История болезни Невилла Лонгботтома

      — Я думаю, это вообще не болезнь.       Я чуть стакан не уронил. А он продолжал:       — Это личные предпочтения. И человек имеет на них полное право. Нельзя лишать его выбора. У каждого свой предел прочности, и у вас, Лонгботтом, он как будто бесконечный. Вам сказали, что так нельзя, и вы поверили. Вы когда-нибудь задумывались, можно ли что-то изменить?       Мне показалось, что еще немного, и от волнения затрясутся руки, поэтому на всякий случай поставил стакан на стол. Чтобы ответить, пришлось откашляться:       — Думал. Когда приворотное действовало слабо.       — И что надумали?       — Мне кажется, я должен Ханне.       — Да ни черта вы никому не должны. И мне тоже не должны, так что не терзайтесь, если будете увольняться. Вы должны только себе — четыре года жизни.       Снейп взял бутылку и снова налил нам обоим. Странные это были посиделки ― среди котлов и пробирок, с бутылкой и двумя стаканами ― и Снейп втолковывал мои права, как адвокат. Я только решил, что смогу быть с Ханной добровольно, а он смущал, сбивал с толку. Говорил то, о чем я сам иногда думал на седьмом курсе, когда было не до больниц и не до целителей, пока не встречался с Ханной и не лечился приворотным.       Больше года не пил с тех пор, как умерла бабушка, так что виски тоже делал свое дело. Слова западали глубоко в душу, тревожили, будили желания. Впервые со мной говорил человек, который считал, что сейчас я живу неправильно и зря согласился на лечение. Что хотеть странного — нормально.       — Уезжайте, Лонгботтом, слышите? — прозвучало резко, как щелчок.       Снейп уговаривал меня так настойчиво, словно для него было очень важно мое согласие. Проблема была в том, что я запутался и в эту самую минуту сам не знал, чего хочу.       — Уезжайте за границу. Наверняка у вас есть где-то родственники. Устроитесь, забудете этот кошмар с Мунго. Если ваша подруга не дура, она поймет, что так будет лучше и для нее. Ваша зарплата за полтора месяца, пособие из фонда школы. На первое время вам хватит. Вы герболог и без работы не останетесь.       Он так убедительно говорил, что я тоже заразился этой уверенностью, поверил на секунду и всерьез подумал — точно, надо уехать. А потом вспомнил:       — Не могу, профессор. Мне запрещено покидать страну.       Снейп осекся, потом с силой стукнул по столу, так что зазвенели склянки:       — Проклятье! Еще и это. Когда они только успели?       — А раньше такого не было? Вам никогда не запрещали, сэр?       В то мгновение, что он молчал, я успел взмолиться про себя: «Ну пожалуйста, пусть будет так, что ты тоже. Потому что неспроста же ты даешь такие советы, хочешь помочь. Если ты не просто сочувствуешь, а знаешь, о чем говоришь, это намного ценнее, дороже. Скажи. Мне будет легче, если я буду знать, что не один такой. Тот, кто думает по-другому, живет по-другому. Потому что я, кажется, тоже так хочу».       Может быть, Снейп прочитал мои мысли — так пристально он смотрел — а может, все было написано у меня на лице. И он ответил:       — Да.       Вот тут руки все-таки затряслись, хотя я не понял точно, что он имел в виду.       — Что «да»?       Оказалось, я стою напротив него и тоже держусь за столешницу, и между нами всего чуть больше фута. Думаю, если бы я выпил чуть больше, то, наверное, схватил его за мантию, чтобы никуда не исчез и ответил на все вопросы. Снейп колебался. Было видно, что он собирается ответить про это «да», но подбирает слова или решает, не слишком ли я пьян.       Все решила несчастливая случайность. Я неловко махнул рукой и задел стойку с пустыми фиалами. Снейп дернулся к своим склянкам, и наваждение закончилось. Та нить понимания, которая натянулась между нами, лопнула, и откровения закончились.       — Лонгботтом, вы пьяны. И отбой был полчаса назад. Идите к себе, ложитесь спать, поговорим потом.       Невозможно было уйти. Вот только что я почти узнал все, что хотел, что было для меня так важно. И не узнал. Так и стоял, вцепившись в стол, подбирал слова, чтобы продолжить разговор, и не находил. Снейп обошел стол и взял меня за плечо:       — Идите. Ложитесь спать. Только не бродите по замку после отбоя ― вы все-таки уже не студент. Мы поговорим в другой раз. И не забудьте Амортенцию.       Я не глядя сунул фиал в карман. Дороги к себе даже не запомнил, очнулся уже сидящим на полу у огня.       Он ведь почти сказал что-то очень важное, а я почти услышал.       С закрытыми глазами я сидел долго и, наверное, уснул, потому что снилось, как Снейп стоит близко-близко, кладет руки мне на плечи, гладит и зовет: «Лонгботтом, Невилл!»       — Лонгботтом! Да проснитесь, черт вас возьми!       Я вздрогнул, проснулся, сообразил, что все еще сижу на полу у камина, а в огне видна голова Снейпа.       — Вам же было сказано — спать. Хотите поджариться в камине? Как добрались? Антипохмельное нужно?       Я и правда так резко сунулся ближе к огню, что чуть не обжегся. Он что, переживал, как я доберусь?       — Все в порядке, сэр. Ничего не нужно, сейчас лягу.       Я ждал, он еще что-нибудь скажет, может, мы даже продолжим тот разговор, но он только кивнул и пропал без единого слова. Уже засыпая, я вспомнил, что не сделал две важные вещи: не подготовился к завтрашним урокам и не сказал Снейпу, что не выпил прошлую порцию приворотного и эту пить не собираюсь. Я смогу быть с Ханной и без Амортенции. * * *       Я не смог. Без Амортенции я не смог ничего. Мы случайно, не договариваясь, встретились после моего очередного тренинга — столкнулись в Косом переулке. Она, уверенная, что я шел именно к ней, увела меня в комнаты на втором этаже паба. И пока раздевала, целовала и шептала, какой я молодец, что смог вырваться, я удивлялся тому, что совсем про нее забыл.       Просто шел мимо и про свою невесту даже не вспоминал. Торопился обратно в Хогвартс. Там меня ждал кот у запертой теплицы. Ему нужна валериана, а мне так же сильно нужен разговор со Снейпом.       А Ханне был нужен я. И она, в общем-то, все сделала, чтобы меня расшевелить, но у меня так и не встал. Конечно, у меня оставались язык и руки, и я постарался, чтобы Ханне было хорошо, но ушел от нее почти сразу. Она еще лежала, улыбалась и жмурилась, а я погладил ее по волосам, сказал, что у меня много работы, и ушел. Даже не поцеловал, кажется. Работы действительно было много, тут я не соврал.       Если бы я знал, что сразу после того, как я уйду, она свяжется с целителем Клаусом, если бы я только догадывался, что у них есть договоренность насчет меня, и к чему все это приведет, то остался с ней до ночи. Был бы ласковее, внимательнее, но я ничего не знал и ничего не сделал.       Все следующие дни я вел уроки и думал о Снейпе, о том, что он хотел сказать и почти сказал. Проверял пергаменты, работал в теплице и думал даже во сне. В моих мыслях он уже откровенно и бесповоротно признался, что ему нравятся мужчины. Я понимал, что все это только фантазии, но отказаться от них не мог и не хотел. Странно было думать про другого мужчину. Странно, стыдно, сладко. Все сразу. И эта смесь эмоций давала эффект сильнее приворотного. Если секс с мужчинами ― это противоестественно и ненормально, то почему стоит только подумать об этом, и внутри все замирает?       Дошло до того, что однажды вечером в кровати под одеялом стянул трусы, повернулся на бок и осторожно, стараясь не сделать себе слишком больно, засунул пальцы в анус. Чтобы узнать, как это вообще. А потом увидел себя со стороны — все безумие последних дней. Снейп ни в чем не признавался, ни на что не намекал, может, он хотел рассказать что-то совершенно другое. А я уже лежу раздетый, с пальцами в заднице и с членом в кулаке, и представляю, как меня трахает Северус Снейп.       После этого я смеялся, искал трусы в складках одеяла, не находил и смеялся еще громче. Дело закончилось истерикой. Я так и уснул голый на обслюнявленной мокрой подушке. Утром нашел трусы под кроватью и понял, что так больше нельзя. Я сейчас нарушаю все правила, подвожу всех, кого могу, и схожу с ума сам. Нужно было найти Снейпа, признаться, что я уже две недели не пью Амортенцию, и уезжать из Хогвартса скорее, пока не натворил что-нибудь.       Решил, что будет правильно остаться в среду после педсовета и все рассказать. Не было смысла ждать четверга и заставлять его варить ненужное зелье. И когда учителя начали прощаться и уходить, я остался. Снейп видел это, но сначала закрыл дверь за профессором Синистрой, которая шла последней, и только потом повернулся ко мне:       — Что случилось, Лонгботтом?       — Я подумал над вашими словами, сэр. Я больше не пью Амортенцию. Хочу узнать, кому мне передать дела и какие подписать бумаги.       Снейп удивился, я это видел. Наверное, он думал, что меня придется уговаривать дольше. Думаю, он был бы шокирован, если б знал, что успел не только убедить меня, но и стать центром моих больных сексуальных фантазий. Он подошел слишком близко, и стало заметно, как я все-таки вырос за четыре года. На седьмом курсе я хамил ему, глядя глаза в глаза, а теперь смотрю чуть сверху. И хамить уже не хочется. А во-вторых, он потрясающе пах. Я не знаю точно чем, но именно так, как я хотел. Он наверняка знал, что я его обнюхиваю, стоял и слегка улыбался, а потом сказал:       — Я рад, Невилл, что ты разобрался.       Тогда я подумал, что если уж «Невилл», то можно себе позволить хоть что-то напоследок. И я сделал, что хотел: уткнулся в его плечо и замер. А он меня гладил. По волосам и по спине. И я бы так всю жизнь стоял и слушал, как он шепчет:       — Я хотел тебя вытащить из этого дерьма. Думал взять с собой, если ты согласишься. Это мой последний учебный год здесь, потом меня ждут во Франции. Я бы помог тебе уехать. А из Франции ты можешь поехать куда угодно, с кем угодно, если хочешь, я бы не препятствовал. Кто же знал, что на тебе следящие чары. Но я найду, как обойти запрет. Дотянешь до весны? Клаусу скажешь, что директор вынудил тебя уйти. Придумай причину.       Я плохо его слышал: очень отвлекала его рука на спине, моя эрекция и сводящий с ума запах. А потом подумал: если его обнять и поцеловать в шею — ничего же страшного? Может, он даже не заметит, пока говорит. Я дотронулся губами очень осторожно, но он все заметил, замолчал, и так мы стояли долго, пока я все не испортил:       — Я не пью Амортенцию уже две недели, извините, что не сказал сразу.       — Плохо, что не сказал. У тебя сейчас синдром отмены. Его можно было нейтрализовать.       Представляете, какое это офигенное чувство — когда ты готов признаться в любви, и подставить задницу, и поехать на край света. Когда стоишь и держишься за него, как за соломинку, только пытаешься не слишком прижиматься, потому что возбужден, а он, наверное, нет, и это страшно неловко.       А тебе говорят, что дело в синдроме отмены зелья. Просто временное ухудшение самочувствия. Сгореть как феникс, но уже не возрождаться, было бы лучшим решением, честное слово.       Но когда я расцепил руки и, стараясь не смотреть на него, попятился к двери, он сказал:       — А ну-ка стой, Лонгботтом.       Я остановился и подумал — да к черту все! Сейчас мой последний шанс его поцеловать. Потом мы оба спишем это на мою нестабильность, и он постарается забыть, а я — запомнить надолго. Шагнул обратно и прижался губами к его губам.       Я понятия не имел, как его целовать. И когда уже был готов бежать оттуда без оглядки, он сам притянул меня ближе. Он умел целоваться, о да, а я только повторял за ним. И получалось очень ласково, бережно. Может быть, он боялся меня вспугнуть и нежничал, но честно — даже если бы он набросился на меня тут же, я бы никуда не ушел. Потом он гладил меня по лицу, по плечам, а я просто разглядывал его, старался запомнить таким. Наверное, взгляд у меня был сумасшедший, потому что Снейп притянул меня за затылок и прижался лбом ко лбу.       — Успокойся. Я все обдумаю. Поедешь со мной?       Он еще спрашивал. Мне кажется, я смотрел на него с такой надеждой и мольбой, что все было понятно без слов.       Потом мы снова целовались. Я все-таки решился и тоже трогал его, гладил, прижимался. Подумал — пусть знает, что я его хочу. Просто пусть знает. Он же сам говорил — это нормально.       Так мы стояли долго. Сбоку от меня с тонким звоном начал раскручиваться и подпрыгивать на столике хрупкий серебряный волчок. Кто-то вздыхал за портретной рамой. Тикали часы. Казалось, что счастливее меня нет никого в этом свете, в этом замке, в этом кабинете — закрытом, тихом, где никто не может помешать, где счастье может длиться вечно.       Я ошибся. Стены его кабинета ни от чего не защитили и ни от кого не скрыли. Громкий стук заставил нас обоих вздрогнуть. Превращение Снейпа, который только что целовал меня, в директора было стремительным:       — На столе ваше заявление об увольнении. Читайте, подписывайте, — сказал он и пошел открывать дверь.       Я взял пергамент и попытался вчитаться, но ничего не получалось: пальцы дрожали, возбуждение спадало медленно. Я слышал приглушенный разговор за спиной и отвлекался на шум. А когда уже взял перо, чтобы подписать, прочитав через строчку, к столу быстрым шагом вернулся Снейп.       — Быстро, Лонгботтом. Все потом. Майкл Келли снова пропал. * * *       Майкл не пришел в спальню после отбоя и ребята, с которыми он ее делил, сначала пытались найти меня, не нашли и решили обратиться к кому-то еще. Этим «кем-то» стал Флитвик, который и забил тревогу. Я вспомнил, как часто ночами пустовали кровати Гарри и Рона и как на первом курсе попытался их не выпустить из гостиной, и восхитился своим факультетом. Хотя никто не назначал меня деканом официально, дети взяли за правило со своими проблемами идти сначала ко мне, а только потом к кому-то еще.       В холле замка Снейп быстро раздал всем собравшимся инструкции:       — Филиус, Минерва — берите старост и осмотрите замок, все закоулки.       — Лонгботтом, вы с Хагридом сейчас отправитесь в лес, пока по краю. Когда дождетесь авроров, пойдете вглубь. Загляните в теплицы по дороге.       — Мистер Хоуп, мы с вами сейчас в Хосмид, потом тоже в лес.       Преподаватель Защиты молча кивнул. Флитвик уже бежал вслед за Макгонагалл к лестницам. Я переглянулся с Хагридом, и уже через минуту мы быстрым шагом выходили за ворота школы.       — Все-таки странно, — дыхания не хватало, но хотелось поговорить, — когда учились мы, кто только не пропадал. Помните, как мы на пятом курсе летали в Министерство? Гарри с Роном сколько бродили ночами, и их никто не искал.       — Так то с Дамблдором, чего вы тогда только не творили, — хмуро ответил Хагрид. — Оно, конечно, для дела было, я-то понимаю. А сейчас у профессора Снейпа дисциплина такая, что упаси Мерлин. Как отбой ― никто носа из гостиных не высовывает. С договорился с портретами и, говорят, заклинаний всяких хитрых развесил в коридорах. Чтобы ученики без дела не шлялись, значит. Один вот только шалопай на весь Хогварст выискался. «Не нравится мне здесь, ― говорит. ― Сбегу, и все тут». И сбегает же. Как он это делает, ума не приложу.       — Может, он сам вернется часа через два?       — В прошлый раз мы так и думали. Искать начали только под утро. И что? Чуть в лесу не замерз, вот что. Никому не нравится, когда тебя трясут попечители, так я думаю. Снейпу тоже. Да и не может он так — чтобы беспорядок и бардак кругом.       Потом мы, разделившись, бродили среди деревьев, и меня не отпускало чувство, что все напрасно и искать его в лесу в этот раз бесполезно. Позже к нам присоединились авроры. Я слышал переклички вдалеке, видел лучи Люмоса. Один раз показалось, что я слышу, как разговаривает Снейп. Пришлось сосредоточиться и думать только о поисках.       Мы бродили до утра. Потом нас, преподавателей, Снейп отправил в замок, а сам остался в лесу с аврорами. Начинался учебный день, и, несмотря на то, что случилось, срывать уроки было нельзя.       В учительской молчали — зевала Хуч, Флитвик наливал себе и профессору Синистре чаю. Я чистил грязную мантию, когда в дверь постучали. Мы все встрепенулись, я уже решил, что это кто-то из авроров с новостями. Но в учительскую вошел целитель Клаус.       — Сэр?.. — подал голос Флитвик.       — Мне нужен Невилл Лонгботтом, — Клаус осмотрелся и увидел меня. — Пойдемте.       — Куда?       От нехороших предчувствий стало не по себе.       — В Мунго. Там поговорим.       Он подошел ближе и сказал тихо, чтобы не слышали остальные:       — Не сопротивляйтесь, иначе придется вас обездвижить.       Конечно, я молча шагнул за ним в камин. Потому что догадывался в чем дело, а вот остальным знать было не обязательно.