История болезни Невилла Лонгботтома

      Укрепляющее помогло, усталость и вчерашняя слабость вернулись только к концу шестого урока. На седьмом я поступил просто — выдал ученикам горшки с трепетливыми кустиками и разрешил стричь крону как угодно. Сел на край стола и смотрел. Кустики встряхивались как собаки, мгновенно отращивали новые листья, отворачивались от самых неуклюжих. А если им не нравилось, все равно придавали себе ту форму, какую хотели. У половины класса получились конусы или шары. У какого-то таланта застыл Феникс с распахнутыми крыльями. А у кого-то кусты стали растрепаннее, чем до стрижки. Все веселились и меня почти не замечали. Оставалось только сидеть и дышать поглубже.       Я сметал листья и собирался уходить, когда в теплицу заглянул Майкл. Это был первый раз, когда я был совсем не рад его видеть — уже только и думал, что о приворотном. Ну и о Снейпе немного. Думаю, если бы не шум и гвалт, я думал бы о нем больше. Не каждый день кто-то узнает, что ты гей, и относится к этому так спокойно.       — Почему один? Где Мэри?       — Мэри в больничном крыле с какой-то ерундой.       — Ты бы вот лучше сходил, навестил ее. Придете потом, вместе.       Майкл поковырял пальцем замок на двери:       — А одному никак нельзя? Я ничего не испорчу. Или, если вам надо, вы идите, я тут один побуду.       Конечно нельзя, но я посмотрел на него и вспомнил себя в его возрасте. У меня ведь тоже не было друзей на первых курсах. Он хотя бы может приходить сюда, а у меня не было и этого. Но все равно оставлять его здесь одного или оставаться с ним я сейчас не мог. Поэтому взял с подоконника мимблетонию и вручил ему.       — Вот, развлекайся. Почитай в учебнике, как ухаживать, и сделай так, чтобы за неделю она подросла на дюйм.       — Какая страшная.       Нет, он все-таки не очень на меня похож. Страшная? Ну не знаю, я выбрал самую лучшую.       Но быстро добраться до Снейпа мне сегодня мешало абсолютно все. Только мы вышли из теплицы, как увидели, что Спраут в дорожной мантии идет к воротам и левитирует перед собой чемодан. Конечно, мы проводили ее до ворот, сердечно попрощались. Я получил свою порцию добрых слов, Майкл — свою. И только после этого мы пошли обратно в замок. Я уже торопился и всерьез нервничал, потому что даже толком не знал, где та лаборатория. Мне нужно было мое приворотное, а тут Майкл и Спраут. Когда я начал спускаться в подземелья, парнишка увязался со мной.       — А ты куда?       — Можно с вами?       — Ни в коем случае. Цветку вредно находиться в темноте. Да. Быстро к себе!       — Можно подумать, в нашей гостиной много окон и дневного света.       Майкл пожал плечами, но ушел. А я, дважды свернув не туда, все-таки нашел ту лабораторию.       Снейп склонился над котлом так низко, что я подумал, будто он все еще варит мою Амортенцию. Я тогда, кроме как о ней, вообще уже думать не мог. Но в котле оказалось какое-то почти черное зелье. Снейп не глядя указал взмахом руки на стол, я увидел перламутровый фиал и открыл его. Это было что-то странное. Знаете, зелье из Мунго пахло только Ханной. Я знал, как пахнут ее руки, ее одежда, даже ее кожаная сумка. Все перемешано, взболтано, и эффект был мгновенный и очень сильный. А тут совсем другое. Ханной это зелье пахло совсем немного, больше — землей, листьями, леденцами, рождественским пудингом и горящими свечками. Так много всего, что я стоял, дышал и не мог оторваться. А когда все-таки убрал фиал, увидел, что Снейп уже не возится с котлом, а смотрит на меня.       Он указал взглядом на стул.       — Послушайте, Лонгботтом. Как зельевар, я гарантирую, что эта Амортенция эффективна и сварена точно по рецепту.       — Спасибо.       — Постойте. Как директор и ваш работодатель, я напоминаю, чтобы вы не забывали принимать ее по графику, который рассчитали для вас в Мунго. Тогда проблем не будет ни у меня, ни у вас.       — Да-да, спасибо, я пойду, — страшно захотелось сделать хоть один глоток. Узнать, так ли хорош вкус зелья, как кажется. Только запах Ханны совсем не привлекал — я, кажется, устал от него.       — Сядьте! Но мой вам совет: постарайтесь от нее отказаться. Потому что даже сваренная правильно, при постоянном употреблении Амортенция не безвредна. Вам что, профессор Слагхорн на уроках ничего не рассказывал? Я смотрел планы, вы проходили ее свойства на шестом курсе.       Может, и рассказывал, но разве я вспомнил бы сейчас?       — Привыкание, зависимость, обострение хронических болезней, депрессия, — перечислял Снейп, — и ради чего все это? Вам обязательно нужны наследники, что вы так стремитесь жениться? Или вы как-то по-особенному привязаны к этой девушке?       Снейп спрашивал, а я не мог ничего ответить, не мог взять и начать обсуждать мою проблему. Хоть с ним, хоть с кем угодно.       — Если вы перестанете пить приворотное, то не сможете больше преподавать в Хогвартсе. Таковы условия договора и поручительства — вы не должны прерывать курс лечения. Понятия не имею, где искать нового профессора гербологии, но лучше так, чем смотреть, как вы травитесь у меня на глазах.       И я решился.       — Невозможно, профессор. Если мы с Ханной перестанем встречаться, меня будут лечить по-другому. Обливиэйт и новая память.       — Однако, как строго. Не знал, — Снейп прошелся по лаборатории, задумчиво помешал в котле, бросил черпак в мойку. — Ладно, Лонгботтом, идите. Жду через неделю.       Я так и держал в руках фиал, все смотрел на перламутровые переливы. Опомнился только тогда, когда уже выходил из подземелий и сунул фиал в карман. Вроде бы Снейп не сказал ничего особенного, но желание немедленно выпить Амортенцию пропало. Ну да, действительно, у меня же есть выбор — я могу сделать два глотка, а могу не сделать. Я только сейчас понял, что даже в этой ситуации есть варианты. Раньше не то что не догадывался, даже не думал о такой возможности. Бабушка, Ханна, Клаус передавали меня из одних заботливых рук в другие, и я привык соглашаться. А вот сейчас ― пока лестница переносила меня из одного крыла замка в другое — задумался. Правда, оба варианта ― хуже не придумаешь. Пить ― значит жить не своей жизнью, усугублять зависимость и проблемы со здоровьем. И допиться в конце концов до депрессии или самоубийства. Эх, Кевин, похоже, ты столько лет пил некачественное приворотное. Может, пропустил неделю и случилась беда?       А могу не пить. Потеряю работу в Хогвартсе. Я остановился и прислушался к себе — и ведь все равно женюсь на Ханне. Я и без Амортенции смогу с ней жить. Ну не буду влюблен, ну секс будет редкий, если вообще будет. Я же не примитивный лукотрус, у которых, если у особи сломалась веточка, то она уже не имеет права размножаться. Я бы смог. Не по желанию, из чувства долга, но смог бы. Наверное, я все-таки должен Ханне — она столько времени провела со мной, зная, что я слегка не в порядке. Я шел все медленнее и в какой-то момент совсем остановился.       — Ох, простите, профессор! — сзади налетела девочка, уронила учебники. Пока я помогал их собирать и тоже извинялся, в голове немного прояснилось. Я решил отложить вопрос с зельем до вечера, а пока взять у Помфри Укрепляющего — оно неплохо помогло в прошлый раз. В больничном крыле было многолюдно. Пили Бодроперцовое, пускали дым из ушей, смеялись. Усталая Помфри не глядя указала на шкаф, так что мне даже не пришлось отвечать на вопрос все ли со мной в порядке.       Кажется, за месяц работы я еще ни разу не сидел в кресле у камина. Не стал и в этот раз. Просто придвинул кресло ближе, чтобы было обо что опереться, и снова сел на пол. Поставил оба фиала на каминную полку и смотрел. Очень наглядно. Вот жизнь перламутровая, с приятным запахом — красивая, но чужая. А вот мутная и кислая, но вроде как честная. Моя.       Я слишком увлекся образами и метафорами и только перед сном вспомнил, что я теперь единственный профессор гербологии, вообще-то. Спраут нет, и никто кроме меня не проверит домашние работы. А еще надо подготовиться к завтрашним урокам. Пергаменты я проверял до глубокой ночи, устал так, что чуть не уснул за столом. И утром проспал завтрак, вскочил с тяжелой головой, понял, что без Укрепляющего никуда, глотнул на бегу и помчался в теплицы.       Я решил разобраться с Амортенцией вечером, но и тут не получилось. На уроке произошел несчастный случай — шестикурсника сильно исхлестал побегами цапень. Не знаю, чем парень думал, находясь в теплице с опасными растениями, но он кинул в пень ком земли. Я освободил его от колючих веток, и оказалось, что он серьезно поранился и слегка опух. Было похоже на аллергию. Он пролежал в больничном крыле до самого вечера, и я оставался с ним — на всякий случай. А ночью снова проверял пергаменты. Утром, чтобы не свалиться, я допил Укрепляющее, и не зря — вечер пришлось провести в гостиной Хаффлпаффа. Первокурсники запустили кусачую тарелочку в камин, она взорвалась, и мне пришлось очищать стены гостиной от сажи. Потом снова были уроки.       Из этой суматохи я вынырнул только в воскресенье. Когда открыл утром глаза и с удивлением понял, что никуда не надо бежать. А еще понял, что мое приворотное простояло на каминной полке три дня. Оно было уже не таким перламутровым и пахло совсем слабо. Я же открывал его и, наверное, недостаточно плотно заткнул пробку. Я не знал точно, есть ли у него срок годности. Я мало что понимаю в зельях. Поэтому на всякий случай вылил его в раковину. Наверное, через четыре дня Снейп снова сварит для меня порцию, и вот тогда я еще раз все взвешу и окончательно решу, что делать. Я и не подумал тогда, что сделал свой выбор три дня тому назад.       И покатились однообразные рабочие будни. Уроки, обеды в гулком Большом зале — я все поглядывал на Снейпа: думал, может, он скажет, когда к нему зайти. Но он говорил со мной не чаще, чем с другими, — только здоровался мимоходом — и я решил, что зайду в четверг. Он же сказал — через неделю. А еще были библиотека, проверка работ и вечера в теплицах. Мне нравилось, что снаружи за окнами мгла и звезды в небе, а внутри — цветы, тепло и свет. Я даже приноровился проверять домашние работы там же и уходил к себе только спать. В один из таких вечеров ко мне кое-кто зашел на огонек.       Серого книззла, как я и думал, Спраут с собой не взяла. Он остался в замке, и Филч забрал его себе. Оказывается, та его страшная облезлая кошка давно умерла. Говорили, он чтит память любимицы и не заводит новую. А я подумал — просто кошки ему надоели, и я его понимаю. С животными сложно, непонятно и хлопотно. Но я ошибся. Когда Макгонагалл принесла книззла Филчу, он так его схватил, так вцепился в пушистую шкуру, что захотелось тоже найти кого-то, чтобы тоже вцепиться, гладить и не отпускать. Но кот оказался свободолюбивым: он не ходил за Филчем, как привязанный, а гулял сам по себе. Я натыкался на него в замке и часто видел у Хагрида в огороде — грядки теперь были перекопаны так, словно в них рылся нюхлер. И вот однажды он пришел ко мне. Просто вежливо поскребся в дверь. Я думал, это кто-то из профессоров потерял меня. Открыл — а там кот.       Он зашел не стесняясь, походил, все обнюхал. Потом свалился на валериану, начал по ней кататься и мурлыкать. Накувыркался, отряхнулся и ушел. А я решил, что это даже мило — кот в теплице. Раз ему нравится валериана, пусть приходит. Ее сажала еще профессор Спраут: она любит успокаивающий чай. Я собирался выдернуть бесполезную траву, но, раз коту понравилось, пусть остается для него. И кот это оценил. Он приходил часто, почти каждый вечер, грелся у меня, обнюхивал углы, ловил прыгающие поганки, жевал валериану, пил воду из лейки. Мы очень уважительно относились друг к другу, не покушались на личное пространство — я его не гладил, а он не запрыгивал ко мне на колени, и у нас все было хорошо.       Но в четверг я все-таки выставил кота за дверь и пошел к Снейпу в лабораторию. Я не ошибся, он был там. Осмотрел меня внимательно с головы до ног — по-моему, результат его не очень удовлетворил ― он сжал губы и покачал головой:       — Я уже заканчиваю. Присядьте, подождите пять минут.       Я сел и рассматривал его профиль. Он замирал, что-то вспоминал, хмурился, стучал ногтем по склянке с порошком. В общем, он красиво работал. Мне Спраут как-то сказала, что я красиво работаю, а я в это время просеивал драконий навоз и подумал, что она шутит. Но, оказывается, так бывает.       Он почувствовал, что я его рассматриваю.       — Что вы смотрите, Лонгботтом?       И я решил сказать правду. Почему нет? На седьмом курсе у меня неплохо получалось. Только правда была другая, а так — никакой разницы.       — Вы изменились. Стали как-то спокойнее.       — Кончилась война, уничтожен Волдеморт. Поттер окончил школу. Вас не надо больше учить зельям. Действительно — и почему я стал спокойнее?       Я улыбнулся, и Снейп улыбнулся в ответ. Слегка, но это было неожиданно и чертовски приятно. Не каждый может похвастаться тем, что ему улыбнулся профессор Снейп, уж поверьте.       — Амортенция готова. Пока она остывает, давайте побеседуем, — неожиданно предложил Снейп, обошел лабораторный узкий стол и оперся на него. Он так внимательно меня разглядывал, что я кожей чувствовал его взгляд. И понимал, что когда на тебя так смотрят, о приятных разговорах можно забыть. Так и вышло.       — Я не прошу услугу за услугу, чтобы вы знали. Я буду варить вам приворотное в любом случае столько, сколько нужно.       Я кивнул, а он неожиданно предложил:       — Хотите выпить? Вы нервничаете.       Ну еще бы я не нервничал. Он протянул мне стакан с огневиски и дождался, пока я сделаю глоток.       — Думаю, мы можем поговорить откровенно. Так, Лонгботтом?       — Да, конечно, мистер Снейп, — странно еще, что он ждал неделю.       — Вы гей и проходите курс лечения, потому что думаете, что больны.       — Последние четыре года моей жизни в одном предложении, — неуклюже пошутил я, но заткнулся под хмурым взглядом.       — Вот так даже. Целых четыре? Что такого вы успели натворить в семнадцать лет, что пришлось обращаться к целителям?       Я промолчал, но Снейп, похоже, и не ждал ответа.       — Я бы хотел узнать, как сейчас обстоят дела с лечением от этого кхм... недуга. Вы говорили про Обливиэйт и замену памяти. Но это же дикость.       Снейп начал ходить по лаборатории туда-сюда, а я не отводил от него взгляд. На секунду мне показалось, как однажды в его кабинете, что он стал нашим прежним злобным профессором зельеварения. Сжатые губы, презрительный взгляд, складки вокруг рта, черная мантия. Но он тряхнул головой, остановился, и видение пропало. Это снова был директор Снейп.       — Дикость. Дремучесть. Примитивные реакции на людей, которые чем-то отличаются от большинства. Да почему отличаются? Не отличаются!       Тут он замолчал на секунду, а потом очень мягко приказал:       — Говорите.       И вот это короткое слово, хмель, незнакомая обстановка, какой-то новый, незнакомый мне Снейп, — все это развязало язык не хуже Веритасерума. Тем более, похоже, он поддержал меня. Согласился, что никому не должно быть дела до того, с кем мне встречаться и кого любить.       Я рассказал про наши собрания, про желтый уровень и сложности с работой. Про гипноз, который мне предлагали, не особенно, впрочем, настаивая. Про сеанс легилименции, когда какой-то незнакомый целитель шарил в моей голове и доставал оттуда воспоминания о Джастине. После этого мне было так плохо, что с легилименцией от меня отступились. Да и просто уже увидели все, что можно. На этих словах Снейп налил виски и себе. И про самоубийство Кевина тоже рассказал. Недавний случай никак не уходил из памяти, и, когда я о нем рассказал, стало легче.       — Иногда я думаю, что это неизлечимо, — закончил я.       Снейп пожал плечами:       — Я думаю, это вообще не болезнь.