История болезни Невилла Лонгботтома

      Все, что происходило позже, выглядело так нелепо, что мозг отказывался признавать это правдой. Уже потом те дни вспоминались отрывками, самыми яркими эпизодами, самыми странными обвинениями.       Каждый раз в комнате для допросов мелькали новые лица, так что оставалось удивляться — как много нашлось людей, которым было что рассказать обо мне.       Откуда, например, меня знал пожилой усатый волшебник? Только когда он проговорился, что близко общался с Августой Лонгботтом, я вспомнил того мужчину, с которым столкнулся когда-то у теплиц. Он рассказывал следователю, что Августа однажды в минуту душевной слабости призналась, что ее очень огорчают дурные наклонности внука. Он догадывался, что это за наклонности, а потом встретил меня в Хогвартсе. И не мог не поделиться подозрениями, когда узнал, что из школы стали сбегать мальчики.       «Какой бред, — думал я. ― Не было у бабушки никаких минут душевной слабости. Никогда. Или их не было только со мной? И почему «мальчики»? Только один, которого я даже пальцем не коснулся. Это может подтвердить кто угодно».       Но слова усатого показались сущей мелочью, когда в комнату пригласили профессора Спраут. Она смотрела так, словно только что увидела, кто я есть на самом деле. Комкала в руках платок, качала головой, будто не верила в то, что говорила. А говорила она о том, что я всегда выделял среди других одного первокурсника. Да-да, того самого, который начал убегать как раз тогда, когда я устроился на работу. Возможно, совпадение, а возможно, и нет. Говорила, что несчастному ребенку часто назначали отработки. Она своими глазами видела, как мы вдвоем выходили из теплицы, и Майкл показался ей грустным и подавленным.       «Какие отработки? Он сам приходил, с подругой!»       «Он просто хотел остаться в теплице, а я его выставил!» — возражал я, но по выражению лиц было видно, что мои оправдания никого не интересуют.       «Суд разберется», — подтвердил следователь.       После высказанных профессором Спраут подозрений, я был очень благодарен мадам Хуч. Она, никого не слушая, громко назвала всех болванами и отказалась говорить.       То, что творилось потом, снова походило на горячечный бред. Помфри вспомнила, как я просидел у постели ученика до самой ночи, большую часть времени — наедине. Она и подумать не могла, что я опасен для студентов, да и сейчас верит с трудом. Но должна согласиться: целый вечер в больничном крыле рядом с беспомощным больным — это, несомненно, подозрительно.       Припомнили даже то, что я однажды слишком задержался в гостиной Хаффлпаффа. Объяснения старосты про взрыв в камине и сажу на стенах гостиной не помогли — ее никто не слушал. Папка, которую завели на меня в аврорате, становилась все толще и размерами почти сравнялась с историей болезни, хранившейся в кабинете целителя.       Мне вменили в вину даже то, что я подозрительно долго помогал собирать рассыпанные учебники и стоял слишком близко, когда протягивал девушке руку. Это видели двое студентов. Слова самой пострадавшей о том, что я просто помог и ничего больше, кажется, даже не записали.       Давал показания и целитель Клаус. Говорил долго и с чувством. Давил на то, что психически больного человека нельзя держать в тюрьме. Само собой, ему куда удобнее было бы держать меня под рукой — в больничной палате.       Но самой убийственной уликой оказалась мимблетония на тумбочке у кровати Майкла Келли. Подарок, чтобы завоевать симпатию и склонить к противоестественной связи. Это звучало настолько невероятно, что трудно было не рассмеяться. Так что оставшееся время я сидел спрятав лицо в ладони и поднял голову только тогда, когда услышал голос Майкла:       — Но он не приставал ко мне. Нет, никогда ни о чем не говорил. Не трогал. Нет, те картинки из журналов не показывал.       Пришлось снова с неслышным стоном уткнуться в ладони. Порножурналы. Я забыл забрать их из комнаты, когда собирал вещи. Вот она, неопровержимая улика, доказывающая, что я растлитель. А что там исключительно девушки, так это не важно.       — Почему же вы дважды убегали из школы? В чем причина?       Если Майкл и сейчас заупрямится и не выдаст свой секрет, мне точно крышка. Хотя мне крышка в любом случае. Любопытно только, кто выиграет в споре: те, кто считает меня преступником, или те, кто думает, что я болен? От этого зависит, где мне сидеть: в Азкабане или на пятом этаже в Мунго.       Майкл понурился:       — Сестры учатся в Дурмштранге, я хотел учиться с ними.       — И вы таким образом выражали протест?       — Что? А, ну да. Выражал.       — Как вы убегали? Почему в первый раз оказались в лесу?       Майкл посмотрел на меня, словно прикидывая, можно ли еще как-то сохранить тайну или уже никак не получится, и сгорбился еще больше.       — Выручай-комната.       — Громче!       — Выручай-комната!       — Позвольте, — следователь, похоже, растерялся. — Та комната, у которой можно пожелать, что угодно? Но оттуда же нет выхода.       А я вспомнил, что четыре года назад выход точно был ― как минимум в Кабанью Голову. А еще раньше ― в бордель в Лютном, если верить Клаусу. Вдруг для комнаты действительно нет ничего невозможного?       — Это входа нет, — буркнул Майкл, — а выход есть, надо только попросить.       — И что же вы попросили?       Майкл наконец поднял голову, и выражение его лица стало упрямым, словно он хотел сказать: «Вы сейчас будете смеяться, но мне плевать».       — Я попросил комнату с портключами. Комната открылась, и там были горы ключей, любых. Я взялся за тот, что лежал ближе, и он сработал. Это оказался портключ в Запретный лес. Я не смог выбраться оттуда сам.       — А второй раз?       — Во второй раз появился камин и плошка с летучим порохом. Я решил, что так надежнее. И все получилось.       Оттого как просто решалась задача, захлестнула досада. Не надо было заказывать никаких портключей, ждать, и в итоге не успеть. Можно было подняться на восьмой этаж, пожелать камин для международных перемещений, крутануться в изумрудном пламени — и я встречал бы Рождество во Франции. Ждал Снейпа, бродил по улицам. В одно мгновение стал здоровым и, возможно, счастливым.       Я вынырнул из своих мыслей, когда чужая палочка ткнулась в бок. Пора вставать и идти по узким коридорам в камеру предварительного заключения. Лежать на койке, смотреть в потолок — вот и все дела. Здесь я ожидал медицинской экспертизы и суда. Экспертиза волновала больше: очень хотелось надеяться, что целители полезут только ко мне в голову, а не в задницу. На суде наверняка не будет ничего интересного. Судья выслушает все тех же свидетелей, прочитает медицинское заключение о моей вменяемости и определит меня или в Азкабан лет на двадцать, или в Мунго навсегда.       Я снова подергал решетку на оконце, замок на двери, лег и замер. Когда за окном стемнело, послышались шаги и лязгнул замок.       — Лонгботтом, вставай.       — Что случилось?       — Переезжаешь, вот что.       Было непонятно, куда меня ведут. Зачем другая камера: мне и в этой было достаточно паршиво. Сегодняшний аврор молчал, что меня вполне устраивало: все же лучше, чем вчерашний, который называл меня исключительно педиком. Учитывая поднятую вокруг дела шумиху, вряд ли в моей жизни остались тайны, неизвестные магическому миру. Это мне еще не показывали газет, и, думаю, хорошо, что не показывали.       Привели меня не в другую камеру, а в кабинет. Лампы под потолком светили ярко, и казалось, что сейчас снова начнется допрос или очная ставка. Вдруг кто-то вспомнил дополнительные подробности того, как я растлевал студентов? Оставалось только надеяться, что этот «кто-то» не Снейп.       Мы ждали. Вокруг суетились люди, в окна влетали совы. Весь пол был в грязных разводах от снега, который приносили на подошвах. Когда меня забирали, снега еще не было. Я думал о том, бывает ли в Лионе снег. Хотя откуда там — юг. От грязи, духоты и шума хотелось вернуться обратно в тихую темную камеру.       Сесть никто не предложил. Я стоял, слушая долетавшие из-за невысокой перегородки обрывки разговора, и напряг слух, когда уловил имя Снейпа.       — И кто внес залог?       — Северус Снейп.       — Тю-ю! Высоко он его ценит, я бы и половины не дал.       — За такое дерьмо и кната бы никто не дал. Но вот нашелся один.       — Выгораживает своих, ясное дело.       — Каких еще своих?       — Не напрягайся, не в этом смысле своих. Своих профессоров, я хотел сказать.       Кто-то засмеялся, кто-то кашлянул. А у меня сердце комом встало в горле. Снейп внес залог, значит, его ни в чем не подозревают.       — Разве это законно? В смысле — отпускать под залог опасного преступника? ― тонкий, почти детский голос — наверное, стажера.       — Он пока только подозреваемый. И его не отпускают, а переводят под домашний арест.       Тут мой охранник догадался махнуть палочкой, и стало тихо. Но мне хватило и того, что удалось подслушать.       Вошел аврор, весь в снегу, и, оставляя грязные следы, направился к столу. Я смотрел на тающий снег на его мантии и страшно, просто смертельно хотел оказаться на улице, на свежем морозном воздухе. Вдохнуть холод, втянуть его вместе с блестящими снежинками, поскользнуться на крыльце, посмотреть на белую землю. Никогда не любил снег и зиму, но двух суток в камере хватило, чтобы передумать.       Аврор сунул мне бумаги, и, когда я их подписал, кивнул на дверь. Наверное, все, что касалось меня, уже обсудили — при мне никто ничего не говорил.       Увидеть зиму не получилось. На улице шел снег с дождем, белые хлопья расплывались в грязных лужах, вдыхать серый плотный воздух было неприятно. Сопровождающий аврор ругнулся, схватил меня за локоть, и мы аппарировали к дому. До суда я должен был находиться здесь, и, судя по тому, что удалось подслушать, Снейпу это дорого обошлось.