Боль моих воспоминаний (1631)

Утро в гареме проходило как обычно. Ташлык*, наполненный девичьим визгом и звонким хохотом, гудел, словно пчелиный рой. Сегодня, как время от времени и ранее, валиде-султан и наибе-и-султанат Османской империи решила устроить в общих покоях гарема совместную трапезу. На небольшом пьедестале накрыли стол со всевозможными яствами и угощениями. Восседавшая на тахте Кёсем-султан, одетая в дорогой сапфировый наряд, наслаждалась танцем наложниц и чудесной восточной музыкой. Подле нее, на шелковых подушках, восседали ее луноликие султанши Гевхерхан и Атике, а также Айше-султан — единственная хасеки Мурада. А в другой части дворца — так называемой мужской половине гарема — беседовали сыновья Кёсем — Касым и Ибрагим, а также шехзаде Баязид — сын Ахмед-хана и его фаворитки Гюльбахар. Празднества, признаться, волновали Кёсем не больше, чем беспокойства Айше по поводу холодности к ней повелителя. Наибе-и-султанат преследовала свои цели: во-первых, она до дрожи в теле хотела забыться — уничтожить воспоминания о прикосновениях своего сына, все чувства, а также заполнить чем-то избыток времени, появившегося у нее с тех пор, как она пообещала своему венценосному сыну держаться подальше от государственных дел. С тех пор прошло около недели. Сын-повелитель по-прежнему не навещал ее по утрам, не целовал ей руку. Кёсем-султан была вынуждена унижаться, прося у него аудиенции. Конечно, это ее удручало. Она чувствовала всем своим нутром, что надвигалась настоящая буря. Первым, что всегда волновало султаншу, было поведение простых людей. Она справедливо считала, что народ — это корни, держащие древо государства и питающие его силой; опора, столпы, на которых держится власть. Именно поэтому она считала крайне важным поддерживать спокойствие среди населения империи, именно поэтому основала свой легендарный фонд, в котором находили пропитание множество нищих и бедняков. Последние несколько дней насторожили госпожу. Недавно она наведалась в свой вакф, дабы предстать пред народом; как всегда бурно приветствующие ее люди, казалось, были чем-то озабочены. Позже к валиде и наибе-и-султанат подошел Хаджи-ага и сообщил о том, что услышал. Оказалось, что среди жителей Стамбула ходят разные слухи. Люди говорят, будто султан Мурад не может справиться с буйствующими янычарами и сипахами и единственное, чем занимается действующий падишах, это развлечения с гаремом и фаворитами, а Кёсем-султан не смеет вмешиваться в дела государства из-за боязни спровоцировать гнев султана. Валиде-султан, выслушав доклад верного слуги, крепко задумалась. Очевидно, что очагом для распространения таких сплетен послужил какой-то служащий дворца. Глупец, разболтав о нынешнем положении дел своей семье или же кому-то, с кем имел дела вне Топкапы, стал причиной этого пожара, подбирающегося к вершине. Народ опасен — это госпожа знала наверняка. И если Мурад не потушит пламя вовремя, оно доберется до дворца. Однако больше всего госпожу удручало ее ужасное положение: она понимала, что в лучшем случае Мурад не послушает ее совета, в худшем же — лишит регентства и отодвинет от себя окончательно. Как доносили Кёсем верные слуги, повелитель каждый день наведывался в султанский мавзолей, дабы поцеловать табут своей покойной матушки Фатьмы-хатун. Это не могло не огорчать валиде-султан Османской империи: значит, Мурад отверг ее и не хочет признавать ее заслуги перед ним и государством Османов. Конечно, гнев ее льва был оправдан: тайна, тщательно скрываемая султаншей во благо, уничтожила его, сломала. Однако он мог постараться понять положение своей валиде, мог простить ее, но выбрал путь сопротивления, отказался от нее, да еще и унизил. На валиде-султан нахлынули воспоминания о том вечере, проведенном с Мурадом. То, как сын обошелся с ней, то, какие речи произносил, то, как он касался ее, — это сводило с ума. Кёсем пыталась забыть, однако не смогла. Не хватило духу. Сейчас же ей оставалось лишь одно… Госпожа поднялась с тахты, и музыка остановилась. Медленно направляясь в сторону своих покоев, она вспоминала своего Ахмеда и его пламенные речи, прикосновения, что дарили ей жизнь. Вероятно, он все видит и осуждает ее за такое развязное поведение, сумасшествие, что царит у нее в голове. Наверное, он гневается и не может найти себе места. Ей необходимо посмотреть на него еще раз, извиниться пред ним и почувствовать долгожданное облегчение. Двери в покои валиде-султан отворились на редкость тихо. Приказав Мелеки-хатун оставаться на месте, Кёсем подошла к тайной двери, открывающей вход в длинный темный коридор, освещаемый лишь аллеей из белых свечей, чьи огни были столь слабы, что могли погаснуть от малейшего дуновения ветра. Кёсем всегда приказывала зажигать свечи, дабы они согревали холодный коридор и служили вечной памятью Ахмеду и ее с ним светлому прошлому. Валиде-султан и наибе-и-султанат Османской империи медленно ступала по каменному коридору, приподнимая подол своего платья и вглядываясь вперед. Поскольку с ней не было верного Хаджи, она не могла доверить фонарь никому, кроме себя, и несла его в руке. Наконец впереди показалась деревянная дверь. Отворив ее, госпожа оказалась в просторных покоях, служивших хранилищем ее воспоминаний. Драгоценные украшения, золотые кубки, вышитые серебряными нитями кафтаны, рубиновые перстни — все это мерцало, словно звезды на ночном небе, однако самым загадочным оставалось одинокое полотно в центре покоев, завешенное плотной темной тканью. Портрет ее Ахмеда, падишаха сердца… Кёсем-султан сбросила ткань, скрывающую изображение ее любимого, на деревянный пол и медленно провела рукой по рисунку. Господин, владеющий ее душой. — Прости меня, Ахмед, — прошептала валиде-султан, чуть слышно всхлипнув. — Я виновата перед тобой и не могу не признаться. Отныне мое сердце принадлежит не тебе… *** Айше была удивлена поведением валиде-султан. Ей показалось, что госпожа была крайне расстроена каким-то происшествием, а потому хасеки-султан решила во что бы то ни стало разузнать, в чем дело. Ей не осталось иного выхода, кроме как подчиниться воле загадочного господина и добывать сведения о повелителе и его намерениях. Она не могла пропустить ничего важного, хоть и понимала, что может навредить султану Мураду. Однако возле покоев валиде ее ждало разочарование: стража попросту не пропустила ее. Айше грустно вздохнула, понимая, что завеса этой тайны не приоткроется даже на самую малость. Однако она не должна была показывать свое отчаяние, ибо жизнь для нее продолжалась. Решив, что было бы хорошо навестить повелителя и вновь вселить в нем любовь к ней, Айше развернулась и быстро прошла по «золотому пути» в сопровождении верных служанок. Стража мгновенно отворила ей двери, и султанша облегченно выдохнула: возможно, повелитель сегодня в добром расположении духа. Войдя в главные покои дворца, хасеки-султан было пожалела, что не взяла с собой детей, дабы ублажить вспыльчивого султана, ведь в последнее время он был холоден и смягчался лишь в присутствии своего шехзаде и солнечной султанши. Как ни странно, в покоях никого не оказалось. Сперва Айше захотела задать вопрос бостанджи у покоев, однако до нее донеслись тихие голоса, принадлежащие Мураду и его хранителю покоев Силахтару-аге. Хасеки насторожилась и попробовала аккуратно подойти ближе к султанскому балкону: именно оттуда шел звук. — Ты все подготовил, Силахтар? — поинтересовался султан Мурад, сложив руки в замок за спиной. — Мы можем выходить? Хранитель покоев кивнул и тут же ответил: — Да, мой падишах. Сегодня вечером мы выдвинемся в путь. Мурад по-хозяйски похлопал верного друга по плечу и сообщил куда тише: — Отлично. Никто не должен узнать об этом деле, даже Муса-челеби. Его часто видят в народе, поэтому могут заподозрить неладное, если он пойдет с нами, да и к тому же, чем меньше глаз, тем лучше. Оденемся попроще и возьмем с собой пару стражников. Валиде ни в коем случае не должна догадаться. — Это будет сложно, — попытался возразить Силахтар-ага. — Госпожа расставила сеть своих людей по всему дворцу. То есть… — Я знаю, Силахтар, — усмехнулся Мурад и отошел в сторону, разворачиваясь. — Нужно будет усыпить их бдительность. Ты ведь понимаешь, что наибе-и-султанат Османской империи не терпит моих выходов в столицу. — Последнее было произнесено с некой издевкой, из-за чего Айше-султан нахмурилась. Непонимание заполняло молодую султаншу целиком, не давая ей сдвинуться с места. — Но ситуация изменилась. До меня дошли плохие вести, будто народ сомневается в моей политике. Я не могу не убедиться в этом. Силахтар-ага склонил голову и почтенно произнес: — Как угодно повелителю. Я сейчас же займусь приготовлениями и что-нибудь придумаю. Мурад кивнул и жестом приказал аге удалиться. Айше-султан, испуганная до дрожи в коленях, стараясь не привлекать внимание, спряталась за угол. К ее счастью, Силахтар был слишком увлечен своими раздумьями, а посему не заметил ее и вскоре вышел из покоев. Айше тут же сообразила, что нужно делать, и подошла к султану, поклонившись. — Повелитель, — прошептала она, из-за чего Мурад вздрогнул. — Айше? — спросил он, повернувшись к ней лицом. — Что ты здесь делаешь? — Мурад, я пришла навестить тебя, — опустив голову, сладко произнесла госпожа. — Мы давно не виделись, не проводили время вместе. Я соскучилась по твоей ласке. Из-за государственных дел ты почти не уделяешь мне время. — Глаза хасеки невольно наполнились слезами, и она не поняла, в какой момент перестала играть. — Неужели я не достойна этого? Султан вмиг помрачнел, на секунду задумавшись о чем-то своем. Сперва он хотел выпроводить жену, сославшись на усталость, но затем будто бы очнулся от глубокого сна и ласково улыбнулся. — Конечно, моя Айше, — пожал плечами он. — Присаживайся. Тебя что-то тревожит? Хасеки, довольная таким расположением духа повелителя, аккуратно опустилась на мягкую тахту. Мурад последовал за ней и взял ее изящные руки в свои широкие ладони, согревая теплом. Солнце ласкало своими лучами огромный и грозный дворец, расположенный на месте впадения Золотого Рога и Босфора в Мраморное море, превращая его в необычайный райский уголок, благословленный самим Аллахом. Шум ветра напоминал шелест крыльев ангела, молодая трава гудела под ногами юного падишаха, а стук деревянных мечей, как ни странно, лишь усыплял. — Мурад, я больше не могу! — кричал Баязид, обессиленный беспрерывными развлечениями и играми. — Меня ждет моя матушка Гюльбахар-султан*, она приказала явиться к ней в покои! Юный султан рассмеялся и похлопал брата по плечу. — А я приказываю тебе остаться и поиграть со мной! Я ведь падишах! — Мурад поднял палец вверх и снова захохотал, видя смутившегося Баязида. — Ладно, ступай, позволяю. Но учти: впредь я не буду так добр! Вот возьму и со злости одолею тебя на мечах! Шехзаде улыбнулся и весело помчался ко входу в гарем, оставив маленького Мурада в раздумьях. — Ты как будто меня не замечаешь, — вздохнула Айше, вглядываясь в пустые глаза Мурада. — Даже сейчас думаешь о чем-то своем, не обращая внимания на мои слова. Я устала так жить. Столько месяцев ты не в себе, однако не собираешься рассказать мне о своих невзгодах. Ты не доверяешь мне? Султан медленно покачал головой и наконец соизволил посмотреть на свою хасеки. — Это не так, Айше, — ответил он. — Но государственные дела не отпускают меня, я все время думаю о напряженной ситуации в столице и империи. — Мурад постарался сохранить спокойствие, но уже чувствовал подступающее раздражение. — Ты должна понять, что я не просто твой падишах, но и падишах всей Османской империи. Настало время моего самостоятельного правления, и ничто не будет как прежде. Айше вздрогнула и удивленно посмотрела на своего падишаха. — Неужели ты желаешь отстранить нашу валиде от власти и начать править сам? — переспросила султанша, не веря своим ушам. Мурад нахмурился, не понимая, с чего у его хасеки появились такие странные мысли. — Пришло время взять власть в свои руки, — кивнул он. — Однако с чего ты взяла, что я отстраню валиде-султан от должности регента, Айше? — поинтересовался Мурад. В его глазах плясал недобрый огонек. — Я… я неправильно поняла тебя, — виновато прошептала хасеки-султан. — Твои слова прозвучали так, будто ты этого желаешь. Мурад кивнул. Айше показалось, что, отвернувшись от нее, он невзначай произнес: «Пути Аллаха неисповедимы». Султанша покачала головой, отгоняя ненужные мысли. Видит Всевышний, ей и вовсе не стоило затрагивать эту тему. После того как измученный Баязид побежал к своей матушке, Мурад подошел к светлому шатру, расположенному неподалеку. Под навесом из ткани, на тахте, восседала его изящная валиде Кёсем-султан. В руках наибе-и-султанат были бесчисленные бумаги с печатями важных государственных мужей. Она была настолько поглощена делами, что не заметила своего сына, который подошел к ней почти вплотную и уже внимательно вглядывался в документы. — Валиде, — обиженно проговорил маленький падишах. — Вы обещали, что сходите со мной на прогулку, но не сдержали слово. Мне пришлось играть с братьями целый день, а ведь они младше и слабее. Мне с ними не интересно! Кёсем-султан вздрогнула и подняла голову вверх, встретившись с полными печали глазами ребенка. — Мой Мурад, — опомнилась она и, чуть привстав, погладила султана по голове. — Я была занята, прости меня. Обещаю тебе, что мы прогуляемся завтра. — Валиде, я пришел навестить вас, — опустив голову, произнес Мурад. — Мы давно не виделись, не проводили время вместе. Из-за государственных дел вы почти не уделяете мне время. — Глаза сына, казалось, прожигали в Кёсем дыру. — Неужели я не достоин этого? Быть падишахом — значит проводить все время в дали от семьи? Валиде и наибе-и-султанат со вздохом отложила бумаги на столик и поднялась с места. Кивнув слугам, дабы те собрали документы и отнесли их в покои, она подошла к своему сыну и постаралась улыбнуться как можно бодрее, хотя бессонные ночи изрядно помотали ее. На дворе был 1624 год, и постоянные волнения в империи не давали ей закрыть глаза даже на минуту. — Ладно, Мурад, идем, — усмехнулась валиде-султан и взяла падишаха за руку. — Куда изволит мой султан? — В главный сад, — гордо сообщил повелитель, сжимая руку своей валиде. — Кстати, матушка, — хитро произнес мальчик, заглядывая в глаза султанше, — пора бы сменить мой деревянный меч на что-то более серьезное. Бостанджи не воспринимают меня всерьез. Кёсем-султан задорно рассмеялась, притягивая сына к себе. Их силуэты утопали в лучах солнца… — Иди к себе, Айше, — вздохнул Мурад, устало проводя рукой по своему лицу. — Поговорим об этом потом. Госпожа поклонилась, не смея возражать повелителю. Ей не показалось: Мурад не слушал ее, а думал о своих проблемах. Очевидно, сегодня ей снова не повезло. Раздраженная и совершенно несчастная, молодая султанша со слезами на глазах вышла из главных покоев дворца и направилась к себе. В конце концов, ей нужно передать полученные сведения загадочному господину. *** Кеманкеш-ага мирно прогуливался по коридорам дворца, сложив руки за спину. Сегодня утром он был на аудиенции у повелителя и, похоже, смог зарекомендовать себя перед падишахом. Ситуация в янычарском корпусе была успешно урегулирована: воины видели в Кеманкеше лидера и беспрекословно повиновались ему. Правда, был один момент, который напрягал нового командира янычар: он несколько раз замечал, как Хасан-ага — не последний человек в строю, бывший приближенный Кёсем-султан и, к тому же, недавний кандидат на должность главнокомандующего корпусом — нарушал действующий устав и покидал корпус поздно ночью. Будучи человеком умным и расчетливым, Кеманкеш заподозрил неладное, однако принял решение молча наблюдать за действиями аги. Ничего из ряда вон выходящего не происходило, а командующий корпусом не желал тревожить султана Мурада по пустякам. Кеманкеш знал: в последнее время султан был как нельзя напряженным и даже раздражительным, а поэтому он не решался сообщить повелителю о своих догадках. Но был еще один влиятельный человек, который мог принять меры, — Кёсем-султан, жена покойного Ахмед-хана, ныне — валиде-регент Османской империи и самая могущественная женщина Блистательной Порты. Эта необычайная госпожа, с которой Кеманкеш-ага имел честь познакомиться некоторое время назад, показалась ему умной и проницательной. Сумевшая добиться таких высот и вырастить сына-повелителя, проявляющего отличные способности к правлению, она не могла быть иной. Именно поэтому Кеманкеш-ага предложил ей встречу в стенах дворца. Он желал оповестить валиде-султан о возможной опасности. Кёсем-султан появилась внезапно, как и в прошлый раз, заставив Кеманкеша торопливо поклониться. — Здравствуй, Кеманкеш-ага, — спокойно произнесла наибе-и-султанат, вглядываясь в лицо воина: видимо, старалась догадаться о намерениях янычара по одному его виду. — Зачем ты звал меня? — Султанша, — тут же ответил командир корпуса. — Есть нечто, о чем вам нужно знать. Во мне поселились некоторые подозрения по поводу человека, недавно имевшего дело с султанской семьей и вами в частности. — Кеманкеш выдержал короткую паузу, дав госпоже обдумать услышанное. — Мое дело — обезопасить вас и всю династию Османов от возможной неприятности, поэтому не сочтите за дерзость предостеречь вас. Кёсем помолчала, а затем кивнула и подошла ближе. Изучающе глянула на него и, видимо, решив, что янычару можно доверять, произнесла: — Я слушаю тебя внимательно, ага. — Спасибо, султанша, — сказал Кеманкеш. — Я не рассказывал об этом повелителю: вы знаете, что сейчас он занят решением государственных дел. Являясь регентом султаната, вы имеете право знать и в случае чего уберечь своего сына, — тут Кёсем еле заметно нахмурилась, — от неприятностей. Вы ведь помните Хасана-агу? Валиде-султан заинтересованно посмотрела на Кеманкеша. — Верно. Я выдвинула его кандидатуру на должность командующего корпусом незадолго до того, как на нее назначили тебя, — произнесла она и нервно усмехнулась. Ага посчитал нужным не обращать внимания на это проявление недовольства и спокойно продолжил: — Который раз я вижу, как он покидает янычарский корпус в тайне, причем по ночам. Накидывает на себя черный плащ и исчезает, словно его никогда не было, а через некоторое время возвращается как ни в чем не бывало. Несколько дней назад я набрался смелости проследить за ним. — Кёсем внимательно слушала, заинтересованная такими сведениями. — Тогда Хасан-ага остановился возле одного дома в центре Константинополя. Зайдя внутрь, он пропал, а через довольно долгое время вышел вместе с несколькими людьми. Мне не удалось расслышать, о чем они говорили, но одно я могу сказать наверняка: эти люди весьма важные, ибо уходили они в сопровождении стражников. Возможно, за этими событиями ничего нет, однако я не мог не оповестить вас. — Вот как, — кивнула Кёсем, поправляя диадему на голове. — Не узнал ли ты кого-то еще в этих людях? Кеманкеш покачал головой. — Нет, султанша. Было темно, к тому же, их одеяния не позволяли это сделать. Наибе-и-султанат некоторое время стояла молча, а затем довольно дружелюбно сказала: — Отличная работа, Кеманкеш-ага. Ты скажешь мне, где находится этот дом, а затем уйдешь и забудешь об этом разговоре. Не упускай Хасана-агу из виду: видит Аллах, это действительно нечто важное. Если этот пес проворачивает что-то против нас, я вырву ему сердце, — последние слова Кёсем-султан буквально выплюнула. Кивнув аге в знак прощания, она развернулась и ушла. Кеманкеш был уверен: он поступил как нельзя лучше. *** Смеркалось. Султан Мурад, одетый, как простолюдин, сидел за деревянным столом возле местного кабака в сопровождении верного Силахтара-аги и двух бостанджи. Отовсюду раздавались увлеченные голоса людей, обсуждающих свои проблемы. Опасения падишаха оправдались: народ был действительно крайне недоволен ситуацией в империи и по-разному отзывался о своем правителе. В то время как одни надеялись на улучшения, другие были готовы в открытую противостоять молодому султану. Эти противоречия в народе предвещали огромную бурю, и Мурад опасался, что предатели, засевшие в тени, могут воспользоваться таким положением дел. Определенно, столица была неспокойна. И самым ужасным Мурад считал то, что существовал лишь один выход: сражаться. Он понял, что в этом деле невозможно обойтись уступками и поблажками, а кормить обезумевших людей обещаниями — значит всего лишь отстрочить свою гибель. Нужно действовать крайне решительно. Мечом выжигать врагов, уничтожать предателей, вырывать их с корнями, прочно вросшими в землю. С помощью валиде или нет — но он справится с этими трудностями, восстановит порядок. Если не сможет — пусть его настигнет смерть. Кёсем-султан как обычно будет противиться, пытаться отодвинуть его, однако не сможет. Ей давно пора понять, что ее методы не работают как должно. В голову Мурада вновь начали проникать почти забытые воспоминания из детства. Кёсем-султан ничуть не изменилась: осталась такой же красивой, холодной и вечно занятой. Иногда султану казалось, что порой он возвращается в детство и становится тем маленьким мальчиком, отчаянно желающим внимания. Однако ничего не могло быть как прежде. Внезапно он услышал истошный вопль Силахтара-аги, поднявшегося со скамьи и заслонившего своего повелителя спиной. Встрепенувшись, падишах поднялся с места и начал оглядываться по сторонам. Бостанджи обнажили мечи и стали позади него, а люди — ничего не понимающие, испуганные — заметались вокруг. Силахтар, его верный хранитель покоев Силахтар, упал на холодную землю, весь в крови. Стрела, вонзившаяся в его плечо, была предназначена султану Мураду…