Я возьму тебя с собой в небеса

* * * — Поттер, что ты делаешь в моей спальне? Пошел вон! — Заглянул сообщить, что вернулся. А то ты, наверное, переживал. — Наоборот. Ликовал. Был счастлив. От души надеялся, что ты не вернешься. — Лжец… — Уйди и дай мне спокойно поспать. — Конечно. Спокойный сон — это здорово. Спи, Северус. — «Спи, Северус»?! Не с тобой ли в одной постели, а?.. — Диван жесткий, а я так устал. Не будь засранцем. — Засранец — мое второе имя. А сейчас еще — и невероятно злой засранец. Убирайся, не то прокляну! — Ну-ну! Не станешь ты на меня тратить свою бесценную магию. У тебя с ней и так не перебор — целитель Сметвик сказал. — Придушу голыми руками. И тебя, и Сметвика. Спелись! — Не-а… Ты в душе добрый. — Поттер! Я очень-очень злой! И к тому же у тебя совершенно ледяные пятки! — Вот и согрей меня. — Еще чего! Убирайся, пока я… — Тихо… Тихо… Все хорошо. Я всего лишь обниму тебя — вот так… Не дергайся, не трогаю я твой драгоценный живот. Просто вместе нам будет гораздо теплей. Особенно под утро. И твоя гадская рубаха останется на тебе — как латы. Или скафандр. Или… Где, кстати, твоя волшебная палочка? — Тебе зачем? — Положить между нами на манер меча. Дабы я не покусился на твою добродетель. — Трепло ты, Поттер… — Скажи: «Гарри»! — Гарри… Только потому, что холодно… * * * Я действительно боялся напороться на проклятие. С тебя бы сталось. Профессор Снейп в гневе — зрелище не для слабонервных. Но в конце концов все же решил рискнуть — диван и впрямь успел остохренеть до полного отвращения, а сонная жертва не так опасна, как бодрствующая. Может быть, гадюки в спячке выделяют чуть меньше яда? Поттер, да ты оптимист! Но мне и вправду не прилетает никакого проклятия — чем я сильно поражен. И сдаешься ты на удивление быстро, словно на самом деле смертельно замерз. Замерз без меня? Осторожно (осторожно-осторожно…), чувствуя себя лучшим в мире укротителем замерзающих ядовитых змей, опускаюсь на кровать. Она у тебя странная какая-то: для одного — слишком много, для двоих — слишком мало. Я за все эти дни впервые переступил порог твоей спальни, да и сейчас не вижу ничего, кроме гадской кровати. Матрас жесткий, похоже, набитый соломой, пружины скрипят. И вот на этом убожестве ты постоянно спишь? Один? Обнимая свой странный, точно на глазах растущий живот? (Или все-таки нашего общего ребенка?) Вот на этом матрасе ты почти полгода отчаянно не думаешь обо мне? Забираюсь под весьма тонкое для этого времени года (да и для прошедшей зимы, по правде сказать) аскетичное шерстяное одеяло. Ощущаю, как каменеет рядом со мной твоя спина, обтянутая старой, наверняка выцветшей от долгой носки фланелью. (Этот унылый предмет твоего гардероба, практически сразу отправившийся на дальнюю полку шкафа после того, как в нашем браке начали складываться стабильные супружеские отношения, памятен мне чересчур хорошо, чтобы я сумел ошибиться даже в полутьме. Не слишком-то много света от полной луны, которая едва видна через чуть просвечивающие занавеси на окне.) Осторожно касаюсь спины ладонью — напрягается еще больше, становится абсолютно каменной. — Поттер! Не смей меня лапать! — Я не лапаю. Просто постель очень узкая. — Тогда иди на диван. Он широкий. — С чего ты взял? Не выдержав, прижимаюсь губами к жесткому выступу плеча. Пахнет тобой. Исключительно тобой — без всяких возвышенных ассоциаций. Как же я, оказывается, соскучился! Нервно дергаешься, едва не заехав локтем мне в зубы. (Это было бы ничего, совсем не страшная цена за то, чтобы… Впрочем, благоразумно не озвучиваю.) Хотя… Ты мог бы и полюбопытствовать: все ли со мной в порядке. Ага, размечтался, Поттер! Ты точно уверен, что лезешь в постель к тому человеку? Уверен. Еще как уверен! Осторожно обнимаю. (Между нами — меч! Меч! Остро заточенное лезвие, которое не даст мне переступить заветные границы.) Я — само благоразумие. Вот только… Еще чуточку теснее. Чтобы согреться обоим. Да, помню: у наглого Поттера ледяные ноги. Согрей меня, Северус! Думаю, что не засну до утра и, конечно, засыпаю почти мгновенно, уткнувшись носом тебе между лопаток, переполненный каким-то сумасшедшим ощущением правильности происходящего. Утром тебя рядом уже нет. Сбежал. Трус! Сладко потягиваюсь на ложе, которое уже не кажется таким неудобным, как накануне вечером. С милым — рай и в шалаше? Или на соломе. — Северус? Недовольно морщишь нос. Выглядит это смешно и почему-то ужасно мило: такой носяра — и какое-то брезгливое шевеление ноздрями будто у раздраженного опоссума. (Видел однажды в зоопарке.) — Завтрак сгорел, Поттер. Нас ждет голодная смерть. Ну и ну! Чтобы у тебя, крутого зельевара, посмела сгореть какая-то еда? Да еще и никак… ну, точно! — жалкая и до слез примитивная овсянка? Се-е-еверус! Задумался, да? Обо мне? Благоразумно промолчав, оттесняю тебя от плиты, чищу заклинаниями посуду, открываю окно, выгоняя на улицу омерзительный запах гари, накрываю на стол и варю новую порцию. — Я тебя спасу. И тебя, и его, — киваю на живот. Нужно, пожалуй, привыкать, что это не страшная болезнь, коверкающая у меня на глазах любимое тело, а ребенок. Мой ребенок. Наш. – Думаешь, там мальчик? — Даже думать не хочу! — ты с деловым видом намазываешь масло на кусок пышного деревенского хлеба, за которым я вчера утром мотался в местную пекарню, с отвращением косишься на поданную мной чашку чая с молоком. Совсем ведь не кофе, да, мистер Снейп? — Почему не хочешь думать? — сажусь напротив и тоже приступаю к завтраку. — Потому что мне все равно. Мальчик, девочка… Лишь бы сработало. Это — цена моей свободы, Поттер. И ничего больше. Продолжаю улыбаться как ни в чем не бывало. Я — стреляный гиппогриф, битый фестрал. Меня и «Авадой» не прошибешь — не то что сухими антилюбовными фактами. Я все понимаю, честное слово. Но верить, извини, не обязан. Так-то! — Пойдем сегодня гулять? Ты ожидал явно чего-то другого. Наклоняешь голову: — Пойдем. Ходить вдоль дома туда-сюда я не умею. Дорогу к деревне развезло от подтаявшего буквально вчера снега. Если в здешнем лесу и есть пригодные для прогулки тропинки, то мне о них неизвестно. Так что все-таки в сторону деревни. Без альтернатив. Искоса смотрю, как ты идешь: чересчур медленно, словно бы любуясь скрытой в туманной весенней дымке линией горизонта. На самом деле — весь сосредоточен на себе и своем несуразном животе. (На ребенке!.. Ага, почаще повторяй это себе, Поттер — может быть, и сам в конце концов поверишь!) Осторожно ставишь ногу в скользкую грязь, стараясь наступать на торчащие по обочинам островки жалкой прошлогодней травы. Там не так скользко. О чем-то думаешь, иногда искоса поглядывая на меня. — Можно я возьму тебя под руку? Обоим будет легче. Что я такого сказал?! Рык! Прямо натуральный рык! Злобный оборотень в полнолуние: сейчас разорвет и даже мантии не оставит! — Я тебе не барышня и не немощный старик, Поттер! — Я и не имел в виду ничего подобного. Просто боюсь свалиться в лужу. Знаешь же, какой я ловкий… Подозрительный взгляд и саркастическая ухмылка — в одном флаконе. — Не нужно мне тут впаривать Лонгботтома на зельеварении! К тому же, как я наслышан, именно он в итоге убил проклятую Нагайну. Улыбаюсь. Кажется, обстановка слегка разрядилась. Идем рядом. Вполне мирно болтаем. Я счастлив. Наконец ты говоришь: — Не устал, Поттер? Ловлю подачу на лету: — Что-то да… отвык я от таких прогулок. Воздухом передышал. Может, домой? Снисходительно наклоняешь голову. (Любуюсь тем, как солнце играет у тебя в волосах, окрашивая в розовый просвечивающую мочку уха.) — Тогда возвращаемся. Снова (но на сей раз уже без всяких дурацких вопросов) делаю попытку ухватить тебя под руку. Внезапно позволяешь. И идиоту понятно: устал. И ведь ни за что не признаешься, упрямый гад! Мысленно весь перетекаю в собственный правый бок, которого доверчиво и неосторожно касается твой локоть. Так близко, так рядом… Дома ты ложишься отдохнуть, а я занимаюсь обедом и улыбаюсь, точно по самую макушку напившись особо забористой Амортенции. Прибираюсь в доме и улыбаюсь. Пытаюсь читать какую-то сильно умную книгу, забытую тобой на ковре возле дивана — и ни черта не вижу, потому что улыбаюсь. Еще немного — и начну петь. И тогда — спасайся кто может! Среди моих многочисленных талантов певческий никогда не числился. — Понравилось? — подкрадываешься незаметно. Живот там или нет, но ты по-прежнему способен с кем угодно сыграть в нападение летучей мыши-вампира и оставить человека заикой. — Ни фига не понял, — честно признаюсь я, поднимая на тебя (влюбленные… но — тс-с-с!) глаза. На твоей щеке — след от подушки. Рука сама собой тянется разгладить эту трогательную замятость, и я отдергиваю ее в последний момент. Судя по изменившемуся выражению лица, ты прекрасно разглядел мои трепыхания. Выводы? Никаких. Идем на кухню: ужасно хочется есть. * * * Вечером, в очередной раз от души поборовшись с нагреванием воды, я снова забираюсь в твою постель. Ты приходишь чуть позже, милостиво соизволив воспользоваться результатами моих магических трудов — чистый, пахнущий травяным шампунем и каким-то непривычным, должно быть, маггловским мылом. Перед тем как войти в комнату, одним движением руки старательно гасишь горящие на комоде свечи. Сколько же можно прятаться от меня, Северус?.. Тени, тени… Опять тени. Впрочем, все это ерунда, если учесть, что через несколько минут мы все равно оказываемся вместе в твоей неудобной (но уже довольно привычной для меня) постели. Ближе, мой хороший, ближе… Ну! Ты вновь поворачиваешься ко мне спиной, подставляя под мои ладони непрорезавшиеся крылья острых лопаток. Я держу руки на расстоянии, достаточном, чтобы ощущать твое тепло и передавать тебе свое, но все же не настолько близко, чтобы погладить. Меч своим сияющим острием разделяет наше супружеское ложе напополам. Надо дать ему какое-нибудь благозвучное имя. Как думаешь, Экскалибур подойдет? — Я люблю тебя, — шепчу твоей спине сквозь тяжелые пряди черных волос, осторожно дыша в основание покорно склоненной шеи. Это мне кажется, что она склонена покорно, на самом же деле, вполне возможно, тебе просто именно так удобно располагать голову на комковатой подушке. Фантазер ты, Поттер! Ну и пусть! Ты не реагируешь ни на слова, ни на дыхание, будто уже давно и безнадежно спишь. Вот прямо как коснулся кровати, так и провалился в глубочайший сон. И не до старших супругов в этом сне, что бы они (эти старшие супруги) ни пытались навешать тебе на уши. Некстати вспоминается мочка уха, как-то беззащитно просвечивавшая на солнце, хищный профиль на фоне голубого весеннего неба, ощущение твоего локтя, прожигавшего жаром мой бедный, беззащитный бок. Есть в этом мире вещи, которые больше нас, а я — всего лишь жалкий человечишка, вовсе не по праву поименованный зачем-то Героем. Осторожно и медленно, словно боясь вспугнуть добычу, начинаю придвигаться ближе, и зачарованный меч Экскалибур оставляет на моей шкуре кровоточащие незаживающие раны. Но мне уже все равно: моя рука тянется вперед и вместо того, чтобы привычно, почти по-дружески обхватить тебя за плечи, ложится на талию, по пути жадно огладив ребра. Ты вздрагиваешь. Кто бы сомневался! Стало быть, крепкий, здоровый сон, а? — Поттер! Что ты… — Тс-с-с… — мои губы скользят по шее, язык, дорвавшись, горячо вылизывает раковину уха, нос зарывается в волосы, точно там ему самое место, а ты, вместо того чтобы спихнуть меня с кровати одним незамысловатым (и, возможно, даже не волшебным) движением руки, вдруг выдыхаешь обреченно и жалобно и всем телом подаешься мне навстречу. И невидимый сияющий меч, словно устав разделять, прошивает нас насквозь, сплавляя тела в единое целое. Самое странное при этом, что я не теряюсь, как обычно, в нашем слиянии, не забываю себя, не перестаю практически отстраненно анализировать происходящее. Подозреваю, дело в том, что сегодня у меня нет права на ошибку: стоит тебе очнуться, вырваться из морока кружащей голову страсти, хотя бы на миг оценить возможные последствия, и… Прощай, Поттер! Забудь дорогу в эти места. И потому не сдираю с тебя, как мне мечтается, гадскую ночнушку – просто аккуратно заворачиваю край, обнажая бедро, ягодицы, часть узкой спины – от талии к подмышке, не смея до конца лишить тебя твоих смешных фланелевых лат. Касаюсь, нажимаю, глажу… Только ладони и пальцы – и чуть-чуть губ. Никаких засосов, укусов и прочих печатей собственника. Здесь, сейчас, нет собственности и владельцев, старших и младших, верхних и нижних – есть лишь мы с тобой. Кладу руки на ягодицы, борясь с острым желанием стиснуть, оставляя синяки. Нельзя! Тихо стонешь куда-то в подушку. От вот этого нежного, почти невинного прикосновения стонешь так, словно я уже целиком, на всю длину, там. Словно я уже весь в тебе. Хочу прижаться теснее, хочу, чтобы ты ощутил, насколько сильно мое вожделение. Обнимаю, притискиваюсь, вдавливаюсь. Никаких проникновений! Никакой боли, пока ты сам не попросишь. По-настоящему попросишь, вслух. Мне нужно, чтобы ты признал, обозначил словами нашу обоюдную жажду, подтвердил поставленный когда-то, еще в прошлой жизни, диагноз: нельзя сходить с ума поодиночке. Исключительно вдвоем. Ты молчишь. Значит, до хруста сжимаешь зубами остатки своей проклятой гордости. Это ты отлично умеешь. Как же, помню! Ну а мы никуда и не торопимся. Потихонечку, мой хороший… Нежно-нежно… Шепотом… И прикосновения мои – как сон, как память, как ночной ветер. Бедро, талия, живот. Стоп! Вырываешься, выкручиваешься из моих рук, точно раненый, немножко сошедший с ума от боли дельфин. (Хотя какой из тебя дельфин? Фестрал ты костлявый! Только с животом.) Всё-всё! Понял, не дурак. Живот у нас – табу. Не прикасаться, даже не вспоминать о его существовании. Вот ведь! Почему, когда чего-то нельзя, так хочется нарушить запрет? — Оставь меня в покое, Поттер! — Ч-ш-ш! Все хорошо, все в порядке! – шиплю тебе между лопаток, словно твой позвоночник – ядовитая змея, готовая к нападению, а я все еще в состоянии вспомнить парселтанг. И поцелуями — по выпирающим позвонкам. Впервые после твоего побега вижу тебя без одежды. Ну, «вижу», конечно, в данном случае понятие весьма условное, но осязательные-то ощущения мне однозначно не лгут: ты стал еще худее, если вообще такое возможно. Точно, фестрал. Этот, у тебя в животе, все твои соки, что ли, потихонечку стремится выпить? А как насчет магии? Хотя, я надеюсь, уж ее-то после сегодняшней ночи безусловно прибавится. Придется тебе потерпеть: взаимодействие должно быть весьма… плотным. Вот так… Да! Левая рука, будто тайный лазутчик в стане врага (однозначно в обход закрытых объектов!) — ниже… ниже… — пробирается туда, где ее ждет весьма горячий прием. Горячий — не то слово! Тяжело дышишь, почти задыхаешься — и не говоришь ничего. Ты ведь не против, Северус? Молчание — знак согласия. Банальность? Пускай. Мне, неучу, простительно. Как же я соскучился! Только не убегай сейчас от меня! Ты не убегаешь. Толкаешься в мою ладонь, словно от этого зависит твоя жизнь — отчаянно и яростно. И кончаешь неожиданно быстро, точно ждал этой несчастной пародии на настоящий секс даже не годами — веками. А уже через пару мгновений я срываюсь за тобой, помогая себе рукой, перемазанной в твоей сперме. Воистину! Это были века. Как мы выжили? Наверное, я спрашиваю вслух, потому что ты расслабленно отвечаешь: — С трудом, Поттер. — Гарри… — упрямлюсь я. — Гарри, — соглашаешься ты, откидывая голову на мое плечо. * * * Когда мы просыпаемся утром, между нами нет и тени проклятого меча. Ты целую ночь напролет сопел мне в ухо и чем-то все время упирался в меня: плечом, локтем, коленом... и даже — тс-с-с! — животом. Но это было во сне и потому — не в счет. Не стоит и вспоминать. И о том, что мы снова оказались слишком близко — тоже. (Слишком близко — это вообще про нас.) Осторожно глажу тебя по щеке, просто так — потому что могу. Ты опускаешь ресницы, прислушиваясь к себе. — Доброе утро, — шепчу я. — Доброе, — подумав, соглашаешься ты. Красота! Медленно одеваемся, переругиваясь, кому сегодня готовить завтрак. Кому-кому! Ясно, что мне. День катится, словно золотое колесо по весеннему небосклону. О ночи мы не говорим. Могила! Но ты не шарахаешься от меня, когда мы идем гулять, изредка позволяешь себе тяжело опираться на мою руку, а подушечки моих пальцев как бы между прочим, совсем незаметно, поглаживают твою ладонь. Если такая погода простоит еще какое-то время, скоро исчезнут последние островки недотаявшего снега, а лужи наконец высохнут. Что еще надо для счастья? Об этом я и размышляю, пока ты отдыхаешь днем. Тут ведь главное — удержаться и не попытаться проделать фокус с втеканием в твою постель не под покровом ночи. Что-то мне подсказывает, что торопиться не стоит. Без своих любимых теней ты можешь оказаться слишком уязвим, слишком открыт — и сразу попытаешься зубами прогрызть себе путь на волю. Как тот лисенок, спрятанный под одеждой спартанского мальчика. Насколько я помню, это стремление к свободе для мальчика закончилось скверно — он не выжил. Так что обойдемся без экспериментов. В конце концов, для того, чтобы стать еще ближе, у нас есть ночь. И она приходит — милосердная, темная, ласковая. Самое странное, что я до нее все-таки доживаю: не то чтобы веселый и бодрый, но главное — не свихнувшийся за день от ожидания. Ты привычно ворчишь: — Поттер, вот скажи, нет никаких шансов выставить тебя на диван? Я чистосердечно признаюсь: — Никаких. — А на площадь Гриммо? — Еще меньше. Привычно укладываешься, повернувшись ко мне спиной, заворачиваясь, точно в кокон, в свой край почти не греющего одеяла. И зачем, спрашивается? Неужели думаешь, я тебя из него не вытащу? Ха! Мне не нужно никаких специальных заклинаний, никаких дурацких взмахов волшебной палочкой. Просачиваюсь к тебе — как вода сквозь песок. Разве это преграды?! Аккуратно приподнимаю вверх подол фланелевой рубахи, осторожно, чтобы не спугнуть, на этот раз оголяя лишь бедра и ягодицы. Помню, еще там, у нас дома, на площади Гриммо, ты страшно ворчал: «На кой тебе сдалась моя старая задница, Поттер?» А я не мог объяснить (да и сейчас не могу), как у меня совершенно срывает крышу от вида этой самой задницы, как хочется ласкать и гладить, и — да! — целовать, оставляя следы зубов, и… много чего еще. Если это повод считать меня свихнувшимся извращенцем… Что ж, я согласен. Вот и в этот миг: кладу ладони тебе на поясницу. Там, у меня под пальцами, обнаруживаются две крохотных ямочки — я знаю их, помню на ощупь. (Откуда у тебя при общей вопиющей костлявости вот эти проклятущие ямочки — на мою несчастную голову?) Глажу их, вспоминаю, сходя с ума от нежности. Потом позволяю рукам соскользнуть вниз, очертить округлости, невесомо пройтись по ногам и снова вернуться наверх. Выписываю ладонями круги и восьмерки, словно впечатываю в тебя знак бесконечности — нашей общей бесконечности вдвоем. Не уйдешь же от меня, не уйдешь! Северус, мой Северус! Сначала замираешь, точно превращаешься в камень, потом начинаешь оттаивать: легкая дрожь от моих прикосновений, становящееся все более шумным и резким дыхание, наконец — прогибающаяся мне навстречу поясница, резкое, почти злобное: — Давай уже, Поттер! — Что? — прикидываюсь идиотом. Но, знаешь ли, в нашем с тобой случае, определенно, лучше перебдеть. А то последствия могут быть совсем непредсказуемыми. — Сам знаешь! — Скажи. — Возьми уже меня, проклятый мальчишка! Это стоит всех поэм мира и всех любовных сонетов. Не говоря уже о том, что, читая поэмы, я засыпаю. А тут… Разве с тобой уснешь? Скольжу большими пальцами в ложбинку. Ниже… Еще ниже… Да! Полустон-полухрип. Ласково, нежно, отчетливо понимая, что вот сейчас попросту лопну. Мы никогда не пробовали этой позы — лежа на боку, но я буду верить в лучшее. (А так же в Санта-Клауса и летающих фей.) Хорошо, что операция тщательно спланирована, и под подушкой ждет своего часа баночка со смазкой, которую ты когда-то сварил еще в той — прошлой — жизни. Еще лучше, что она была — эта прошлая жизнь, давшая нам с тобой возможность узнать друг друга, почувствовать друг друга. Я хочу верить, что это не только знание тел и эрогенных зон. Но эрогенные зоны — тоже неплохо. Ты кусаешь губы (должно быть, в кровь), хотя я этого и не вижу. Ты отпускаешь себя — прямо в мои руки. Ты горячий, порывистый, открытый. Ты — мой. Я — в тебе. Собственно, мы — одно. Се-е-ве-е-ерус! — Га-арри! — долетает словно издалека, и ты обмякаешь в моих руках. * * * «В доме повешенного не говорят о веревке». В нашем с тобой доме — о будущем. Мы занимаемся любовью (в одной, раз и навсегда определенной позе), спим — сколько влезет, едим, гуляем (снег стаял, и вылезла первая трава, а кое-где — странные, будто неуверенные в себе белые цветочки), читаем — каждый свое, изредка разговариваем о какой-то ерунде. Но никогда — ни слова — о том, что будет потом, после… Кстати, если я раньше думал, что твой живот — большой, то с тех пор чем дальше, тем отчетливей начинаю осознавать свою ошибку. Это был совсем не живот, так, животик. Вот теперь он и вправду… хм… Иногда во время прогулок ты вздрагиваешь и замираешь, словно прислушиваясь к себе. На мои вопросы: — Что случилось? — загадочно молчишь. И лишь однажды, мрачно опустив глаза, роняешь: — Толкается. Я даже хочу спросить: «Кто толкается?» А потом до меня доходит: ребенок. Он уже настолько живой? Ой! Он… А на что он сейчас похож? Последний вопрос выпаливаю совершенно неостановимо. — На что-на что… — шипишь ты. — На папу. Я, вообще-то, имел в виду… ну там… на червяка, ящерку, котенка или уже человека? Но ты презрительно кривишь губы и продолжать разговор не намерен. Более того, стремительно разворачиваешься и идешь к дому — прогулка закончена. А всё — мой болтливый язык! Этой ночью я особенно ласков — выпрашиваю прощение. А ты дуешься: стряхиваешь руки со своей спины, изображаешь мраморную статую, презрительно шевелишь лопатками на мое: «Ну-у… Северус…» Хочется устроить истерику и высказать все, что наболело, но это будет началом конца, а я — со всей определенностью — не готов. Решаю отключить эмоции и включить разум. Логика — оружие мужчин. Ты сам всегда учил меня этому. — Северус, ты не прав. — Показать, где в этом доме дверь, Поттер? — Я знаю, где дверь. Не увиливай. Разговор серьезный. — Поговорим, когда все закончится. Все закончится после рождения ребенка. Ага. Я в курсе, спасибо. — Тогда будет поздно. Сам должен понимать, не маленький. Кажется, я тебя озадачил: — Продолжай. Уф! Поход к двери отменяется! — Ты отдашь мне ребенка и исчезнешь. — Да. Мысленно сворачиваюсь в комок, точно еж, получивший внезапный удар в мягкое подбрюшье. Потом прячу этого дурацкого чувствительного ежа глубоко внутри и продолжаю спокойным тоном: — Я буду его выкармливать, носить на руках, воспитывать. — Предлагаешь выкармливать мне? Прости, у меня нет для этого необходимых органов. Тут ты совершенно прав. Несмотря на аномальное наличие матки, во всем остальном ты — обыкновенный мужчина с все той же плоской грудью и только слегка набухшими сосками, которые мне удалось приласкать однажды во время абсолютно сумасшедшего секса, когда ты, отдаваясь моим рукам, напрочь забыл про осторожность и рыцарские латы. Само собой, у меня правильных молочных желез тоже не наблюдается, хотя никто не отменял искусственного вскармливания. — Северус, он уже слышит, чувствует. Он уже есть. А ты не даешь мне даже коснуться его. Я буду ему чужим. Он окажется для меня тем, кто разлучил нас с тобой. Это неправильно. Тишина. Я слышу, как ты думаешь. Как стучит твое сердце. И еще одно крохотное сердечко где-то совсем рядом. Так проходит вечность. Вселенная успевает несколько раз рассыпаться в прах и снова воскреснуть, прежде чем ты спрашиваешь: — Что ты предлагаешь? Ты не можешь сказать, что я прав. Произнести эти слова — значит признать собственную капитуляцию, а это против всех твоих внутренних правил. Но и продолжать держаться прежней линии поведения у тебя тоже не получается — ты ведь не хочешь быть жестоким. Ко мне. К нему. К нам. Ты не стремишься причинять боль — просто всем сердцем желаешь свободы. — Позволь мне быть с тобой полностью. Не только в сексе. Не только в постели. Позволь мне касаться тебя, общаться с тобой. И с ним. Он должен научиться мне доверять. — Ты говоришь «он», — внезапно разворачиваешься ко мне лицом, и мы почти сталкиваемся носами. Я вздрагиваю от неожиданности и тут же начинаю улыбаться, точно блаженный придурок, каковым ты меня всегда считал. — Может быть, это девочка? — Мальчик, — шепчу я, проводя губами по твоему чудесному высокому лбу. — Я его чувствую. Это мальчик. — Сметвик проболтался? — подозрительность — твоя вторая натура. — Нашлю на него икательную чесотку. Мой язык скользит по твоим бровям, от переносицы — к вискам, затем — по сомкнутым векам. Ты слегка вздрагиваешь. Я бы подумал, что от отвращения (не каждому понравится быть обслюнявленным восторженным Поттером), если бы не чувствовал отклик — нет, не только напряженного, вжимающегося в мою ногу члена, но и всего твоего тела — покрытого трогательными мурашками, испуганно замершего и уже готового сорваться вместе со мной в разверзшуюся между нами бездну. — Сметвик?.. — выталкиваю сквозь непокорные губы (они заняты другим, им совсем не до разговоров). — Не-а… Я действительно чувствую. Ты же сам сказал: магия… — Он чувствует! Ну надо же! Подминаешь меня под себя, нависаешь сверху — осторожно — все-таки бережешь живот. А вот мои губы не бережешь: кусаешь, терзаешь, словно наказываешь. За все эти месяцы бесконечной разлуки? Разве я виноват? Глупый вопрос. Бесспорно, виноват! Как же я обожаю тебя такого: быстрого, решительного, властного! Хочется сдаться на милость победителя, жалобно скулить, умолять: «Возьми меня, Северус! Сделай своим! Присвой!» Но я, разумеется, героически молчу — незачем тебе знать о моей фатальной зависимости — и просто отвечаю на поцелуи. Не один ты умеешь кусаться, терзать и наказывать. А еще я знаю, что мое отчаянное сопротивление тоже сводит тебя с ума. Такие вот мы с тобой… психи. Оба, господин профессор, и нечего тут протестующе взрыкивать! Прижимаешь мои запястья к постели, коленом раздвигаешь в стороны несопротивляющиеся бедра, кусаешь кожу возле правой ключицы. (Меня выгибает дугой.) Проклятая рубашка мешается. Ты бы ее снял, да вот только для этого придется отпустить мои руки. Дилемма, да? Впрочем, не стоит недооценивать возможности слегка сошедшего с ума Снейпа. Беспалочковая нам на что? Фокусы Поттеру показывать? Ай да ты! Рубашка исчезает. Я бы сейчас душу продал за свечи. Даже за одну единственную свечу! А так… В едва разбавленной заоконной луной темноте видны лишь твой привычно угловатый силуэт и странное округление в районе талии. Ладно. Зато крепость пала, и латы отправились на свалку, где им самое место. Приподнимаюсь, дотрагиваясь губами до жесткой груди, скольжу языком от одного соска к другому — для этого мне не надо света. Я просто помню. — Гарри! — Ты мой, Северус! Ты — мой. Моя награда, моя тоска, мое… все. Этого я не говорю вслух. Если тебя пугают слова (а некоторые тебя определенно пугают почти до судорог), то можно обойтись и без них. Выкручиваюсь из захвата, чтобы дотянуться до тонких, неуступчивых губ. Ловлю на язык твой стон, когда ты принимаешь решение отступить (мои руки снова свободны) — и острое, точно раскаленный клинок, желание прошивает нас обоих, заставляя рвануться навстречу друг к другу. Глажу тебя — всего-всего — ласкаю, проявляя, пожалуй, больше сдержанности, чем за всю свою прошедшую жизнь. Это мучительно, Северус! Но… Мы не одни — и об этом приходится помнить. Даже когда уже пройдена точка невозврата. Именно поэтому ты в конце концов отказываешься от своего первоначального плана: затрахать зарвавшегося Поттера до полной невменяемости, залюбить его до состояния бессловесной тушки, заставляя забыть все на свете — включая те самые запретные слова. Что же делать, если доминирующая позиция нынче не для тебя? Против проклятущей физиологии не попрешь! А я так ждал, так мечтал отдаться… Так устал быть сильным. Так хочу быть твоим. (Как только все закончится, ладно?.. Едва лишь мы снова станем собой. Да нет, ты же решил уйти! Я не буду об этом думать! Не сейчас. Потом. Потом. Северус! Мой Северус!) Когда мы оба уже готовы взорваться, словно нестабильное зелье в котле Невилла Лонгботтома, ты сдаешься. Шипя сквозь зубы самые грязные маггловские ругательства (я даже не подозревал, что такое тебе известно), опускаешься на колени, опираешься на локти, прогибаешь спину… — Поттер, еще секунда промедления — и я тебя прокляну! — Гарри! — мурлычу я и тянусь за смазкой. Некоторые вещи не меняются, как бы мир ни старался вывернуться наизнанку. — Гарри… — выдыхаешь ты под скользким напором моих неожиданно ловких пальцев. — Хренов Поттер! Что же! У тебя для меня полно имен. А у меня для тебя — только одно: — Северус! Северус. Северус… Сегодня мы вместе, и я не стану думать о завтрашнем дне. Совсем вместе. Ближе… Ближе… Ближе! (Ближе просто не бывает.) Еще! Еще! Еще!.. Да-а-а!.. * * * Я не сплю в эту ночь. Смотрю на тебя в темноте (глупое занятие!) и не сплю. А ты спишь и даже слегка похрапываешь. И дыхание твое на моем плече. А еще говорят, мужикам не свойственна рефлексия! Вот такой я, выходит, не мужик! Лежу, думаю. Заставь меня кто-нибудь эти мысли озвучить — получится полная ерунда: радость, боль, надежда, обреченность. Ты, я. Даты в настенном календаре, перечеркнутые красным. Или черным? Полная ерунда. Чушь. Зато сна — ни в одном глазу. Ты просыпаешься мгновенно, так, что я даже не сразу понимаю, что ритм твоего дыхания изменился, стал совсем другим — совершенно утренним. — Смотришь? — и голос, зараза, такой бодрый, словно и не ты несколько минут назад блаженно сопел в мою шею. Врать бесполезно: пойман с поличным на месте преступления. — Смотрю. Вытягиваешься на постели, откидываешь одеяло (рубашка еще с вечера обрела пристанище где-то в уютной подкроватной пыли). — Нравлюсь? — Нравишься. — Врешь. Я не вру. Я просто не знаю правильных слов — да ты и не поверишь словам! Потому что на самом деле «нравишься» — позорно мало и невероятно бледно. В целом, убого. Но поэт из меня… Не умею, наверное, сказать так, чтобы ты поверил. Зато могу показать… Известно, иногда молчание красноречивее любых слов. Пусть за меня говорят мои руки, ладно? Вроде бы им ты веришь. Утренний, еще не очень яркий свет милосерден к тебе и ко мне: он скрывает жар на моих щеках и твою полуобморочную бледность. Не надо быть знатоком человеческих душ, чтобы понять: тебе нелегко даются эта показная открытость и спокойная сдержанность под моим изучающим взглядом. И… тебе страшно. И мне… страшно. Для начала — поймать взгляд. Любой нормальный человек в подобной ситуации всего лишь закрыл бы глаза — отстранился от происходящего, спрятался. Но не ты. На битву — с поднятым забралом! Да, мой черный рыцарь? Глаза… Провалы, пещеры, тоннели? Для всех этих определений они слишком теплые, человечные, слишком беззащитные в этот миг. (Конечно, я знаю, что, если потребуется, ты уничтожишь меня одним взмахом ресниц. Переступишь через мое бездыханное тело — и пойдешь дальше. Наверное, так ты и сделаешь когда-нибудь... совсем скоро.) Но сегодня, сейчас, они теплые. И беззащитные. И ужасно решительные. Последнее, кстати, касается не только глаз: решительная складка между бровей, решительный нос, решительные губы. (По-моему, меня заклинило. Но против истины не попрешь.) Почему-то мне сегодня представляется: ты весь состоишь из контрастов. Дерзкий выступ подбородка — беззащитный изгиб запрокинутой шеи. Жесткий каркас ребер — мягкая округлость живота. Живот… Ну, кто бы ты ни был — здравствуй! Круглый, обтянутый бледной кожей, которая, кажется, вот-вот порвется, как дешевый пергамент. У женщины я бы сказал умиленно «животик». У тебя… Какой, к Мерлину, может быть «животик» у мужика? Разве что пивной. Но это уже даже не животик, а брюшко или там пузо. А у тебя… живот. Неправильный, совершенно неуместный. Ужасно уродливый. Мой-мой-мой! Настоящее чудо. Прижимаюсь к чуду губами, выдыхаю в каком-то сумасшедшем трепетном экстазе (да, я знаю, что «сумасшедший» и «трепетный» в одном предложении выглядят не очень уместно, но…): «Мой!» Ты вздрагиваешь: — Поттер! Щекотно! — Это я еще и не начинал… — Не пугай меня. Ты хочешь казаться спокойным, даже равнодушным, но по тому, как твои пальцы нервно комкают белый лен простыни, я все отлично понимаю. Тоже мне, книга из Запретной секции! Прижимаюсь к теплой округлости носом (странные ощущения — словно целуешь квоффл) и тут же получаю в этот самый нос нехилый такой удар — пяткой?.. Мерлин мой! Натурально, пяткой. — Осторожно, Поттер! Похоже, не на всех действует твое легендарное обаяние. Пятка. У того, кто прячется в твоем животе, есть пятка. Две? И… рука?.. Тоже две?.. И?.. Видимо, я настолько обалдел, что лепечу вслух, потому что ты — откуда-то сверху — снисходительно замечаешь: — У него уже и член есть, Поттер. Ложусь щекой на живот, закрываю глаза. И тут же получаю новый пинок. Точно! Я ему не нравлюсь. — Эй! — шепчу, очень надеясь быть услышанным. — Ты чего дерешься? Я твой папа. — Видали мы таких пап! — никогда еще ворчание не звучало так… нежно, если это слово применимо к Северусу Снейпу. — Кончай разгуливать ребенка! Он меня уже всего истолкал и испинал. Потираю скулу: — Он меня, между прочим, тоже… испинал! — Тебя он пинает через мой живот. А меня… напрямую. По почкам, например. Ты вздрагиваешь, а я вижу, как пятка исчезает, а сквозь поверхность кожи проступает нечто, подозрительно похожее на выступ крошечного локотка! Твою ж мать! Целую его, глажу, совершенно теряю остатки разума. (Хотя, подозреваю, ты бы в данный момент сказал, что мне попросту нечего терять.) Решительно отталкиваешь мою голову. — Довольно, Поттер. Сеанс облизывания завершен. Мне срочно требуется посетить уборную. Я… не могу! Не могу тебя сейчас отпустить! Я готов идти с тобой на край света — лишь бы не разрывать этот контакт. Даже в сортир. Да что там! Я готов нести тебя туда на руках. А в процессе держать… что угодно, что только позволишь. И мне не будет стыдно или гадко. Не уходи!.. Ха! Размечтался! Время сентиментальности подошло к концу. Ты снова надеваешь свою привычную маску: Высокомерная-сволочь-профессор-Снейп. — Поттер… Ты же понимаешь, что это ничего не значит? Закрываю глаза: — Понимаю. Иди. В твоем состоянии терпеть вредно. Шипя, накидываешь мантию на голое тело и исчезаешь. Гадская беременная летучая мышь. Мой любимый Северус. Мое… всё.