Боль моих воспоминаний (1631)

Сегодняшняя ночь в столице Османской империи выдалась особенно пугающей. Ни с того ни с сего вышедшие из-за горизонта темные тучи неслись со страшной силой, погружая город в кромешную тьму. Султан Мурад много раз чувствовал удивительное воздействие погоды на свою душу. Тьма, обволакивая все вокруг, словно открывала темную сущность падишаха, позволяя вырваться его внутреннему Азраилю. Много раз во время ночных гроз он внезапно просыпался, и его тело пробирала мелкая дрожь. Тьма оплетала его всего, и, как ни странно, султан чувствовал себя спокойно. И сейчас он, выходя на балкон этим неспокойным вечером, незаметно для себя погружался в размышления. Гроза была сильной и, несмотря на любовь султана к такой погоде, не предвещала для него ничего хорошего. Сколько падишах себя помнил, на следующий день после грозы его обязательно ждала неприятность, будь то незначительная, как новая ссадина от драки в детстве, или серьезная, как непорядок в столице в нынешние неспокойные дни. Кстати говоря, очень часто проблемы обретали столь знакомый облик… Валиде Кёсем-султан. Выйдя на балкон, молодой падишах вдохнул свежий воздух. Первоначально Мурад хотел отправить валиде в Старый дворец, но понимание того, что Кёсем-султан найдет выход и не задержится там, не давало ему покоя. Его мать совершенно с ним не считалась. Снова вспомнив то, о чем ему сообщили после поездки в Дворец слез, он изменил свое решение. Его валиде останется здесь, во дворце, но и жить спокойно она не будет. Мурад уже не верил в слова Кёсем-султан о защите государства, так как видел ужасное пламя, полыхающее в ее глазах. Власть… Однако с одним он все же смирился. Перестать называть ее «валиде» было не в его силах, и каждый раз, пытаясь заглушить в себе это привычное обращение к самой дорогой его сердцу женщине, падишах понимал, насколько он беззащитен перед этим обстоятельством. Взяв в свои руки стакан вина, султан мгновенно осушил его, однако тут же вздрогнул. Неожиданно яркая вспышка на мрачном небе заставила повелителя очнуться. Раскат грома, разнесшийся несколькими мгновениями позже, был намного сильнее обычного, чем и напугал падишаха. Будучи человеком мнительным и суеверным, Мурад посчитал это знаком с небес, предупреждением Всевышнего. Выпавший из его рук расписной стакан с неприятным звуком ударился об пол. Время остановилось… Мурад видел, как прекрасно ночное небо во время буйствующей непогоды, видел ночной Константинополь, во мраке кажущийся страшным и таинственным, его мечети с высокими, стремящимися в небо минаретами… Падишах словно умирал, ощущая жгучую боль где-то в области живота. Он кричал, звал на помощь, однако лекари все не приходили. И когда он, совсем обессиленный, с испариной на лбу, осел на пол, то увидел шагающие к нему тени. Это были суровые воины — янычары и сипахи, скандирующие свое вечное «долгих лет жизни падишаху!», однако их мечи были в крови… Воины наступали, стремились к нему, поднимая щиты, и казалось, что их поток нескончаем. Вдруг среди всей этой суеты он увидел тянущуюся к нему руку. Руку, которую он целовал каждый день, родную и столь знакомую. Он хотел схватиться за нее, найти спасение в объятьях валиде, однако воины подошли слишком близко. Еще мгновение, и они уничтожат его, порвут на куски! А валиде слишком далеко, дабы помочь, вытащить из этой ямы. Падишах закричал, и его истошный вопль, подобный реву дикого зверя, эхом прокатился по стенам дворца. Он проснулся у себя в покоях, рядом с Айше. Обнаженная девушка мирно посапывала, положив голову на грудь падишаха. — Они хотят устроить бунт, сместить меня с престола… — прошептал султан, а затем вздохнул и закрыл глаза. Этого ничего не было. Ни боли, ни вина, ни восстания… Лишь гроза. Накинув на себя одежду, падишах снова, как в том ужасном сне, вышел на балкон и облокотился на парапет. В действительности же стихия была менее опасна, чем в его кошмаре. Изредка вспыхивающие вдалеке молнии и приглушенные раскаты грома не шли ни в какое сравнение с ужасом, царившим в его воображении. После ссоры с валиде он пригласил к себе Айше-султан и довольно грубо взял ее, однако наложница была рада и этому: падишах не звал ее около двух недель, пропадая с братьями и приближенными целыми вечерами, а то и ночами. Выходит, Аллах послал ему знак. Бунт… Неужели это то, что его погубит? Неужели об этом хотел сказать безмолвный Всевышний? — Мурад? — послышался сонный голос Айше. — Что-то случилось? Почему ты поднялся? — Ничего, моя Айше, — отозвался султан и медленно, словно нехотя, вернулся в покои. — Спи спокойно. Падишах словно в замешательстве уселся на кровать и накрыл лоб рукой. Кёсем-султан, протягивающая ему руку… Такого не могло быть в принципе. *** Поднимаясь по ступеням лестницы построенного ею вакфа, валиде-султан и наибе-и-султанат Османской империи размышляла насчет неоднозначной реакции янычар на голову их аги, поднесенной им в огромной бочке утром. Очевидно, они испугались расправы, однако в их рядах, как и годами ранее, могли найтись те, кто посчитал бы избавление от командующего корпусом проявлением трусости правящей семьи. Впрочем, пока что вечно голодные псы бурно не отреагировали, а посему валиде-султан была относительно спокойна. Вчерашняя ссора с сыном сильно раздосадовала ее, и всю ночь она просидела в тишине, нарушаемой редкими раскатами грома. Сон так и не наступил, а поэтому у Кёсем было много времени на раздумья. Она размышляла о своих чувствах к сыну и их отношениях и окончательно поняла: как прежде ничего не будет. Утром ее навестили шехзаде Касым и Ибрагим и поцеловали ей руку. Также ее посетили дочери Гевхерхан и Атике, а потом — Баязид, сын Гюльбахар-султан, высланной в Старый дворец после попытки свергнуть Мурада с трона. Однако султан Мурад в главных покоях гарема не появился. Впрочем, так было лучше для них обоих: Кёсем-султан не могла смотреть ему в глаза, ведь каждый раз натыкалась на лед. Решив для себя, что государственные дела помогут ей отвлечься, она, вопреки приказу своего царственного сына, прибыла в вакф для встречи с политическими и военными деятелями. Сегодня валиде-регенту нужно было принять двух людей на важные должности. Долгое время печать великого визиря оставалась ничьей: после того как Мурад казнил очередного обладающего самой высокой должностью, возможной для получения в сфере политики человеком не царственной крови, место пустовало около двух недель. Однако сейчас у Кёсем было твердое намерение назначить великим визирем Хафиз Ахмеда-пашу*, в прошлом уже обладающего данной властью, однако по вынужденным обстоятельствам временно назначенного наместником провинции. Также, поскольку паша был женат на дочери Кёсем — ее прекрасной Айше, в данный момент проживающей в Анатолии, ему, по мнению наибе-и-султанат, полагались особые привилегии. К тому же, было еще одно важное назначение. Так как командир янычарского корпуса Сулейман-ага почил с миром, место аги янычар освободилось. Кёсем решила лично заняться назначением нового, верного ей раба Аллаха на эту важную должность и вскоре приметила храброго воина Хасана-агу*, служившего в корпусе уже пять лет. Ни разу за все время он не проявлял непокорности, не выступал в бунтах и не слыл заговорщиком, а самое главное — был предан регенту султаната. По мнению валиде, он был идеальной кандидатурой. Несмотря на ярый запрет Мурада, Кёсем, будучи регентом султаната, даже и не думала отойти от дел. Не будет ее — не будет и сына-повелителя. Именно так считала госпожа. Поднявшись по лестнице в главные покои вакфа, она присела на тахту. Аги гарема, прибывшие с ней, тут же поставили перед валиде-султан деревянную ширму для беседы с пашой и воином. Сделав свое дело, евнухи удалились. Подле Кёсем остался лишь верный Хаджи, а также Халиль-паша, служивший ей верой и правдой много лет. Мелеки-хатун было поручено заниматься делами вакфа на первом этаже, ведь Кёсем не хотела, дабы народ оставался без внимания. Она приказала приближенной собрать жалобы людей и раздать каждому пришедшему несколько золотых в знак поощрения. Послышались громкие шаги, и спустя несколько мгновений за узорчатой ширмой появился тучный Хафиз Ахмед-паша, а следом — угрюмый и молчаливый, но верный Хасан-ага. Они поклонились султанше и, не поднимая голов, стали слушать речь наибе-и-султанат. — Ахмед-паша, Хасан-ага, добро пожаловать, — улыбнулась Кёсем, жестом позволив мужчинам поднять головы. — Вы обрадовали меня своим визитом. Как вы знаете, нынче в столице неспокойная ситуация. Бунты и мятежи не спешат утихать, воины и государственные деятели требуют полномочия и золото, и султанская семья стремится навести порядок в городе. Я, как представитель воли падишаха, должна сообщить вам о важных решениях. — Слушаем вас, госпожа, — произнес Ахмед-паша, бросив пару смиренных взглядов в сторону госпожи. Это не укрылось от Кёсем, сидящей за ширмой, и она мысленно усмехнулась нерешительности этого престарелого паши. — Ахмед-паша! — повысила голос молодая наибе-и-султанат. — Как ты знаешь, должность великого визиря пустует уже много дней, а посему я намереваюсь назначить на этот пост верного династии и государству человека. Им будешь ты, паша. Вернувшись из Анатолии и успешно погасив мятеж*, ты заслужил эту должность. У тебя есть бесценный опыт руководства государством, а поэтому я не сомневаюсь в правильности своего назначения. Эта печать твоя. Кёсем кивнула стоящему рядом Хаджи-аге, и тот поднес довольному паше изящную позолоченную печать. — Отныне и впредь ты — визирь-и-азам этого государства! Да будет во благо! — торжественно произнесла Кёсем. — Да дарует Аллах вам долгих лет жизни, госпожа! Да не оставит он нас без вашей помощи! Благодаря вам мы выберемся из этой тяжкой ситуации! — поблагодарил султаншу Ахмед-паша и низко поклонился, сжимая в руках до блеска начищенную печать. — Хасан-ага, теперь дело за тобой, — продолжила Кёсем, довольная реакцией паши. — Сегодня утром наш повелитель распорядился назначить ответственного, храброго и умного воина на должность командующего корпусом. Поскольку я, будучи регентом султаната, исполняю волю падишаха, даст Аллах, ты станешь агой янычар. Доволен ли ты? — Как можно быть недовольным, госпожа, — покачал головой ага. — Вы осчастливили своего раба. Да дарует Аллах вам долгих лет жизни! — Аминь, — кивнула Кёсем. — Завтра утром ты будешь назначен на пост, а пока пусть голова предателя Сулеймана-аги внушает ужас всем непокорным. Иншаллах, ты будешь достойным предводителем корпуса. Властно взмахнув рукой, Кёсем-султан велела мужчинам удалиться. Те поклонились и покинули покои вакфа. — Что думаешь, Халиль-паша? — спросила наибе-и-султанат, повернув голову в сторону верного ей государственного деятеля. — Справятся ли они со своими должностями? — Надеюсь и уповаю на это, султанша, — ответ паша. — Насчет Ахмеда-паши я уверен, ведь он достойно исполнял свою миссию до этого. Однако Хасана-агу стоило бы проверить. Кёсем поджала губы, мысленно согласившись со словами Халиля-паши. На самом деле Мурад ничего не знал об этих назначениях своей валиде. Она решила снова взять власть в свои руки и не оповестила падишаха о своих решениях, дабы он не успел изменить их, как в последнее время ее властный сын и делал. К тому же, сейчас он был готов на все, дабы растоптать и унизить валиде-султан. Наибе-и-султанат устало вздохнула. — Хаджи, уходим. Пусть Мелеки соберет все жалобы и принесет мне их в покои, вечером я рассмотрю их. — Как прикажете, госпожа, — склонил голову верный ага. Кёсем поднялась с места и вышла из покоев, одним своим появлением спровоцировав восхищенный гул столпившегося внизу народа. Они уважали свою валиде-султан и всегда сопровождали ее приход громкими «Долгих лет жизни Кёсем-султан!». И не было ни одного не довольного работой вакфа наибе-и-султанат. *** Вечерело. Мурад стоял в мавзолее султанской семьи, положив руку на недорогой табут, в котором давно покоилась третья фаворитка султана Ахмеда Фатьма-хатун, родившая ему двух дочерей. Слезы, стремясь вырваться наружу, не давали Мураду дочитать молитву и сбивали его с мысли. Подле султаната стоял его верный паж Муса-челеби. Он с сочувствием смотрел на осунувшегося падишаха. Несколько мгновений назад повелитель рассказал ему о своей вчерашней ссоре с валиде, и Мусе оставалось лишь удивляться тому, как порой могут повздорить два самых близких друг другу человека. Будучи приставленным к повелителю несколько лет назад самой Кёсем-султан, он оставался предан падишаху. Он видел, как порой смотрит Мурад на свою мать, и удивлялся этому. Несмотря на неожиданные мгновения ярости, которые, словно порывы дикого ветра, налетали на султана и вынуждали его повышать голос на валиде-султан, тот с обожанием смотрел на нее, и в этих взглядах таилось что-то тайное, особенное. Муса недоумевал целый год, порой даже думал, что ошибается в своих предположениях, однако после того как ему стало известно, что Кёсем-султан не является настоящей матерью падишаха, паж понял все окончательно. Чувства падишаха к молодой наибе-и-султанат были необычны. Ввиду того, что Мурад провел несколько лет жизни взаперти*, психика юного султана пошатнулась, и порой он был очень жесток, хотя об этом знал лишь Муса да молчаливые слуги, то и дело попадающие под горячую руку падишаха. Паж султана полагал, что из Мурада выйдет кровавый правитель, и было похоже, что этот час наступал. Предательство Кёсем-султан, если оно таковым было, сильно огорчило, разбило падишаха. И сейчас Муса видел, как в глазах султана пылал огонь ненависти ко всему миру. — Фатьма-хатун, надо же, — ухмыльнулся Мурад, отойдя от гроба, в котором находилось тело его валиде. — Они даже не удостоили ее титула султанши, присущего матери шехзаде. Конечно, ведь они не хотели травмировать мое сознание… — Падишах сжал кулаки и засмеялся. — Кёсем-султан пожелала, а отец исполнил. Она предвидела сложные минуты, осознавала, что ей понадобится поддержка еще одного сына. Возможно, она сама и спланировала непорядки после смерти султана Ахмеда. Ходили слухи о том, что она лично написала новый закон о престолонаследии. Ну конечно! Кёсем-султан… — Мурад прошептал ее имя и стиснул зубы. — Она все продумала. Ради власти, ради регентства она провернула такое дело! — Повелитель, я не думаю, что ваша валиде имела какой-то злой умысел, — возразил Муса-челеби, но был тут же прерван озверевшим падишахом. — Моя валиде покоится здесь! — вскрикнул он. — А Кёсем-султан ею не является, Муса! Вдруг султан обернулся и посмотрел в ту сторону, где находился вход в помещение мавзолея. К нему быстрым шагом направлялся Силахтар-ага. — Повелитель! — поклонился ага. — Я пришел доставить важные вести, касающиеся Кёсем-султан. Вы приказали мне докладывать о каждом шаге нашей валиде, поэтому я счел нужным оповестить вас о случившемся. — Говори, в чем дело, — поторопил хранителя покоев обозленный падишах. — Сегодня утром валиде-султан отправилась в вакф. Там она встретилась с Ахмедом-пашой, недавно прибывшим из Анатолии по вашему приказу, и янычаром Хасаном-агой. Она говорила с ними на тему назначения на новые должности, ибо на совет Дивана Ахмед-паша вернулся с печатью визиря-и-азама. — Силахтар испуганно посмотрел на резко изменившегося в лице падишаха и продолжил. — Хасан-ага, скорее всего, будет назначен командиром янычарского корпуса, ввиду недавней казни Сулеймана-аги. Что прикажете делать, повелитель? — Да как она смеет! — взревел султан. — Негодная! Я немедленно возвращаюсь во дворец! — Вы намереваетесь снять Ахмеда-пашу с должности великого визиря? — спросил Силахтар, ошарашенный такой реакцией падишаха. Мурад усмехнулся. — Позже, Мустафа, позже. Едем во дворец. Позже вы узнаете, что я решил, — произнес султан и стремительно зашагал к выходу. Его верные подданные последовали за ним. *** Кёсем-султан, посчитав, что вечер не должен пропадать зря, решила устроить трапезу в своих покоях, пригласив всех султанш и шехзаде дворца. Как сообщили ей стражники, Мурад отбыл из дворца еще днем, а посему не мог присутствовать на вечере. Однако Кёсем уповала на Аллаха и его милость, поэтому одно место во главе стола оставалось незанятым. Валиде-султан, одетая в роскошное платье, украшенное кружевами и дополняемое изящной диадемой на голове, выглядела воистину царственно. Впервые приказав слугам сделать ей строгую, но элегантную прическу, она осталась вполне довольна результатом. Вокруг нее и шехзаде с султаншами кружились наложницы, стараясь угодить каждому члену правящей семьи. Блюда на столе поражали своим вкусом, а шербет был сладок как никогда. Наследники и госпожи ужинали в непринужденной обстановке, и радостный смех наполнял покои валиде, создавая уют и теплоту. Кёсем грустно поглядывала на единственное пустующее место. Наверняка Мурад собрался вернуться после полуночи, как обычно обстояло дело, если он отправлялся за пределы дворца вместе со своими фаворитами. Валиде-султан волновалась за сына, однако в ответ получала лишь очередные ранящие ее слова. Задумавшись, Кёсем пропустила момент, когда все сидящие за столом резко поднялись и поклонились. В покои, словно ветер, залетел сам падишах. Гнев его был виден любому, и та ненависть, с которой он смотрел на свою валиде, не на шутку испугала шехзаде и султанш. — Выйдите все! — приказал султан, взмахнув рукой. — Оставьте нас! Немедленно! Боясь его гнева, все присутствующие в апартаментах, исключая лишь саму Кёсем-султан, стремительно покинули покои, оставив валиде и падишаха наедине. — Я предупреждал тебя, Кёсем-султан, предупреждал еще вчера! Я приказал тебе перестать вмешиваться в дела государства! — Мурад подбежал к валиде-султан и закричал. — А что сделала ты? Продолжила встречи с пашами и воинами! Да еще и назначила великого визиря без моего ведома! Кёсем, ощущая тяжелое дыхание сына, в страхе зажмурила глаза. Совладав с собой, она поднялась с места и подошла к властному сыну. — Я, будучи регентом султаната, могу выдавать любые решения без твоего на то согласия! — подняла палец вверх наибе-и-султанат. — Ты не в праве запрещать мне! Я столько лет управляю этим государством! Я имею право назначать на должности таких преданных пашей, как Хафиз Ахмед. — Пусть так, Кёсем-султан, пусть он будет предан, — прошептал Мурад, приблизившись к валиде настолько, что расстояние между ними стало просто непозволительно малым. — Иначе я лишу его головы, вырву ему печень! Та же участь будет ждать любого негодяя, пожелавшего званий и монет! Запомни, валиде, хорошо запомни, ибо больше я повторять не собираюсь: ты не посмеешь вмешиваться в дела государства без моего ведома, ибо падишах здесь только я! Кёсем со страхом смотрела ему в глаза, осознавая, что ее сын действительно вырос. — Ты не смеешь мне приказывать, Кёсем-султан, — тем временем продолжал султан. — Я не твой раб, не твой слуга, не твой сын! Я твой падишах! Запомни это! Нет ни одного человека в этом государстве, который может оспаривать мои решения! — Падишах? — усмехнулась Кёсем, поправив высокую диадему. — Подчиняться? Кто ты такой, чтобы я тебе подчинялась? Я посадила тебя на этот трон, я! Столько раз спасала тебя от гибели, оберегала! То, что ты не являешься моим ребенком, ничего не меняет. Я обеспечила тебе титул падишаха. — Кёсем-султан! — прокричал султан, впадая в самую настоящую ярость. — Не забывай, кто перед тобой стоит! Я — султан Мурад-хан, единственный владелец османских земель! Тот, кто не захочет мне подчиняться, будет уничтожен! — Он схватил валиде за руку, и она презрительно посмотрела на него. — Будь ты хоть сотню раз регентом, это ничего не изменит! Я — падишах этого государства! И ты обязана подчиниться моей воле. — Я подчинялась лишь покойному Ахмед-хану, — выкрикнула Кёсем, усмехнувшись. — Делай все, что тебе угодно, я не отступлю. Это государство целиком и полностью держится на моих плечах, а ты заявляешь мне о своем титуле! Да кто ты такой? — спросила наибе-и-султанат, сильно выделив предпоследнее слово. Мурад остолбенел, в ужасе уставившись на ту, которую он любил столько лет. — Что ты сказала? — прошептал он, окончательно сократив расстояние между ними. — Повтори, что ты сказала! Кёсем в замешательстве отпрянула, но была тут же прижата к сильному телу. — Ты подчинялась лишь моему отцу, верно? — засмеялся султан, теряя над собой контроль. — А что будет, если тебе придется подчиниться и мне? — Мурад! — в ужасе произнесла Кёсем, не узнавая своего сына. Ее заткнули жестким поцелуем. Ноги валиде-султан подкосились, она почувствовала прикосновения сильных мужских рук и то, как ее с небывалой яростью отрывают от пола. Толкнув валиде на широкую тахту, Мурад одним движением сбросил с ее головы диадему, и та стукнулась об пол, слегка погнувшись. — Что ты творишь?! — вскрикнула Кёсем, пытаясь отбиться от падишаха, но тут же оказалась снова прижата к сыну. — То, о чем мечтал давно, Кёсем-султан, — прорычал Мурад и осклабился. — Не смей вырываться, а не то будет еще хуже! Из глаз валиде-султан брызнули слезы, и она неохотно обняла сына за плечи. То, чего она хотела уже много месяцев, — ответное желание Мурада — наконец-то произошло, однако осознание своего положения заставляло ее плакать. Мурад воспользуется ей, как… — Прекрати, слышишь?! — крикнула Кёсем. — Я позову стражу! — Вся стража этой ночью удалилась. Твои покои буду охранять лично я, — усмехнулся султан, подминая валиде под себя. — Я не хотел этого, Кёсем-султан, не хотел. Однако ты вынудила меня! Кёсем вскрикнула и попыталась отодвинуть от себя сына, однако он быстро поднял ее платья. — Я давно думал об этом, — шептал падишах, явно будучи не в себе. — Думал, что это — лишь несбыточная фантазия моего больного разума! Я сходил с ума… Ты обманывала меня столько лет, столько лет скрывала от меня тайну… Почему бы мне не отомстить тебе? Валиде молчала, чувствуя, как горячие руки пробираются под роскошное платье, и лишь ее тяжелое дыхание давало Мураду понять, что она все еще в сознании. Он вошел в нее резко, совершенно не стыдясь и не чувствуя уколов совести. Кёсем вскрикнула: она не была с мужчиной многие годы, и ощущения были не самыми приятными. Однако то, как сын начал двигаться в ней, вызвало ответный жар в теле, и она прижалась к Мураду, вцепившись пальцами в ткань его кафтана. Падишах поцеловал ее так сильно, что она на мгновение ахнула, не успев вобрать в себя достаточно воздуха. Движения Мурада были резкими, грубыми, совершенно не похожими на ласки Ахмеда, однако Кёсем это нравилось. Она чувствовала дух соперничества между ними даже сейчас, обнимая султана, обхватив его руками за шею. Мурад приподнял свою валиде и придвинул ее к себе, впиваясь в ее губы требовательным поцелуем. Никогда еще он не чувствовал такого желания, никогда не ощущал столько удовольствия от единения с женщиной, а поэтому он старался запомнить каждое мгновение, проведенное с валиде так близко, ведь этого не могло повториться. То, что будет после, Мурада не волновало… Прежде чем кончить в ней, он напоследок провел рукой по ее заплаканному лицу, пальцами очертив широкие скулы. Его внутренний Азраиль посмел посягнуть на святое — что ж, пусть продолжает. Он уничтожил Кёсем-султан. Глядя на то, как она поправляет платье и подходит к зеркалу, султан понимал: все кончено. Теперь остался лишь один путь — путь тирании. И он пойдет по нему во что бы то ни стало. Больше милосердия в нем не осталось.