Я возьму тебя с собой в небеса

* * * — Ты умеешь подбирать слова. — У меня были хорошие учителя. — Это у них ты научился причинять боль тем, кто тебя… любит? — Поттер, все те, кто меня когда-либо любили, давно мертвы. Тебе ли не знать? Слишком высокая цена за придуманные кем-то чувства. — А если чувства настоящие? — Тогда все еще хуже. Настоящие гораздо страшнее. — Ты не можешь на самом деле так думать! — Я в это верю. * * * Мы даже пьем с тобой чай. С какими-то позавчерашними плюшками. — Ходил в деревню, пока не занесло дороги, — роняешь ты. Я жую проклятую булку и чувствую, как в горле болтается тошнота. Твои слова многое проясняют, хотя и далеко не все. Ты мечтаешь о свободе. От меня. И такая простая вещь — можно сказать, истина истин — никак не желает укладываться в моей дурной голове. — То есть это… — я запинаюсь и мнусь, как-то ужасно по-детски не решаясь назвать вещи своими именами. — Это вот… Ты насмешливо фыркаешь, словно видишь меня насквозь, и даже мои не озвученные вслух терзания не являются для тебя тайной: — Ребенок, Поттер. Это ребенок. Похоже, ты станешь отцом. Смирись. Смириться? Мне хочется выть, рычать, взорвать тут все к растакой-то матери, ударить тебя по спокойному и слегка высокомерному лицу — от души, наотмашь. Как ты посмел, Северус? Как?! Я, кажется, уже открываю рот, чтобы все это высказать. (А точнее, выкрикнуть или даже прорычать — прямо тебе в лицо.) А потом напарываюсь на твой взгляд. Спокойный. Изучающий. Ждущий. И становится совершенно очевидно: одно неверное движение, слово, малейшая попытка требования или шантажа, едва заметный намек на силовое воздействие — и… все. Наше шаткое перемирие рухнет, и мне останется только возвратиться в свой пустой дом на площади Гриммо, чтобы там — день за днем — пытаться услышать каким-то седьмым слухом, как растет за сто тысяч миль от меня новая крошечная жизнь в твоем похожем на глупый мячик напряженном животе. Или не растет, и никакого ребенка нет в помине – просто глупая шутка? Нет, не думаю, чтобы ты решился врать мне так… страшно. Я сурово шиплю своему внутреннему Поттеру: «Придурок, возьми себя в руки!» Я лягаю себя мысленно — не хуже взбесившегося фестрала. Я улыбаюсь безмятежной улыбкой свежеканонизированного святого и позволяю себе озвучить единственный вопрос: — Расскажешь? Твои выразительные брови ползут вверх. Не ожидал? Мальчики имеют тенденцию взрослеть. У некоторых это получается даже достаточно быстро. — Подогрей чайник, — роняешь ты, с отвращением разглядывая успевшую остыть жижу в собственной лаконично-белой кружке. Ты избегаешь колдовства — это я уже заметил. Что же, мне не трудно! Я завариваю свежий чай и наливаю тебе. Разговор обещает быть долгим. — Расскажешь? — повторяю я свой вопрос. — Как мы дошли до жизни такой? Легкая улыбка трогает твои губы. Я бы в этот миг с большим удовольствием поцеловал их, но тебе, по-видимому, вовсе не нужны поцелуи. И они отправляются туда же, куда и все остальное: в пыльную кладовку, к Вещам-Находящимся-Под-Запретом. Поцелуи, объятия, тихие утра вдвоем, горячие, задыхающиеся стоны, разговоры ни о чем, взгляды… с подтекстом — и много чего еще, прежде составлявшего нашу с тобой жизнь. Я не понимаю, зачем ты сделал это с нами, но намерен со временем выяснить. А я та еще противная липучка — уж поверь! Иногда мне кажется, что магам невероятно повезло с отсутствием в их жизни электричества. (Хотя порой хочется рычать от подобного вопиющего консерватизма.) В самом деле: свечи, камин — любой живой огонь основательно изменяет в нашем восприятии визуальную картину мира. Можно рисовать светом, можно завернуться в тень. Вот и сейчас ты кажешься совсем не тем, кто есть на самом деле: измученным мужиком сорока лет отроду с бледной, какой-то нездоровой кожей, выпирающими из-под ее ненадежного покрова костями, усталым, словно потухшим взглядом черных глаз и (о Мерлин!) давно не мытыми волосами. Не забыть, кстати, древнюю вытертую мантию, которую странно оттягивает совершенно ненормально торчащий живот. Но… Свечи и тени. И я вижу тебя печальным демоном, нахохлившейся одинокой птицей, своим личным наваждением. Ты весь — в тенях, ты весь — тень. И даже таким ты кажешься мне прекрасней всех, кого я знаю. Если мы любим кого-то… Я наконец отвлекаюсь от своих мыслей и ловлю твой взгляд — мрачный и жадный, который ты тут же опускаешь к потемневшей от времени, исчерканной затейливой вязью царапин поверхности стола. Мне не привиделось, нет? Опять же, свечи… — Северус? Мне все еще нужен ответ. — Не отстанешь ведь? — глубокий обреченный вздох. Тишина между нами уже давно напоминает слежавшийся за минувшие тысячелетия пепел Везувия. Маленькие Помпеи местного значения. Этому пеплу не помешает что-нибудь освежающее. Может быть, дождь? Или правда? — Вот. Ты взрослый и умный. И со мной знаком не первый день. Почти усмехаешься. Во всяком случае, именно так я расшифровываю игру теней в уголках твоих узких губ. Моих узких губ. Осторожно, стараясь делать это незаметно, касаюсь кончиком указательного пальца своего брачного браслета. Глажу его, словно пригревшуюся на моем запястье маленькую юркую змейку. Очаровательную ядовитую гадину. — Хорошо, — устраиваешься удобнее на стуле, чуть сдвинувшись вперед, расставив колени и откинувшись на жесткую деревянную спинку. Мог бы перейти на диван — я там заметил несколько подушек. Наверное, среди них тебе было бы удобней. Но… Когда это Северус Снейп признавался в собственной слабости? — Все дело в магии. — Оу! — мне хочется хихикнуть, но я только чинно и благородно киваю, отчаянно давя в себе самоубийственные порывы. — Так всегда говорят, когда не знают, что ответить и как обосновать. «Это магия, Гарри!» Не думал, что и ты... Если бы взгляды могли убивать! — Поттер, где, по-твоему, находится магия? Я непроизвольно скашиваю глаза на свою палочку, привычно валяющуюся на столе возле локтя. Твое фырканье звучит ничуть не более снисходительно, чем когда-то в Хогвартсе. И, разумеется, без малейшего почтения к моему старшесупружескому статусу. Еще бы! — Ты сейчас рассуждаешь как маггл. Неужели в каждой палочке — по своей крошечной магии? А что же тогда делать с той частью, которую принято называть беспалочковой? Ты подносишь ладонь к моему лицу, и на ней совершенно бесшумно зажигается крошечный огонек — пляшет, совсем не обжигая твои пальцы, играет со мной, насмехается. Смотрю на это чудо, затаив дыхание, словно ребенок, впервые в жизни попавший на представление заезжего фокусника. Вот ведь! А я, весь из себя Великий и Могучий Герой, так не умею. Все-таки ты, Северус, загадка. Ты сжимаешь руку в кулак, и пламя гаснет. А мне не удается сдержать вздоха разочарования. Детский сад! — Намекаешь, что магия — в нас самих? — Как… эгоцентрично, Поттер! Я — центр Вселенной! Все во мне, все для меня! Звучит и впрямь глупо. И самонадеянно, точно. Хочется улыбнуться. Похоже, я понял. Но не стоит портить тебе твой очередной педагогический триумф. — Так где? Не томи! Твое узкое лицо почти печально в этих тенях. Еще бы! Не каждый интеллект сможет постоянно выносить рядом подобное убожество! Красиво ведешь рукой. (То есть это мне, как всегда, кажется, что любой твой жест потрясающе красив. Даже если бы ты вдруг решил вылить мне за шиворот остатки остывшего кофе.) — Магия — вокруг нас, Поттер. Везде. Почему-то вспоминается дурацкая песенка из смешного маггловского фильма: «Рождество вокруг нас». Все-таки улыбаюсь. Ты морщишься. Эй! Я больше не бу-у-уду! — Полагаю, с остальным ты отлично разберешься сам. Обиделся. Ну вот! — Прости, Северус. Мне… правда, интересно. Не мог бы ты… У тебя и самого, видимо, наболело. Или давят те несколько месяцев одиночества, что ты провел в этом крохотном замкнутом пространстве наедине со своими невеселыми мыслями. Или тебе всего лишь хочется поговорить. (Бывает же и такое!) Про то, что тебе хочется поговорить конкретно со мной, я предпочитаю не мечтать. Во избежание. — Объясняя популярно, для таких бестолочей, как ты, магия — это просто пятая стихия. Надо уточнять? Мотаю головой. Зачем же? Огонь, вода, земля, воздух. Магия. Вполне логично. — Есть люди, которым подчиняется океан, есть те, что созданы летать. Некоторые прекрасно работают с землей: дай им пустыню — и они разведут в песках сад. Кузнецы и те, кто тушит пожары, приручают огонь. Не буду пытаться анализировать более сложные случаи, но там также существуют свои стихии. А есть те, сквозь кого течет магия, словно электрический ток по проводам. Я не ожидаю от тебя подобного сравнения — и потому слегка опупеваю. — Что ты так смотришь на меня? Да, я тоже жил среди магглов. И было это не двести лет назад. Кстати, Поттер, ты когда-нибудь видел электричество? Хмыкаю. Хитрый Северус! Вопрос на сотню галлеонов! — Нет. Лишь загоревшуюся лампочку. (Но даже неучу вроде меня понятно: это не одно и то же.) Аккуратно взмахиваешь рукой. Снова, между прочим, без палочки. Свеча, стоящая на столе, гаснет. А после следующего взмаха — зажигается. Ты, будто ребенка, потрясаешь меня крошечными чудесами. А я с наслаждением потрясаюсь. Как же я скучал по тебе, Северус… — Магия — это сила, что течет сквозь нас, как электричество по проводам — за неимением лучших ассоциаций. А палочка… — в задумчивости прикусываешь нижнюю губу, заставляя меня едва ли не подпрыгнуть на проклятом стуле. Чтобы отвлечься от неуместных мыслей, подсказываю: — Выключатель? Смотришь с интересом, словно на заговорившего соплохвоста. Нет, ну сколько еще доказывать, что у меня и мозги в наличии, а не только уши и член! — Именно! Но иногда… Иногда электричество отказывается покорно бежать по проводам и превращается в молнию. Она ищет прореху в твоей броне и бьет туда, где ты наименее защищен. Кажется, метафоры становятся чересчур сложными для простого Гарри Поттера. Спрашиваю осторожно: — И где же ты оказался… наименее защищен? Можно ожидать всего: взрыва негодования, упорного молчания, змеиного шипения, но… Ты отвечаешь просто, как будто сто раз обдумал этот вопрос и был готов к нему задолго до моего прихода. А может, и до своего ухода от меня, да? — Я хотел свободы. Закрываю глаза и считаю до десяти. Хотя мог бы и до тысячи — спокойствие мне в ближайшие несколько лет точно не светит. Свобода! В который уже раз – все та же проклятущая свобода! Так вот на чем ты сломал свою бешеную гордость, Северус! И мою… Что там у меня есть в моей жалкой душонке? — Настолько хотел? — скашиваю глаза туда, где, скрытый краем стола и тенями, располагается некрасивый, совершенно неподходящий любому представителю мужского пола живот. Морщишься. Некоторые вещи с трудом поддаются озвучиванию — даже у таких нестандартных храбрецов, как мы. — Мне приходилось слышать, что лисица, попавшая в капкан, отгрызает себе лапу, чтобы освободиться. Прости… Гарри. Когда ты произносишь мое имя — впервые за долгий-долгий срок — у меня тугой удавкой перехватывает горло, а на глаза наворачиваются слезы. И я опять вынужден считать… до десяти, надеясь, что ты ничего не заметишь. Молча киваю. Голос в этот миг — настоящий предатель. Он выдаст, а я не хочу, чтобы ты… Знал? Ты же не дурак, Северус. Ты и так знаешь. Скорее, чтобы ты догадался — насколько все серьезно. — Я… понимаю. И как это сработало? — Страстное желание — когда стремишься к чему-то, чего желаешь больше всего на свете. Магический прорыв — та самая молния. Наши с тобой… эксперименты. Дальше… Ты будешь смеяться, но дальше я не знаю. Целитель Сметвик говорит, что во мне нынче какая-то дикая смесь из внутренних органов мужчины и женщины. Матка и… все-такое. — Матка… — потрясенно кхекаю я. Нет, конечно, она там и обязана быть, чтобы… ребенок… Есть вещи, которые я предпочел бы не озвучивать даже наедине с собой. — У тебя теперь, что… и… — Нет, — поспешно перебиваешь ты, мучительно краснея — я это вижу сквозь сплетение пляшущих теней, — этого как раз и нет. Выдыхаю с облегчением: — Хвала Мерлину! А как же… роды? Берешь себя в руки, старательно завешивая лицо ставшими за это время еще длиннее прядями волос: — Обычная полостная операция. Ничего страшного: разрезать, извлечь плод и зашить. — Плод… Ты имеешь в виду ребенка? Нашего ребенка? — Твоего ребенка, Гарри. Только твоего. Я… всего лишь сосуд. Просто инкубатор. Я вообще не люблю детей. И никогда не любил. Прости. Все это… глупая случайность. Сумасшедшая — чтоб ее! — магия. Если не сдохну — оба будем свободны. Хоть это должно нас утешать. Мне хочется врезаться своим шрамоносным лбом в поверхность стола. Желательно — несколько раз. Много-много раз, пока не появится тысяча новых шрамов, пока не сплющу лицо в лепешку, не разобью череп в осколки. Но я говорю спокойно: — Не утешает, Северус. Ни хрена, знаешь ли, не утешает. И почему бы тебе не выжить? Если все дело в этой — как ты выразился? — мать-ее-магии? Ты пожимаешь плечами — такой знакомый, почти домашний жест. Ты часто так делал раньше, когда не желал пускаться в объяснения. Но сегодня — особый день. Совершенно особый. — Потому что… знаешь, Гарри, даже среди магов мужская беременность — это напрочь ненормально. — Хочешь сказать, за столько веков никто — ни один гребаный гений — не изобрел… хм… какое-нибудь зелье мужской беременности? Похоже, ты сейчас покрутишь пальцем у виска. Но нет, это ниже твоего достоинства. Поэтому лишь брезгливо кривишь губы. (Мне сегодня очень трудно оторвать взгляд от твоих губ — словно даже глаза мои стосковались по этому сухому и горькому, упрямому рту.) — Что за бред, Поттер! Это абсолютно невозможно. Природу не переделать. Выразительно смотрю на него и на живот, скрытый столом. Кажется, кто-то запутался в собственных аргументах. А это значит… Это значит, Северус, что ты далеко не так спокоен, как стараешься показать мне. — Безусловно, невозможно. Я понимаю. Разве что за дело возьмутся взбесившаяся магия и некто, совершенно сбрендивший на почве неисполнимых желаний. Покаянно опускаешь взгляд. Или устало? По-моему, женщинам в подобном состоянии крайне не рекомендуются психологические нагрузки и эмоциональные потрясения. Ты, конечно, ни разу не женщина, несмотря на эту странную ситуацию, но я не хочу тебя мучить. — Иди спать, Северус. Время позднее. Только, если можно, кинь на диван какой-нибудь плед. Или старую мантию, если у тебя есть. Выпрямляешься, расправляешь плечи. Ты — это снова ты. Северус Снейп, гроза и ужас двоечников Хогвартса и самых отпетых храбрецов с факультета Гриффиндор. Вот скажи, как это тебе удается, а? — Просить тебя, Поттер, оставить меня в покое, разумеется, бессмысленно? — Разумеется. Кажется, ты сам признал, что я имею некоторое отношение к твоему… положению. — Я не способен второй раз за этот вечер произнести слово «ребенок». Не сейчас. Не в этой жизни. Лимит на подвиги исчерпан. Ладно? — И тебе нужен помощник. Чтобы разгребать дорожки и добывать продукты. А еще я умею готовить. И могу заниматься уборкой. И… нести чушь, чтобы тебе стало веселее. — Веселья с тебя, Поттер… Но ты уже сдался. Впрочем, полагаю, ты сдался еще тогда, когда я выпал на тебя из сугроба возле дверей твоего дома. А может, еще раньше, когда брал со Сметвика неправильную клятву, старательно изобретая формулировку, в которой будет присутствовать небольшая такая логическая дыра — размером приблизительно с Новую Зеландию. Или даже с Австралию. Покаянно развожу руками: — Сколько ни есть – все твое. Звучит крайне двусмысленно. Да я и сам нынче такой… весь из себя неоднозначный. Придурок. Шут. В цирк ходить не надо. Но догадываюсь, что вряд ли ты большой поклонник цирка. А жаль. — Плед себе трансфигурируешь сам, Поттер. Уж на такую-то ерунду твоих гениальных магических способностей должно хватить. Да, я помню: магия течет сквозь меня, будто по проводам. Только, похоже, что-то не в порядке с напряжением. * * * Я приспосабливаюсь. День и ночь вживаюсь в здешнюю жизнь, старательно влезаю под кожу, точно ржавчина, разъедаю твою черную броню. Ты уже привыкаешь натыкаться на меня по утрам в крошечной ванной, где нужно греть воду, чтобы не чувствовать себя белым медведем на одиноко дрейфующей льдине среди Северного Ледовитого океана. Разумеется, маггловская дровяная колонка, как раз для этой цели установленная здесь предыдущими хозяевами, категорически отказывается выполнять свои прямые обязанности, а ты почему-то внезапно возлюбил ледяной экстрим. Приходится мне чуть что – колдовать за двоих. Зато теперь ты имеешь возможность каждое утро, ворча по поводу жуткого транжирства воды, принимать ванну. («У меня еще осталось, Северус, может, изведешь? Жалко, если остынет!») Почему-то ты никогда не ходишь в ванную первым – и это дает мне законный повод самодовольно усмехаться за завтраком, спрятав сияющую физиономию в огромную кружку с какао. Я аппарирую за продуктами, готовлю – как умею – еду. Прибираюсь. Домик крошечный: кухня, спальня, гостиная. Совмещенная с туалетом ванная. И на том, что называется, спасибо: от здешней глуши вполне реально было бы ожидать удобств на улице – и это единственное, чего я категорически не приемлю в сельской жизни. Кстати, я все-таки выяснил, где именно находится наша благословенная глушь — горы Шотландии. Не так уж и далеко от Хогвартса, если подумать. Постепенно мы оба вспоминаем: каково это – жить вместе. Вместе завтракать, обедать и ужинать. Вместе молчать. С беседами у нас — с того самого первого раза — как-то не очень. Я нахально лезу с вопросами – ты высокомерно молчишь. Впрочем, может статься, что ты молчишь просто устало. Или обреченно. Или даже насмешливо. Как выяснилось, я никакой не эксперт в таком многосложном вопросе, как молчание Северуса Снейпа. Ну и ладно! Молчать с тобой я тоже готов. Лишь бы ты не прогонял меня. А ты и прогоняешь — по десять раз на дню: «Пошел вон, Поттер!», «Оставь меня в покое, Поттер!», «Убирайся к мордредовой матушке, Поттер!», «Сгинь!» — так что к ужину я уже утыкан выпущенными тобой в меня ядовитыми колючками, словно дикобраз. И я бы непременно оставил тебя, убрался, сгинул, если бы понял, что ты это всерьез. Но во всем, что касается наших с тобой отношений, у меня внезапно открывается мистический третий глаз, и я – откуда что берется! – начинаю ощущать себя гребаным пророком и провидцем. Вот сейчас ты шипишь и плюешься по поводу того, как я тебя достал своими вниманием и заботой, а уже через пятнадцать минут интересуешься: «Чем это у нас так вкусно пахнет из духовки?» И я благословляю магическую кулинарную книгу, подаренную мне когда-то Молли, и маггловскую, врученную заботливой Гермионой в один из моих внезапных набегов (или побегов?) в гостеприимную Нору. Вообще, в тебе внезапно проснулся сибарит и сладкоежка. Похоже, за вкусную выпечку или вдохновенное горячее ты даже способен простить мне мое существование. Вот только жаль, что Кричер слишком стар, чтобы отрывать его от родного дома – деятельная помощь домовика в нашей глуши пришлась бы как нельзя кстати. Каждый раз, навещая его на площади Гриммо, я получаю свою порцию охов, вздохов и злобного ворчания на тему того, что хозяин Гарри совершенно исхудал, побледнел и напрочь не заботится о вверенном его попечительству имуществе. Я, смеясь, уверяю, что с питанием у меня нынче все в порядке и с вверенным моему попечительству – тоже. Хотя вряд ли тебя можно назвать громким словом «имущество». Сам я себе в нашем с тобой странном тандеме напоминаю вовсе не гордого имуществовладельца, а то ли домового эльфа (младшего и абсолютно невоспитанного родственника Кричера), то ли бестолковую женушку, за криворукость, кривоногость или какие-то другие ярко выраженные дефекты отлученную от хозяйского ложа. Вот, кстати, ложе — это, пожалуй, самый больной вопрос. Кто там совсем недавно жаловался на то, что у него не стоит? Дудки! Это было до того, как я оказался заперт с тобой в крошечном крестьянском домике. Хотя не думаю, будто особняк на площади Гриммо сильно изменил бы что-либо в создавшейся ситуации. Ибо… Это натуральная пытка: находиться рядом с тобой, касаться тебя, слышать твой хриплый, словно надтреснутый голос… Да просто дышать с тобой одним воздухом! А еще есть пахнущие тобой полотенца в крошечной ванной, чашка, которой ты касался губами (а потом касаюсь я — перед тем, как мыть), проклятый черенок лопаты, который ты, забывшись, слегка поглаживаешь своими чуткими пальцами, глядя на сверкающий на солнце подтаявший снег. «Имущество». Не имущество вовсе. Искушение ходячее. Проклятый соблазн. Сердце заходится, кишки скручиваются в тугой жгут. Все, что ниже пупка, окаменело ничуть не хуже доисторических динозавров. Однако не мертвое. Совершенно живое. Стоит неколебимо, точно древние менгиры (или как их там?) Стоунхенджа. Заставляет выглядеть вечно озабоченным придурком. Чтобы не так бросалось в глаза (хотя разве от тебя можно утаить настолько серьезный масштаб катастрофы?), я в один из заходов на Гриммо притащил с собой мантии, несмотря на то, что всю жизнь их терпеть не мог, предпочитая джинсы. Но в джинсах нынче совсем тесно, а мантии… они довольно широкие. И весьма недурно драпируются складочками на стратегически важных местах. Наблюдая за моей внезапно проснувшейся любовью к классике, ты ехидно кривишь губы и приподнимаешь бровь. И проходишь мимо. Всегда проходишь мимо. А я не рискую касаться тебя руками. «Смотреть, но не трогать». Дерьмо! Еще год назад я бы, пожалуй, поверил, что это ты так изысканно мстишь мне за дурацкое геройство и неумение просчитывать последствия собственных поступков. За то, что я не сдох там, в Запретном лесу. За то, что я – Поттер. Но сейчас я уже слишком хорошо тебя знаю. И не могу не понимать: ты не мне мстишь – себе. Не меня наказываешь. За что? Разве я хотел снова сажать тебя на цепь, как те, другие? Разве я враг тебе, Северус? «Но и не друг», — отвечают мне горькая складка возле твоих губ, безнадежно опущенные плечи, руки, которые, словно потерянные, рассеянно гладят кончиками пальцев деревянную поверхность кухонного стола. Быть рядом с тобой и не сходить с ума – невозможная по своей сложности задача. Во всяком случае, для меня. Я пробую обсудить это с тобой – и каждый раз встречаю яростный отпор. — Мы не будем об этом говорить! Если сперма разжижает мозги – сходи в ванную, подрочи. По первости я честно ходил в ванную. И едва не натер на ладонях кровавые мозоли – да, знаешь ли, все без толку. Не стояло у меня в ванной. Как и тогда – в пустой спальне на площади Гриммо. Точно вдали от тебя мое тело превращалось в одну из тех глупых фигур, что деревенские дети на излете зимы лепят из не до конца стаявшего сырого тяжелого снега. Зато рядом с тобой… По ночам меня мучают сны: будто ты приходишь, стоишь в дверях и смотришь. А потом приближаешься совершенно бесшумно, осторожно касаешься моей высунувшейся из-под кургузого самопального пледика лодыжки, практически не дышишь, гладишь нежно и отчаянно, словно совершая самое страшное преступление на свете – и смотришь, и смотришь. И именно от этого жадного взгляда, а вовсе не от дурацких безобидных поглаживаний, там, у себя во сне, я мгновенно завожусь, начинаю стонать сквозь зубы, тереться о жесткий диван – и кончаю, даже не прибегая к помощи руки, выстанывая твое имя. Ну а когда открываю глаза – тебя нет. Никого нет. Тишина ночного дома и лишь мерное постукивание маггловских деревянных ходиков, висящих над камином. И однажды меня — вполне закономерно — прорывает по полной: не просто почти невинные попытки соблазнения, а самый настоящий бунт. «Враги Наследника, трепещите!» — Северус! Так не может больше продолжаться! Спокойное: — Уже уходишь, Поттер? Закрой за собой дверь потщательнее – дует. — Я не ухожу! — Тогда к чему эти пафосные вопли? — То, что происходит между нами – ненормально! — Только что заметил? Змеюка! Василиск злоязычный! Но от меня так легко не отделаешься – в конце концов, мне довелось учиться у мастера. И, знаешь, я не верю в это твое показное безразличие — ни на ржавый кнат не верю! Ты тоже извелся за последние дни. Вот и сейчас едва заметно дрожишь, точно натянутая струна. — Я не о ситуации в целом и даже не о ребенке – хотя во всем этом, само собой, нормального мало. Я о том, что мы снова вместе вот уже две недели и до сих пор ни разу… Мне тяжело даются точные слова. Когда дело касается обозначения интима, я начинаю блеять, словно один из рогатых постояльцев Аберфорта Дамблдора, и к тому же мучительно краснею. — До сих пор ни разу… что? – ехидно докапываешься ты. Похоже, сегодня тебе попросту скучно, и ты решил извлечь пользу из общения с решительным, но косноязычным дураком Поттером. – Ни разу не позанимались любовью? Не потрахались? Не?.. Поспешно зажимаю тебе рот ладонью. Еще один лингвистический изыск на ту же тему, и я… Даже не знаю, что с тобой сделаю! Возьму прямо здесь, на пыльном потертом ковре, невзирая на твой крайне неудобный живот и сомнительный статус будущей мамочки? Почему-то перед моим мысленным взором возникает Зал пророчеств: одно неверное движение, неудачно сорвавшееся с палочки заклятие – и все летит, сыплется, разбивается в мелкие стеклянные брызги, в сверкающее острое крошево. И вот уже нет тщательно хранимых предсказаний – только Будущее Неопределенное. Моей ледяной ладони — будто случайно — касаются твои горячие губы, и ты решительно отталкиваешь меня вместе с моими сумасшедшими гормонами и бьющимися стеклянными пророчествами. — Поттер, как бы это ни называлось, совершенно очевидно, что сейчас нам лучше от него воздержаться. До окончания… эксперимента всего ничего. Я не хочу навредить ребенку. — Я тоже не хочу! Но, может быть, имеет смысл спросить целителя Сметвика? Ты кричишь: «Нет!», ты почти вцепляешься в мою дурацкую мантию, но я ускользаю, я быстрее, я – крутой квиддичный ловец. И я не упущу мой драгоценный снитч, если есть хоть малейшая возможность поймать его. В этот раз к Сметвику меня пускают без всяких ухищрений с моей стороны – должно быть, предупреждены о странном визитере. — Мистер Поттер! – такое впечатление, что в кабинет целителя ввалился давно утерянный любимейший племянник. – Я вас ждал несколько раньше. — Наверное, я слишком тупой и до меня туго доходит, — бормочу я, падая на предложенный стул. — Я бы сказал… — старческие губы кривит многозначительная усмешка, — вы просто ангельски терпеливы. Как там мой самый любимый пациент? Разумеется, я сообщаю ему о наших успехах и проблемах – как на духу. Или в той самой исповедальне. Почему-то мне хочется думать, что проблемы – именно наши, а не только мои. — Мне нужно понять: почему он меня отталкивает? Раньше все было… хорошо. Я бы даже сказал — отлично. («Круто!», «Восхитительно!», «Феерично!» «Крышесносно!», «Охрененно!» — подкидывает синонимы разум. Никогда бы не подумал, что у меня столь богатый словарный запас!) — А что говорит сам Северус? – осторожно уточняет целитель. — Говорит, секс может быть вреден для ребенка. — Врет, — похоже, Сметвик улыбается. — Нагло врет. Я же ему несколько раз вполне доступным языком объяснял: чем больше контактов — любых, молодой человек, любых! — со вторым отцом, тем полезнее. Одна магия хорошо, а две — лучше. Вы, конечно, и так потихоньку… обмениваетесь: через прикосновения, через общение, через сны… — Сны? — я не силен в магических экзерсисах. (Умное слово, Северус! Да-да!) Но со времен покойного Волдеморта настороженно отношусь к снам, которые не совсем сны. — А это возможно? — У вас, господа, Магический брак, а вы спрашиваете, что в нем возможно? После того, что учинил Северус? По-моему, возможно все. Правда, колдомедицина под моими словами не подпишется, имейте в виду. Ох, как же я ненавижу расплывчатые формулировки! То ты с прямо охрененно чудесным: «Магия — это электричество», то господин колдомедик: «Возможно все»! Мерлин! Я обычный парень с тремя перпендикулярными извилинами! Мне нужно, чтобы больше конкретики! Кажется, с некоторых пор я стал очень хорошо понимать Гермиону и ее любовь к правильно написанным учебникам… Стараюсь дышать размеренно, чтобы не заорать в голос. — Мистер Поттер, с вами все в порядке? В полном. Киваю. Расправляю плечи. Держитесь, профессор Поттер-Снейп! Вы пробудили во мне зверя. Дикого-дикого оборотня из дикого-дикого леса. Еще один вопрос — напоследок: — Целитель, а почему он мне соврал? Не надо уточнять: кто этот загадочный «он». У нас с колдомедиком Сметвиком нынче одна-единственная головная боль на двоих. — Знаете… Гарри, вряд ли я смогу ответить на этот вопрос. — Очередной Обет? — понимающе киваю я. Он грустно качает головой. — Нет. Просто, боюсь, я недостаточно знаю мистера Снейпа и нюансы ваших с ним… отношений, чтобы делать далеко идущие выводы. Зато мой жизненный опыт подсказывает: хочешь понять человека — попытайся поставить себя на его место. Мысль здравая. Я попытаюсь. * * * Лучше бы не пытался. Потому что, когда я все-таки возвращаюсь уже за полночь в твою лесную избушку, предварительно довольно долго, до тянущей боли в ногах, пробродив по улицам немагического Лондона, у меня уже есть некая версия происходящих событий. И — да, сам бы я до такого ни за что не додумался. И — еще раз, да: мне эта версия категорически не нравится. «Поставь себя на место другого!» Ставим. Смерть. Мерзкая, некрасивая, совершенно бессмысленная, идиотская смерть. Я-то, когда тащился в Запретный лес на встречу с Томом Риддлом, хотя бы знал, ради чего собираюсь умирать. А ты? Там, в этой проклятой развалюхе. Не передав воспоминания мальчишке. Не выполнив свою гребаную миссию до конца. Свихнувшийся от ужаса перед небытием маньяк. Змея, абсолютно не похожая на обычных змей — слишком уж в ней много от обожаемого Лорда. Дальше? Хорошо, что мальчишка все же сподобился оказаться поблизости — повезло. Эти глаза мои проклятущие, про которые все вокруг твердили, что они «мамины», тебя обрадовали или совсем наоборот?.. А я… я сам, не сделавший ровно ничего, чтобы помочь, спасти, смотревший, как ты умирал? Нашлись ли у тебя тогда, в твой последний миг, силы для прощения? И потом… Ты ведь шел к ней, к Лили. Но и туда тебя не пустили. Ты никогда, ни разу за всю нашу совместную жизнь, не вспоминал, что чувствовал там, за чертой, на далеких неземных берегах. У меня хотя бы имелся в анамнезе вокзал с лучезарным Дамблдором. А у тебя? «Пустота, Поттер. Ничто. Отвянь!» Ты не любишь об этом вспоминать. Не живой и не мертвый — словно оба мира отвернулись от тебя. А затем тебя вдруг решили вернуть. Ужасно хочется верить, что это все-таки я выдернул тебя из небытия: мое присутствие, мой голос. Таскался глупый Поттер каждый день в лечебницу, сидел. Даже, кажется, держал за руку. Смотрел теми самыми глазами, гипнотизировал, придурок. Звал. Мне нужно было, чтобы ты знал: твоя жертва не пропала даром. Я смог, я выстоял. Без твоих воспоминаний ничего бы не вышло, ничего. Я жаждал прощения и отпущения всех моих грехов перед тобой. А когда ты наконец открыл глаза — трусливо сбежал. Вот и вся правда обо мне: трус. Думаю, тебе не сказали о сумасшедшем посетителе. В конце концов, это было совершенно против правил: я ведь тебе совсем не родственник. А вот, кстати, интересно: муж через магический брак — он родственник или нет? Или только через ребенка? Родство — это ведь общая кровь, нет? А как насчет общей магии? Ты выбрался. Ты снова почувствовал себя живым. Но пока я маялся, не решаясь навестить тебя в больнице, за тобой пришли авроры. И они не сомневались в своем святом праве. Суд был коротким и быстрым. Ты знал, чем это закончится, и отчаянно не хотел возвращаться обратно — в холод и одиночество. У тебя оставался единственный шанс — я. Помешанный на мировой справедливости Поттер. И целая жизнь в магическом рабстве. Подозреваю, это была не та жизнь, о которой ты мечтал. Но это была жизнь. И ты сказал: «Да». Я помню нашу первую ночь. Никогда не забуду. Это оказалось… довольно жутко, хотя и необыкновенно познавательно для меня. Все-таки, если в постель заводит страсть, похоть, любовь… хоть какая-то взаимная симпатия — это, наверное, не так тяжело. Я и не представлял, что ты можешь быть настолько рационален. И так покорен. Лично я мог думать лишь о том, что у меня все это в первый раз. Не первый секс с мужчиной, а… вообще. Первый. И никакие святые идеалы добра не в состоянии заставить член стоять, если он того не хочет. А ты… Ты впервые не был мне врагом. Кем же? Учителем. Странно звучит, если вдуматься. Ты не трахался. Ты спасал свою жизнь. И если для этого требовалось целовать Поттера — ты его целовал. И учил, дурака — терпеливо и обстоятельно. Вдумчиво. («Самое худшее описание секса за всю историю жанра! Минус двести баллов, Поттер!») Ты даже нашел в себе силы для нежности. И этим добил меня окончательно. А себя? Чего тебе, Северус, стоила эта нежность из необходимости? Стоила эта покорность? Утешало, конечно, что мы сделали все как надо. Но это стало слишком странным началом. Уверен, ты был тогда противен сам себе. Сбежал с супружеского ложа. Занырнул с головой в зелья. Чуть не умер. (И кто тут у нас придурок?) А затем пришел Поттер, чтобы в очередной раз спасти. И это только приписало к общему счету несколько круглых тяжеловесных нулей. Потом… Ты обнаружил, что все-таки живой человек — и ничто человеческое тебе не чуждо. Например, простые радости секса. (Не думаю, что в твоей жизни подобного было прямо завались… Ни особой простоты, ни радостей.) Когда разум категорично заявлял: «Нет!», слабое тело умоляло: «Да!!!» Мы оба словно сошли с ума. Такое бывает. В результате я кое-что для себя понял: мне хорошо с тобой. По-настоящему хорошо. А тебе, по всей видимости, со мной. И это искупало все, что мы натворили, пытаясь вырвать у суки-судьбы еще немножечко жизни. Мы успокоились, расслабились. Я уже начал думать, что у нашей истории может быть сопливый счастливый конец. Я уже чувствовал, что ты… Что ты — главное в моей жизни. А ты чувствовал, как сжимаются стены темницы, как тяжелеют оковы. Как неизбывнее становится предначертанное. Я старался удержать тебя, Северус. Старался облегчить ношу, взять какую-то ее часть на себя. Старался, чтобы браслеты не стали кандалами. Но… Однажды магия решила за нас. Или, следуя твоей собственной логике, некие внутренние предохранители все же сгорели, затянув нас обоих в воронку сумасшедшего разрушительного магического торнадо. Проклятие? Благословление? Ребенок. Я до сих пор с трудом произношу это слово. Есть вещи слишком невозможные, чтобы говорить о них вслух. К тому же меня-то это пока касается постольку-поскольку. А вот тебя — самым что ни на есть непосредственным образом. Что ты чувствовал, когда осознал? Когда целитель Сметвик выдал безумный диагноз? Ты этого не хотел. Тебе было плохо и страшно? Ты плакал по ночам? Я не помню твоих слез, Северус. Чересчур крепкий и до отвращения здоровый сон — иногда тоже своего рода проклятие. Думаю, никогда до сих пор ты не был настолько одинок. А еще тебе приходилось постоянно притворяться передо мной. Держать лицо и врать прямо в глаза. Мне, человеку, который подошел непозволительно близко. Зачем врать, Северус? Почему бы не сказать правду? Разве я не показал, что мне можно доверять? Разве я все еще виделся (да и до сих пор кажусь) тебе глупым школьником, перманентно втягивающим окружающих в жуткие неприятности? «Попытайтесь поставить себя на его место…» Что тебя напугало так, что ты сбежал? Не страх за ребенка. Надеюсь все же, хотя бы подонком ты меня не считаешь. Ладно. Попробуем еще раз. Вот он я. Северус Снейп. Человек, которого никогда не любили — только использовали. Человек, который даже сам себя никогда не любил. Я ненавижу свое прошлое. Я стыжусь своих слабостей. Я стесняюсь собственного тела. Стесняюсь возмутительной юности своего любовника. (А уж как твой любовник стесняется рядом с тобой, взрослым, своего неприлично-юного возраста! И полного отсутствия жизненного опыта.) И вот внутри моего и без того ужасающе-несовершенного тела возникает… (Вряд ли ты зовешь его ребенком… Дети сроду не вызывали у тебя нежных чувств.) Возникает… нечто. Растет, меняет под себя, уродует. Я (то есть тот я, что сейчас Северус Снейп) чувствую себя монстром, чудовищем. Притворяюсь, будто все в порядке. Улыбаюсь. Ложусь в постель с пылким и молодым болваном-Поттером, который абсолютно ничего не замечает: ни отечности, ни слегка располневших бедер, ни ставших болезненно-чувствительными сосков. И скоро, совсем скоро округлится живот. И его не удастся выдать за пивное брюшко или возрастную полноту. К тому же пить пиво — это так… по-маггловски! И по-плебейски. Не для Северуса Снейпа — бывшего профессора зельеварения в Школе чародейства и волшебства Хогвартс. (Знаешь, в те последние два месяца, подаренные тобой нам на прощанье, мне казалось: я никогда еще не видел тебя таким красивым. Что это было? Легкий гламур? Какая-то иная магическая пакость? Или… просто мое чрезвычайно правильное внутреннее зрение? Когда смотришь — и видишь — сердцем?) Целитель Сметвик сказал: у тебя изменения тела стали заметны значительно раньше, чем у беременных женщин. Мужской организм не приспособлен — и все такое. А еще он, гад (то есть организм), отчаянно сопротивляется происходящему. Беременная женщина переполнена светом. Она прекрасна и гармонична. Беременный мужчина… Фу! Гадость! Особенно если рядом для контраста поместить того, с кем ты и в лучшие времена не смел себя сравнивать. Красавица и чудовище. Гребаная красавица Поттер и гадкое чудовище Снейп. И живот, который с каждым днем становится все больше, все заметнее. И я сам — не мужчина, не женщина — средний род. Гермафродит. Ошибка природы. Злобная шутка магии. Урод. …Прямо посреди спешащего куда-то вечернего потока озабоченных своими делами лондонцев сгибаюсь пополам, почти прижимая лицо к коленям, лишь в последний момент успев осознать: у меня нет живота, который помешал бы проделать сей нехитрый трюк. Меня тошнит — ничуть не хуже, чем тебя тогда — в самые первые недели. Едва удается сдержаться и не заблевать тротуар на глазах у изумленных магглов. Дышу размеренно: вдох-выдох, вдох-выдох… Справляюсь — и чувствую себя настоящим героем. Мерлин! Страшная, оказывается, штука — эмпатия! Просто убийственная. Что, неужели так и было, Северус? Неужели я не ошибся на этот раз? «Хочешь еще немного побыть мною, Поттер?» Не надо! Я понял!