как бы не так! Снов и не было. Но не было и сна. Тишина давила всей своей необъятной тушей, и я чувствовал себя крошечной глупой и совершенно одинокой креветкой в необъятном чреве гигантского кита. Зябкое предутреннее забытье не приносило ни радости, ни отдыха. Кажется, мне даже снились сны, сильно похожие на кошмары. Кажется, я звал во сне кого-то. Кажется, никто не отзывался в ответ. Я сдал экзамены досрочно — еще в феврале. Говорят, это было беспрецедентно. Видимо, сильно достал всех вокруг, раз уж они собрали комиссию и потратили на меня несколько дней своих драгоценных жизней. Ну… Ничего. Это было весело. Во всяком случае, куда веселее нынешнего празднования Рождества в Норе, во время которого друзья смотрели на меня как на тяжело больного и старались мучительно-аккуратно обходить тему моего брака. Оценки… Оценками Снейп был бы доволен. Разве что Зелья я так и не довел до «Превосходно». Зато и «Выше ожидаемого» оказалось приятным сюрпризом. Все-таки преподавание в частном порядке давалось профессору куда лучше. Или это я стал по-другому смотреть на предмет. И на учителя. Так вот, об учителе… Я продержался почти пять месяцев. Но до полугода не дотянул. Сказал себе: «Хватит, Поттер, валять дурака. Ты честно заслужил право на…» На что? Вряд ли имело смысл вспоминать о семейном счастье после того, как Северус исчез из моей жизни. На секс? Мне… Может быть, это прозвучит совсем уж ненормально и стыдно, напрочь не по-мужски, но мне не хотелось секса. Я будто выгорел изнутри. Или вымерз. Сначала думалось, что дело в неправильной циркуляции проклятой магии. Но целитель из Мунго (да-да, тот самый мистер Строу, который однажды разъяснял мне особенности функционирования организмов супругов в ситуации магического брака), проведя полное обследование, заявил, что все в порядке. Никаким магическим истощением и не пахнет. Словно все… нормально. Как прежде. Когда я, доведенный его спокойными рассуждениями до точки кипения, все-таки поинтересовался у колдомедика Строу, какого хрена мой организм не желает функционировать нормально, он, пожав плечами, ответил: — Стресс, — и сунул мне в руки склянку — якобы для успокоения нервов. Склянку я разнес к мордредовой бабушке в мелкую пыль, а зелье — в омерзительную грязь, едва добравшись до дома — прямо в гостиной. (Кричер потом, долго ворча, убирал с обоев некрасивые брызги.) С нервами у меня все было в порядке. А вот с либидо – нет. Я попытался разобраться с проблемой самостоятельно. То есть собственноручно. Лежал на нашем супружеском ложе, подсунув под голову подушку Северуса, на которой так и не решился поменять наволочку — мне казалось, что она до сих пор хранит запах его волос. Лежал и представлял самые горячие сценки из нашего общего прошлого: секс, секс, секс… много секса… нежность, захлестывающая с головой… уходящий Северус. Закрывающаяся за ним дверь. («Я не знаю, когда вернусь».) Я. Ничего. Не хочу. («Опять врешь, Поттер?») Этот голос, который все время звучит в моей голове… Вру, безбожно вру, Северус. С кем я еще могу разговаривать, кроме тебя? Кого еще могу хотеть так отчаянно, почти до боли — и так безнадежно? Секс? Всего лишь еще одно слово. Пустой набор пустых, ни черта не значащих звуков. Мне не нужен секс. Даже самый горячий и страстный. Мне нужен ты. Твоя узкая спина, прогибающаяся под моими ладонями плавным, почти кошачьим движением. Твоя шея, увитая белыми шрамами, которых ты так мучительно стесняешься, а я так безумно люблю целовать. Тонкие сухие губы, приоткрывающиеся, чтобы издать низкий стон, почти вой, когда до пика остается всего ничего. Тень от ресниц на бледных щеках. Хищные крылья носа. Пальцы… длинные сильные пальцы, точно знающие, что там — во мне — стоит приласкать и куда нажать, отправляя меня в небеса. Весь ты: горячий, ледяной, язвительный, страстный. Даже отстраненно-вежливый в минуты обиды. Пусть. Хоть какой. Роман с собственной рукой не выходит — полное равнодушие. Остается только бесконечный разговор с пустым камином. На самом деле я ведь не псих — просто разговариваю с тем, кого нет рядом. Однажды за этим идиотским занятием меня застает Гермиона. Входит тихо в дверь, которую я привычно позабыл закрыть, вернувшись с прогулки. (Да-да, я изредка все-таки выбираюсь на прогулки. Так что все в полном порядке. И нервы. Абсолютно точно. Наверное.) Долго наблюдает, замерев на пороге гостиной. (Интересно знать, где в этот момент прохлаждается мерзавец Кричер и почему молчит вечно всем на свете недовольная леди Вальбурга?) Потом, когда я, замолкая, вслушиваюсь в твои реплики, которые звучат почему-то исключительно в моей голове, боевая подруга не выдерживает: — Гарри, так продолжаться не может. Хватит. Я вскакиваю, успешно (как мне кажется) делая вид, что рад гостье. — Ты пришла! А я полагал, Рон тебя не отпустит без сопровождения в логово безумного Поттера. — Рон, что бы ты ни думал, не сторож мне, как и я ему. Мы просто вместе. Послушно киваю. «Просто вместе». Я бы отдал… что угодно за такое вот «просто». Но это мои личные проблемы. — Будешь чай? Кофе? — Гарри, не заговаривай мне зубы. Гермиона напускает на себя суровость, и я, не сдержавшись, хихикаю. Она смешная. А я дурак. Сижу, скрестив по-турецки ноги, возле камина и смотрю на нее снизу вверх взглядом самого преданного в мире джина. — Что ты! Я даже не умею! — Гарри, тебе нужно найти Северуса. «Северус» — это с моей легкой руки. У меня уже давно не получается называть тебя как-то иначе. Такая вот заразная зараза. — Не могу. Я обещал. — Он заставил тебя дать Непреложный? — кажется, я напугал бедную Гермиону. Поспешно мотаю головой. Нет, не заставлял. Никаких клятв. — Тогда почему? — Я… обещал. — Гарри, ты просто сдохнешь в этом своем саркофаге, пока твой драгоценный супруг надумает вернуться. Я порой зову тебя супругом, но почему-то из ее уст мне это слышать неприятно. — Не называй его супругом! — А как? — Не знаю! Северус. Муж. Ты же, когда вы с Роном поженитесь, не станешь именовать его этим гадским словом? Она садится рядом со мной, осторожно обнимает за плечи, а мне ужасно хочется скинуть ласковые руки только потому, что они не те. Не твои. Держусь. — Хорошо. Не буду. Почему-то мне кажется, что точно так же Гермиона разговаривала бы с умирающей собакой, нежно гладя ее между ушами. Меня она, правда, не гладит, но ощущения совершенно такие же. — Гарри, найди его. Чтобы не спорить, спрашиваю: — Как я могу что-то узнать о нем? Не думаю, чтобы у Северуса было много друзей, хранящих бумажки с его тайным адресом. — Но… — Зря я ее спросил. Кажется, подруга много размышляла на этот счет. — Он ведь наблюдался у врача. Есть шанс, что доктор в курсе, куда исчез твой… муж и почему. Мой… муж. Я обхватываю голову руками и так сижу, погрузившись в молчаливый диалог с самим собой. Или с тобой? (Но об этом мы не будем сообщать Гермионе, иначе она расстроится.) Потом говорю: — Северусу это не понравится. Он просил не искать. — А не сходить с ума от неизвестности он тебя не просил? — Гермиона находится в стадии закипания. Как чайник. — Я абсолютно здоров. И нервы у меня в полном порядке. — Подумав, добавляю: — И мозги. — А сердце? Мы препираемся еще с полчаса, а потом она уходит, почему-то яростно хлопнув дверью. Похоже, убедить подругу мне не удалось. А себя? Себя убедить значительно труднее, чем Гермиону. На третий день бесконечного диалога с пустотой и метаний между отчаянием и совестью мне уже хочется только одного: тишины. И покоя. И… определенности. А в голове звучит твой, такой родной, голос. Словно ты тоже сдался. Словно и у тебя есть свои демоны: «Обещания – не клятва. Не обет, Поттер. Так, сотрясания воздуха. Можно нарушить – и тебе ничего за это не будет». Ничего не будет? А как же обманутое доверие? Но я уже согласен стать обманщиком, предателем, клятвопреступником, только бы убедиться, что с тобой все в порядке. Просто посмотреть одним глазком — издалека, из-за ближайшего сугроба. Я согласен сам стать сугробом — и не попадаться тебе на глаза. Аппарирую в Мунго. Найти целителя, лечившего такую одиозную личность, как бывший профессор Снейп, а ныне мистер Поттер-Снейп — легче легкого. Пара-тройка печальных вздохов возле дежурной медиковедьмочки, сдержанная жалоба на супруга, скрывающего от бедного меня свое плохое самочувствие, и… — Здравствуйте, целитель Сметвик! Не скажу, чтобы он мне обрадовался. Вообще-то – совсем наоборот. Было очень похоже, будто почтенный колдомедик с удовольствием бы аппарировал из собственного кабинета на край земли — или даже за край, лишь бы не разговаривать со мной. Жаль только, в Мунго, как и в Хогвартсе, нельзя аппарировать. На это и был расчет. — Мистер Поттер, вы же понимаете, я связан клятвой… — Медицинской или какой-то иной? — я нынче проницательней любой древней пифии. Или змеи — на твой выбор. Ах да! Ты же не любишь змей! Кажется, или на губах Сметвика мелькает одобрительная усмешка?.. Ага! Вперед, несостоявшийся аврор Поттер! — Какая гадость эти обеты! Улыбка становится еще явственнее. — Но один мой знакомый однажды объяснял мне, что если поискать, то существует способ обойти почти любой из них. Вот, например: вы не можете сообщить мне о местонахождении некоего лица… Сухой наклон головы. — Ни устно, ни письменно… Еще один наклон. В серых с красными старческими склеротическими прожилками глазах дрожит огонек. — Но… Вы же не давали клятв не прогуливаться в определенной местности в определенной компании?.. На пару мгновений все во мне замирает в ожидании, словно топор палача вот-вот обрушится на заранее готовую к его удару шею. Даже сердце забывает биться, повиснув где-то в груди бессмысленным комком. Зачем, если сейчас мне объявят приговор? Не может быть, чтобы мой дотошный муж, беря Нерушимый обет с целителя, не предусмотрел такой простенькой лазейки! Только не ты! Колдомедик Сметвик выбирается из-за рабочего стола, снимает лимонно-желтую мантию, оставаясь в одном свитере грубой вязки вроде тех, что когда-то давно любила дарить своим близким (и мне в том числе) миссис Уизли. — Пожалуй, мне нужно подышать свежим воздухом. Не составите компанию, мистер Поттер? * * * Не знаю, куда нас заносит воронка поспешной аппарации, после которой мне некоторое время трудно избавиться от противного ощущения тошноты и мельтешения черных точек перед глазами, но там, в отличие от вечно слякотного Лондона, огромными сугробами лежит снег. Именно так и должна выглядеть настоящая зима. И именно так я, типичный городской житель, всегда представлял себе сельскую глушь. Почти полностью занесенная снегом дорога ведет к лесу, возле которого приютился абсолютно неказистый, с моей точки зрения, одноэтажный домишко, заваленный сугробами почти по самую крышу. Не может быть, чтобы именно там… — Извините, мистер Поттер, но мне пора. Не стоит заставлять ждать пациентов. А вы погуляйте, насладитесь общением с природой. Все-таки воздух здесь совершенно дивный. Вернуться сможете? С благодарностью киваю. Вернуться? Если я нашел тебя, то мне не то что сугробы — море будет даже не по колено — по щиколотку. Я просто стану самым огромным в мире великаном — Грохх обзавидуется. Буду плясать под звездами, целоваться со смущенной луной и рушить горы своими ногами. Что-то меня унесло… Я тащусь по узкой, едва заметной тропинке в сторону домика, накинув на плечи предусмотрительно захваченную из дома мантию-невидимку. С тебя станется сбежать, едва заметив вдалеке незваного гостя. А уж в том, что гость — незваный, я ни на миг не сомневаюсь. Тихо-тихо, почти шепотом, незаметнее поземки, метущей путь… Сейчас я никакой не великан, я призрак, брат-двойник незабвенной Плаксы Миртл, разве что у меня нынче сугробы вместо унитазов. За один из таких сугробов я и ныряю, когда возле дома становится заметно какое-то шевеление. И ползу вперед — всего лишь еще одна тень среди синих теней, приборматывая про себя: «Тише, мой хороший, тише. Никого нет, тебе это чудится, просто снится…» Человек, вышедший на крыльцо, окидывает окрестности пронзительным темным взором, втягивает ноздрями холодный воздух, как-то по-собачьи встряхивает волосами, берет в руки… что?! Лопату? Северус Снейп берет в руки лопату? Где мои давно утраченные очки?! Нет, лучше что-нибудь совсем забористое — от галлюцинаций. Лопата движется равномерно, как-то… привычно: вниз — вверх — в сторону, вниз — вверх — в сторону, вниз — вверх… Мерлин! Это так… так… по-маггловски. Так в моем детстве чистил дорожку перед домом дядя Вернон, когда в Литтл-Уингинг все-таки забредали шальные снегопады. Дядя Вернон. Да, но не Северус же! Не профессор Снейп! Не ты. Ты. Через пару-тройку мгновений, когда первый шок от осознания невозможности происходящего проходит, я внезапно понимаю: мне абсолютно все равно. Что бы ты ни делал, как бы ни выглядел (выглядишь ты, кстати, странно — как-то совершенно нелепо в этой, точно с чужого плеча, огромной зимней мантии), что бы ни говорил — мне все равно. Я смотрю на тебя из своего сугроба — и не чувствую холода. Это ты. Весь ты и весь мой — в стремительном повороте головы, грациозном замахе руки, в хищном профиле на фоне белого-белого снега. Северус… Закончив чистить дорожку перед домом (возможно, она идет куда-то дальше, но это «дальше» тебя уже не волнует), ты тяжело опираешься о лопату и вытираешь тыльной стороной ладони пот со лба. Такой родной, бесконечно-усталый жест. Да что же это?! Я же должен быть там, с тобой — помогать, поддерживать и… что еще? Я едва не сигаю через проклятый сугроб, но в последний момент исхитряюсь опомниться: я не нужен тебе… там. Ни для того, чтобы поддерживать, ни для того, чтобы расчищать дорожки. Может быть, меня возьмут снеговиком? Я буду самым лучшим и самым молчаливым снеговиком в мире! Честно-честно! Ты аккуратно отставляешь лопату, прислонив ее к стене рядом с дверью, сбрасывая напряжение, поводишь плечами, по очереди наклоняешь голову — влево-вперед-вправо-назад, и мне кажется, я даже слышу, как тихонечко хрустят шейные позвонки. А потом ты начинаешь ужасно методично — как и все, что тебе приходится делать — прогуливаться по расчищенной от снега дорожке. Сколько ее там? Десять шагов? Двадцать? Не больше. Но ты именно что прогуливаешься, как будто в старом лондонском парке, где мы раньше иногда бродили вдвоем. Воспоминания накатывают, захлестывают с головой, и я почти ничего не вижу, горстями запихивая в глупо кривящийся рот холодный снег — чтобы не закричать. Снег тает быстро, и он совсем не похож на мороженое, а еще от него моментально начинает ломить зубы — весьма, надо сказать, отрезвляюще при зарождающейся истерике. Я смаргиваю какую-то холодную гадость с ресниц (подтаявший снег?) и снова жадно смотрю. Когда еще придется? Смотрю и считаю шаги. Шагов оказывается ровно двадцать три (все-таки я чуть-чуть промазал в своих расчетах). Ты ходишь взад-вперед методично, упорно, как маятник на старинных часах. И я не могу оторвать глаз, почти облизывая взглядом твою закутанную в мантию фигуру, почти сходя с ума от твоей походки. Кстати, о походке. Лишь на третий проход (от одного угла дома до другого) я осознаю: с ней что-то не так. Обычно ты рассекаешь пространство, точно стальной клинок — стремительно и легко, а сейчас… Нет, по-прежнему целеустремленно, решительно, но… Что-то не так. И я практически до рези в глазах вглядываюсь, стараясь понять: что? А потом понимаю: у тебя словно сместился центр тяжести. При ходьбе ты откидываешь назад не только плечи, но и весь корпус, выставляя вперед… Мантия. Чудовищная, уродливая мантия, скрывающая огромный, как квоффл, живот. Как там говаривали в моем далеком маггловском детстве? «Слона-то я и не заметил!» Это похоже… похоже… за неимением лучшего сравнения, на живот Луны, когда она ждала близнецов. Однако в отличие от нее, у тебя оно выглядит ни хрена не мило и совершенно не трогательно. Страшно это выглядит, вот что. Будто какая-то болезнь. Ужас, накрывший меня не хуже горного обвала, напрочь сбивает дыхание, заставив захлебнуться ледяным воздухом — и я бросаюсь вперед, оставив мантию-невидимку (древний, мистический, между прочим, артефакт, один из Даров Смерти) валяться где-то позади, в сугробах. Мозги отключаются подчистую, равно как и любое подобие чувства самосохранения. Полагаю, ты бы мрачно заметил, что у меня сроду не было ни того ни другого. Я не знаю, что скажу тебе, как объясню свое появление. Я не думаю, что скажешь мне ты. Я просто хочу быть рядом, разобраться в происходящем, убедиться, что ничего непоправимого не произошло. В таком сумасшедшем раздрае мне и приходится вывалиться прямо перед тобой, засыпав снегом только что очищенную почти до серого камня тропинку. И, кстати, я бы обязательно рухнул тебе под ноги, зацепившись за что-то там по дороге ногой, если бы не жесткие и совсем-совсем не дружелюбные пальцы, привычно ухватившие меня в полете за плечо и едва не вывихнувшие его к растакой-то матери. «Поттер и профессор Снейп». Картина маслом. Константа. Я стою как дурак и пытаюсь справиться с дыханием. Получается исключительно плохо. Вдох-выдох, вдох-выдох… Ну?.. По правде говоря, меня пугает тишина. Она какая-то чересчур вязкая, недобрая. Я жду, когда ты скажешь что-нибудь. Хоть что-то. Любую, самую маловажную хрень. И ты не обманываешь моих ожиданий. Ты произносишь лениво, совершенно равнодушно, презрительно растягивая гласные: — Поттер! Мне остается лишь кивнуть. А что тут ответишь? Поттер — во всей своей красе. И древнюю мантию где-то в сугробе потерял. Ну и ладно… к весне оттает. Мысли текут в голове ужасно простые, даже примитивные, и тупо-неспешные, и я до боли сцепляю за спиной пальцы, чтобы не попытаться коснуться, обнять, сгрести в охапку. Боюсь, что в этот миг ты способен вышвырнуть меня из своей жизни навсегда — просто «потому что». От тебя пахнет чем-то удивительно правильным: дымом, какими-то травами (если постараться, можно даже определить какими — не зря же я так долго возился с зельеварением, но мне лениво сейчас стараться) и одиночеством. Представь себе, с некоторых пор я точно знаю, какой запах у одиночества. А еще ты пахнешь зимним холодом и снегом. Мне ничего не надо больше — только стоять рядом. Я ничего не прошу и уж тем более не требую. Я маленькое молчаливое привидение. Я… Ты первым нарушаешь молчание: — Ты обещал, что не будешь меня искать. — А ты говорил, что обещания — это не клятвы. — Запомнил… — так знакомо кривишь ты губы. — Твою бы память, Поттер, да в мирных целях! — Я экзамены сдал. По Зельям — «Выше ожидаемого». Начинай уже ругаться. Вскидываешь на меня глаза. Если бы я хоть что-то понимал в выражении твоего лица на данный момент, сказал бы, что ты изумлен. То есть почти в шоке. — Не может быть. — Настолько в меня не верил? Или что? Нет, я, конечно, идиот, но, чтобы не заметить судорожное движение правой руки (обнять? погладить? ударить?), нужно быть еще и слепым, как новорожденный книззл. А я не слепой. Впрочем, рука не достигает места назначения и торопливо ныряет в карман мантии. (Можно поспорить: там она решительно и обреченно сожмется в кулак.) Терпеливо жду. Следующий шаг — твой. — Ты ведь не уйдешь? Мотаю головой. Обреченно вздыхаешь. Поджимаешь губы. Опускаешь голову и с минуту задумчиво разглядываешь то ли снег под ногами, то ли носки собственных ботинок. Ботинки — самые обычные, довольно чистые. Блестят, отражая лучи низкого вечернего солнца. Гадание по ботинкам — надо подсказать Трелони. — Ладно, Поттер. Твоя взяла. Я не знаю, что это: акт милосердия, жест отчаяния или щедрая благотворительность — но мне абсолютно все равно. — Акцио мантия! — почти кричу я, взмахивая палочкой. (Не найду ведь завтра! Снегом засыплет, снежные духи в горы уволокут. Госпожа не простит.) — Все такой же безответственный идиот, — хмуро вздыхаешь ты, глядя на извозюканную в снегу тряпку, которую я с блаженной улыбкой прижимаю к сердцу. — Ничего тебе доверить нельзя. Мотаю головой. Нельзя! Меня вообще нельзя оставлять одного! Мне необходима жесточайшая опека! Ну, хочешь, я надену на шею строгий ошейник шипами вовнутрь и торжественно вручу тебе короткий поводок? Тяжело вздыхаешь, словно принимая решение. Распахиваешь дверь и злобно каркаешь своим самым суровым голосом (точно сто лет ни с кем не разговаривал и потому просто отвык от этого процесса): — Быстро в дом! Выстудишь мне тут все на свете, бестолочь! Меня не надо уговаривать — совсем-совсем не надо! Я прохожу в дом, и деревянное крыльцо сердито скрипит под моими ногами, так, что я даже начинаю сомневаться: а не состоит ли оно в дальнем родстве с лестницами дома на площади Гриммо? Звучат они, во всяком случае, ужасно похоже. Ты входишь в дом вслед за мной. Небрежно бросаешь на вешалку, стоящую у входа, зимнюю мантию, проходишь в едва освещенную солнцем сквозь небольшое и, по правде сказать, довольно мутное окошко комнату. В камине, потрескивая, догорают дрова. Свечи ты игнорируешь и огонь не разводишь посильней, словно внезапно возлюбил полумрак и откровенный холод. Замучила ностальгия по подземельям? Я тоже снимаю мантию и разуваюсь, как приличный гость. Хотя, подозреваю, приличного нынче во мне — лишь снятые возле двери ботинки. Пол холодит ступни даже сквозь носки — и это исключительно в тему, ибо слегка приводит в чувство мой охваченный жаркими страстями организм. Стены в комнате деревянные, кое-где скрытые за довольно примитивно сколоченными книжными полками. Камни в очаге сложены неровно. Плетеный коврик на полу — явно ручной работы. Такое впечатление, что прежде дом принадлежал магглам. Что, кстати, многое говорит о том, как сильно ты хотел сбежать от вконец доставшего тебя магического мира. И от меня. Только от меня хрен убежишь, господин профессор! Бесцеремонно зажигаю все имеющиеся в комнате свечи и подбрасываю в камин дров: пусть будет свет — как можно больше света! И тепла. Чтобы ты мог унять наконец слегка потряхивающую все твое тело дрожь. Будем считать, тебя колотит от холода. А не от того, что Гарри Поттер снова вторгся в твою худо-бедно устоявшуюся жизнь, чтобы перетряхнуть ее до основания и сунуть свой любопытный нос во все имеющиеся в наличии тайны. — Ну? Ты стоишь у стены, демонстративно скрестив руки на груди, как когда-то, давно, в отчаянно-беспомощном защитном жесте. Почему-то мне кажется, что больше всего на свете тебе в эту минуту хотелось бы закрыть этими руками свой живот. Но ты героически держишься, не поддаваясь своей слабости. Цепляюсь взглядом за ставшие еще более худыми какие-то синевато-полупрозрачные длинные пальцы с выпирающими суставами и мучительно сглатываю неизвестно откуда возникшую во рту горечь. Нет, с чего бы? Разве я не сделал то, о чем давно мечтал? Нашел тебя. Влез в твою жизнь. Может, даже на диван ночевать пустят. Стоит тут один такой, заваленный книгами — продавленный и старый. А на большее я и не претендую. Во всяком случае, пока. Хорошее слово «пока»! Почти что внебрачное дитя надежды. — Ну? — повторяешь ты. — Разве у тебя нет ко мне вопросов, Поттер? Подхожу ближе. Вопросы? О! Я весь — один сплошной вопрос. (Ну… и немножечко не вовремя возникшей эрекции… Но, как мне кажется, сейчас об этом лучше не упоминать, тем более мешковатый свитер отлично маскирует все, что требуется скрыть. А у нас и вправду на данный момент совсем иные проблемы.) Ближе. Ближе. Еще ближе… Так подкрадывается в лесу охотник к пугливому зверю. А может быть, к опасному хищнику. Теперь мне отчетливо слышно, как неравномерно и словно поверхностно бьется в твоей груди дыхание и заполошно колотится сердце. Когда-то все-таки придется открыть рот, Поттер! Давай! — Что это? — спрашиваю я, старясь не касаться огромного, совершенно неправдоподобно выпирающего из-под тонкой домашней мантии живота. И ты отвечаешь, запрокидывая назад голову, полуприкрыв глаза, неожиданно улыбаясь почти счастливой улыбкой, которую мне так редко доводилось видеть на твоем лице: — Это свобода.