Боль моих воспоминаний (1631)

Лучи солнца, стремительно пробираясь вглубь покоев, светили необычайно ярко. Кёсем-султан сидела в кресле напротив огромного зеркала, без интереса наблюдая за действиями наложниц, наводящих порядок в покоях. Поднявшись с места, валиде-султан и наибе-и-султанат Османской империи подошла к одной из девушек, находящихся у нее в услужении. Хатун держала в руках обитую шелком подушку, на которой лежали несколько диадем. Указав на первую попавшуюся, Кёсем-султан поправила свою сорочку и жестом приказала подойти поближе верному Хаджи-аге, в данный момент стоящему чуть поодаль. — Госпожа, — поклонился евнух и достал небольшой сверток. — Сегодня у вас много дел, которые необходимо закончить. — Ага деловито развернул составленный им по приказу Кёсем свиток и начал читать. — Посещение дома Эстер-хатун, аудиенция с Хасаном-агой в вашем вакфе и решение вопроса с назначением на должность, встреча с Топалом-пашой, великим визирем Ахмед-пашой, а также с шейх-уль-исламом Ахизаде-эфенди. К тому же, вам необходимо изучить жалобы, собранные вчера у прибывших в вакф людей. — Хаджи отложил свиток и снова подошел к валиде-султан. — Кроме этого, сегодня утром прибыла казна из Египта, долгое время не доставляемая по причине беспорядков и бунтов в провинции. С чего желаете начать, султанша? Молодая наибе-и-султанат лишь вздохнула и подошла к тахте, где лежали платья, принесенные рабынями для ношения сегодня. Кёсем-султан аккуратно провела рукой по шелковым убранствам, принесенным служанками. Она равнодушно оглядела украшенные драгоценностями наряды с ложными рукавами и легкую мараму. — Позже, Хаджи-ага. Оставь меня одну, — произнесла Кёсем-султан и хлопнула в ладоши, подзывая к себе одну из наложниц. — Я выбираю это изумрудное платье, остальное отнесите обратно. Хатун поклонилась и поспешила выполнить просьбу. Хаджи-ага, удивленный поведением госпожи, обычно стремящейся как можно скорее заняться делами государства, подошел к Кёсем-султан и обеспокоенно взглянул на нее. — С вами все в порядке? Может, позвать лекаря? Вы выглядите бледной, — засуетился евнух, однако был тут же остановлен рукой Кёсем. — Не нужно, Хаджи. Сегодня я хочу отдохнуть ото всех дел, пусть аудиенции с пашами перенесут на завтра. — Посмотрев на недоверчиво уставившегося на нее евнуха, Кёсем улыбнулась и взяла его за руку. — Все хорошо, Хаджи. Я всего лишь устала. Это пройдет, а сейчас оставь меня в покое. — Как прикажете, моя султанша, — вздохнул ага. Оставшись наедине с несколькими служанками, Кёсем кратко вздохнула, отгоняя печаль, как делала это всякий раз, и подозвала наложниц. Те поклонились и засуетились около валиде, готовя ее новому дню. Кёсем взяла в руки маленькое, ограненное изумрудами зеркало и стала внимательно рассматривать себя. Она всегда тщательно оберегала свою красоту: несмотря на то, что Ахмед давно умер, она не смела запускать себя и до сих пор ловила на себе восхищенные взгляды одалисок гарема. Находясь в молодом возрасте, она потеряла мужа, а вместе с ним и всякую надежду на любовь. Лишь спустя много лет подросший султан Мурад сумел растопить ее лед, однако она не допускала и мысли о признании ему в своих чувствах. Считавший ее своей настоящей, кровной матерью, властный падишах бы разгневался и навсегда уничтожил их и так шаткие отношения. Несколько месяцев назад султан Мурад заявил о желании править самостоятельно, но Кёсем-султан, видя поведение сына, который вел исключительно праздный образ жизни, долгое не принимала всерьез их ссоры. В скором времени Мурад совершенно изменился. Он стал более жестоким и грубым, это отражалось даже в его жестах. Он все чаще повышал голос на Кёсем, все чаще не прислушивался к ее советам. Султанша полагала, что столь радикальным изменениям в характере сына-повелителя способствовало детство, проведенное в кафесе. Даже не смея предлагать вспыльчивому падишаху какую-либо помощь со стороны медицины, она полагалась на Аллаха. Однако оказалось, что зря. Вероятно, прочитанное Мурадом письмо окончательно уничтожило его, иначе бы он никогда не посмел так обращаться со своей матерью. «Я мечтал об этом давно, Кёсем-султан». Госпожа вздрогнула, вспоминая свою вчерашнюю слабость и то, как она охотно прильнула к нему, содрогаясь от немыслимого желания. Неужели он питал к ней такие же запретные чувства, неужели смотрел на нее, как на женщину? Ответ на этот мучительный вопрос Кёсем могла найти, лишь спросив самого Мурада. Однако та жестокость, с которой он взирал на нее, его грубые, порывистые действия вселили в ней страх и отчаяние. В глубине души она хотела побыть счастливой как женщина, хотела ощутить его тепло, его близость… Но с таким Мурадом она быть не могла. Она попросту не узнавала его — как тот, кого она любила больше жизни, смог причинить ей боль, взять ее почти силой? Вчерашний вечер, несмотря на его сладость, оставил в мыслях госпожи неизгладимый отпечаток, полный боли и разочарования, страха и ужаса. Тот монстр, не пощадивший даже свою валиде, готовый разорвать всех и вся, не был ее Мурадом, так любящим свою мать. И это ужасно удручало. Из-за дурных мыслей у Кёсем с самого утра болела голова, а воспоминания о прошлом вечере лишь усугубляли ситуацию. Госпожа опасалась, что слабость настигнет ее в самый неподходящий момент, а посему решила отменить все встречи, запланированные на сегодня. Раз Мурад хочет править государством, пусть довольствуется моментом. Этот жестокосердный человек был ей незнаком, и она не желала иметь с ним никакого дела. *** Завидев падишаха, паши Дивана поспешили стать в ряд и поклониться. Султан был снова не в себе — это бросалось в глаза почти сразу. В последнее время повелитель часто повышал голос на государственных деятелей, недовольный их работой. Впрочем, что могли сделать верные рабы падишаха, кроме как подчиниться? Мурад прошел в помещение и, не обратившись к Аллаху перед началом заседания, как это полагалось, тут же уселся на тахту, окинув недовольным взглядом всех присутствующих. Особенно сильно в ряду пашей выделялись двое: тучный Ахмед-паша, назначенный Кёсем-султан на должность великого визиря лишь вчера, и слегка прихрамывающий полноватый Топал Реджеп-паша, муж Гевхерхан-султан. Слева от падишаха, напротив угрюмых пашей, стоял шейх-уль-ислам Ахизаде-эфенди — главный улем государства. Впрочем, Мурад не доверял ему и назначил на этот почтенный пост лишь для проверки, дабы в случае чего выслать неугодного в отдаленную провинцию. Ярые высказывания муфтия, порой противоречащие указаниям падишаха, не на шутку раздражали амбициозного Мурада. — Паши, муфтий-эфенди, — обратился к присутствующим султан Мурад, приторно улыбнувшись. — С позволения Аллаха я начинаю заседание Дивана. Государственные деятели недоумевающе переглянулись: тон падишаха не предвещал ничего хорошего. — В первую очередь мне хотелось бы поздравить Ахмеда-пашу с важным назначением, — невозмутимо продолжил повелитель, бросив пару взглядов на тучного визиря. — Иншаллах, он оправдает ту милость валиде, которую она ему оказала. Уж не знаю, за какие заслуги… Возможно, вакф Кёсем-султан предоставляет путь к власти даже сыну простого рыбака*. Ахмед-паша тут же встрепенулся и слегка покраснел, ошеломленно посмотрев на своего падишаха. — Повелитель, я в чем-то провинился? — пропел паша, поправив расшитый серебром воротник своего кафтана. Этот жест выдал его волнение, чем и рассмешил молодого султана. — Ахмед-паша, не беспокойся, — покачал головой Мурад. — Не на казнь же я веду тебя, в самом деле. Будь спокоен. Я уважаю свою сестру Айше-султан и желаю вам всяких благ, поэтому буду к тебе крайне снисходителен. Тучный паша вмиг стал похожим на помидор, и все советники глумливо переглянулись. Однако султан Мурад тут же оставил веселье жестом и в одночасье посерьезнел. — Я слышал, сегодня должно быть принято одно важное решение — назначение главы янычар, — пристально посмотрел на своих визирей молодой падишах. — Безусловно, мои верные рабы нуждаются в твердой руке, дабы поддерживать порядок в строе и избегать неурядиц. — Мурад посмотрел в пол и на мгновение о чем-то задумался, а затем с новой силой продолжил. — Исходя из неуверенного положения дел у моих воинов, я принял важное решение. Пригласите! — Последнее султан крикнул стражникам у дверей так сильно, что стоящие рядом с ним паши и муфтий-эфенди вздрогнули. Двери тотчас же отворились, и в покои размеренно и спокойно зашел высокий мужчина средних лет, облаченный в янычарскую форму. — Кеманкеш Мустафа-ага, мой доверенный янычар, верой и правдой служащий в корпусе уже десять лет, — представил повелитель агу пашам. — С этого дня и впредь он — командир корпуса янычар. Мурад насмешливо посмотрел на изумленных пашей, явно не понимающих, почему повелитель и валиде-султан вдруг не сошлись во мнениях. Они, совершенно очевидно, были оповещены о назначении на должность верного Кёсем человека, однако их план провалился. Султан слегка покачал головой: что поделать. Отныне данной ему властью он восстановит порядок и избавится не только от приспешников валиде, но и от ее тени. Падишах всегда мечтал о том, чтобы Кёсем-султан стояла рядом с ним, поддерживая его во всех начинаниях и давая мудрые советы, однако видел ее лишь впереди, в прямом смысле загораживающую его солнце. Теперь этой эпохе пришел конец. Кеманкеш-ага подошел к нему и учтиво поклонился, а затем поцеловал ему руку. — Да будет во благо, Кеманкеш-ага, — кивнул султан, встречаясь с понимающим взглядом темных глаз. — Благодарю, повелитель. Да дарует Аллах вам долгих лет жизни, — улыбнулся ага и встал в конец покоев, рядом с каптан-и-дерьёй*. — Теперь перейдем к другим темам. Докладывай, Топал Реджеп-паша, — подозвал визиря Мурад и стал внимательно вслушиваться в сбивчивые речи доверенного лица. *** Кёсем наслаждалась теплом, окутавшим ее с головы до ног. В хаммаме было как всегда прекрасно. Самые дорогие масла, втираемые в нежную кожу султанши, пахли просто умопомрачительно, и госпожа невольно закрывала глаза, дабы сильнее ощутить этот дурманящий аромат. Тем временем верная Мелеки-хатун массировала ей виски, а две наложницы обрабатывали ее руки каким-то чудотворным кремом. Кёсем долго колебалась между принятием ванны с лепестками красной розы или простым умыванием горячей водой, однако выбрала второе: необычайная слабость, настигнувшая ее с самого утра, норовила вернуться снова в самый неподходящий момент. Госпожа резко отозвала наложниц и Мелеки, велев им покинуть ее. Верные служанки переглянулись, испугавшись, что сделали что-то не так, однако гневный взгляд Кёсем, не терпящей мучительных ожиданий, не оставил им выбора. Они тут же удалились, оставив султаншу одну. Зачерпнув немного воды из металлического таза, валиде-султан раздраженно выплеснула ее себе на плечи. Тяжеленные волосы султанши, собранные в пучок, слегка намокли, раздосадовав госпожу, однако она быстро забыла об этой маленькой неприятности и задумчиво провела рукой по своей ключице, вспоминая грубые прикосновения Мурада. Она невыносимо желала его. Несмотря на всю ненависть, с которой он овладевал ею, она просто немыслимо желала его! Да, это было бесчестно, неправильно, грязно: она — наибе-и-султанат Османской империи, жена султана Ахмеда, мать его семерых детей… Однако порочные мысли не оставляли ее уже как целый вечер, несмотря на обиду, живущую в ней до сих пор. Кёсем понимала: еще несколько мгновений таких мыслей, и она будет готова сама лечь под него, лишь бы падишах снова обратил на нее внимание, снова заставил пережить давно забытые ощущения. Валиде-регент готова была пережить такое унижение, дабы снова почувствовать себя желанной женщиной, дабы утихомирить сошедшие с ума тело и сердце, желающие большего. Кёсем, поддавшись внезапному порыву, сбросила с себя светлое полотенце и пристально оглядела свое все еще притягательное тело. Ее взгляд скользнул по почти не потерявшей упругости груди, тонкой талии и округлым бедрам. Она не сомневалась, что могла привлечь любого мужчину, однако известный факт, не позволяющий ей иметь никаких отношений, сделал из нее совершенно несчастную женщину, навсегда оказавшуюся без мужского внимания в столь молодом возрасте. Прикосновения Мурада вновь пробудили в ней женское начало, стремящееся ощутить власть мужчины и прикосновения сильных рук. Теперь почти невыносимое желание обострилось, ведь валиде Кёсем-султан понимала, что привлекает молодого падишаха как женщина, однако их отношения были слишком сложны и раньше, а теперь запутались окончательно. Наибе-и-султанат с трудом обернула вокруг себя полотенце, не посмев доставить себе даже каплю удовольствия, дабы не распалиться еще больше. В это же мгновение в двери хаммама требовательно постучали. — Войди! — крикнула Кёсем, постаравшись отогнать внезапный всплеск нечеловеческого желания. В покои вошла Мелеки-хатун. Подойдя к своей госпоже, она поклонилась. — К вам в покои пожаловали шехзаде и султанши, они беспокоятся вашим состоянием, — протараторила девушка. — Прикажете собираться? Кёсем-султан пожала плечами. — Раз уж пожаловали дети, почему бы и нет, — произнесла госпожа. *** Пообщавшись со своими сыновьями и дочерьми, Кёсем выяснила две важные и, в общем-то, взаимосвязанные вещи: во-первых, ее сын-повелитель собрал совет Дивана, пригласив на него всех визирей и обсудив дела государства; а во-вторых, он отклонил ее решение назначить на должность командующего корпусом янычар Хасана-агу. Агой янычар стал некий раб Кеманкеш-ага, опытный вояка, никак не проявивший себя перед наибе-и-султанат. Вероятно, это был человек, не признающий ее влияния, а служащий только ее сыну-повелителю. Эти вести огорчили и без того раздосадованную госпожу и дали понять, что сын не собирается возвращать их былые, теплые, отношения. Впрочем, это было понятно еще вчера, когда он грубо брал ее на тахте, шепча непристойные вещи. Как бы Кёсем ни было приятно, она затаила глубокую обиду на Мурада. Теперь, направляясь к его покоям, одетая в платье цвета изумрудов, она все больше сомневалась в том, что он ее примет. Вдруг ее внимание привлек высокий янычар средних лет, плотоядно осматривающий стены дворца Топкапы. Не заметив валиде-султан, он любовался убранствами главного здания в империи. Очевидно, это был тот самый Кеманкеш-ага, назначенный ее сыном. — Да будет во благо, ага, — насмешливо проговорила Кёсем, подойдя к нему со спины. Очевидно, он был ошарашен и даже раздражен, а посему медленно обернулся, грозно разглядывая посмевшую ему дерзить. Однако приметив роскошный наряд и высокую диадему, он понял, что стоящая напротив него женщина — госпожа. Конечно, ни разу не видя саму Кёсем-султан, он мог наблюдать лишь за ее прикрытым тканью лицом во время редких посещений ею корпуса. Валиде-султан не подала виду, что ее разозлила нерасторопность вояки, а лишь сладко улыбнулась новоявленному командиру янычар. Эта улыбка, видимо, сразила его наповал, так как ага смущенно опустил голову и поклонился. — Кёсем-султан? Простите мою медлительность, я не мог знать вас. — Прощаю, ага, — кивнула Кёсем, подозрительно долго разглядывая мужчину. — Чем же ты так заслужил милость моего сына-повелителя, что он без раздумий назначил тебя на высокую должность? — Я служил в янычарском корпусе долгое время, султанша, — сказал янычар, не поднимая головы. — Видимо, повелитель счел эту должность достойной меня. — Иншаллах, она и вправду достойна тебя, — усмехнулась валиде и наибе-и-султанат Османской империи. — Иначе не сносить тебе головы, как и покойному Сулейману-аге. Да упокоит Аллах его грешную душу. Кеманкеш-ага не нашел что сказать, так и замерев в непонимании, а Кёсем, не теряя времени, приказала стражникам отворить двери в покои повелителя. Тотчас же зайдя внутрь, она шумно выдохнула. Ею овладело невыносимое напряжение. Валиде-султан услышала тяжелые шаги Мурада: то, как он приближался, ужасно пугало ее. В первый раз она была так не уверена в своем поступке, ей попросту хотелось вернуться в свои покои. — Валиде, — деловито произнес Мурад, пробежавшись взглядом по наряду Кёсем-султан. — Зачем ты пожаловала? — Теперь это запрещено? — лениво усмехнулась Кёсем, отмечая про себя, что ей совершенно не хочется устраивать полемику. — Ты явно собрался прибрать власть к своим рукам: и Диван созвал, и приблизил верного тебе Кеманкеша-агу. Что ж, я не буду препятствовать тебе. Делай, что хочешь, довольствуйся моментом. Только вот не понимаю, чем он заслужил такую должность. Мой вакф ты осуждаешь, а сам призываешь в свое окружение таких же подхалимов? — Кёсем-султан! — поднял вверх указательный палец падишах. — Он никакой не подхалим, а верный государству человек. Он служил в этом полку еще до моего вступления на престол. Если ты собралась вновь отчитывать меня, то выйди. Неужели ты не успокоишься? То, что произошло вчера, должно было ясно дать тебе понять: мое отношение к тебе сильно изменилось. — На этих словах султан усмехнулся. Видимо, сегодня он был в ударе. — А что было вчера? — вдруг спросила Кёсем, непозволительно близко подойдя к сыну. — Ты бессовестно взял меня, растоптав, унизив, уничтожив, так? Неужели это делают любящие сыновья? Неужели так повлияло на тебя известие о том, что я не являюсь твоей валиде? Напомни мне, Мурад, ну же, — усмехнулась Кёсем, останавливая свой взгляд на его губах. Султан замешкался, не веря своим глазам. Кое-как взяв себя в руки, он оттолкнул валиде-султан и сам отошел в сторону. — Это больше не повторится, Кёсем-султан. Считай, что это было моей слабостью… — Султан задумался, а затем усмехнулся. — Нет, местью. Местью за всю боль, что ты мне причинила. Однако отныне ты не посмеешь лезть в мои дела. Теперь я — единственный правитель! Я наведу порядок в этом государстве, и ты мне не помешаешь. А знаешь почему? Валиде-султан настороженно повернула голову в сторону сына. — Потому что раньше мы были по разные стороны. Ты — у власти, я — в тени. Теперь же все изменилось. Этот вечер, что я провел с тобой, — неужели ты думала, что меня ни капли не удивила твоя реакция? Совершенно не похоже на возмущение матери таким немыслимым, развязным поведением собственного сына, верно? Я ведь понял: ты чувствуешь такое же сумасшедшее влечение. Правда, влечением это и ограничивается, — грустно усмехнулся Мурад, глядя Кёсем в глаза и старательно изучая их. — Ты цепляешься за власть, как за спасительный ковчег, но что будет, если ее отберут? Правильно, война. Однако я сделал такой исход невозможным: после того, что с нами произошло, ты больше не находишься по другую сторону. Мурад подошел к валиде-султан и провел руками по ее плечам. — Есть только одна сторона. Рядом со мной, — прошептал падишах и наклонился к лицу своей валиде. Кёсем почувствовала, как ее обволакивает холод. Наваждение, появившееся во время посещения хаммама, полностью исчезло. Все стало ясно как день: сын использовал ее чувства, дабы обезоружить ее. Право, у него получилось. Кёсем не сможет воевать с ним, не сможет отомстить. Однако у нее остается один проверенный способ. Валиде-султан и наибе-и-султанат резко отпрянула от удивленного Мурада и холодно произнесла: — Верно. Я не буду воевать с тобой, не буду препятствовать тебе. Своими действиями ты отнял у меня все, что мог. И теперь я считаю своим долгом произнести эти слова: после того, что ты со мной сделал, ты мне никто. Ее леденящая душу улыбка полностью уничтожила Мурада. Видя удаляющуюся фигуру валиде, он тяжело вздохнул и опустился на тахту. Он был уверен в том, что она сдастся, однако просчитался. Кёсем-султан не сломить. Верно, он добился власти, могущества, теперь она не стояла тенью у его трона, однако падишах не ожидал, что останется без ее поддержки. А тон, с которым она сказала свои последние слова, полностью обезоружил его. Отныне она не посмотрит на него. Никогда. *** В ночное время жизнь в Константинополе не останавливается, отнюдь. Она переходит в совершенно иную фазу — более таинственную и загадочную. Редкие прохожие да снующие туда-сюда люди навеселе — вот все бедолаги, которые слегка оживляют ночные улицы крупного портового города. Однако сегодня в одном из закоулков было необычайно людно. Три силуэта особенно выделялись среди не менее двух десятков людей, облаченных в темные одежды. Все собравшиеся были мужчинами и, судя по всему, выходили из одного дома. Впереди шли трое, все в черных плащах, а позади — остальные, словно охраняя важных господ. — Что я тебе говорил, а? — пробубнил первый человек в плаще, раздраженно разводя руками. — Они не сдержат слово, говорил? Небось еще заподозрили неладное! — Не дай Аллах, — шикнул второй. — Падишах всегда питал жгучую ненависть к янычарам, но Кёсем-султан… Что-то здесь не так. Вероятно, они действительно что-то заподозрили либо же предостерегаются. Во всяком случае их страх за свою жизнь очевиден. — Тебе легко говорить, старый змей! — рыкнул первый, крепко сжав кулаки. — Ничего тебя не коснулось! — Молчи, им недолго осталось. Наши силы скоро будут в полной готовности. Учись терпеть! — Куда уж мне… — фыркнул первый и пошел далеко вперед, явно раздраженный словами напарника. За ним тут же двинулась его свита. Двое и их стражники остались в тишине, нарушаемой редкими возгласами на улицах. Спустя мгновение двинулся в путь и третий. Правда, его походка казалась необычной, будто бы неуклюжей. При свете дня можно было бы с уверенностью сказать, что он хромал, однако что можно утверждать ночью? В скором времени улица оказалась пуста. Все вернулось на круги своя: Константинополь окончательно погрузился в тишину…