Боль моих воспоминаний (1631)

Поздний вечер того же дня Впервые на сердце у Кёсем-султан было так странно спокойно и в то же время тревожно. В пылу невыносимого страха за жизнь Мурада она высказалась, сумела признаться сыну в том, что тревожило ее сердце долгие месяцы. Конечно, султанша понимала, что сказанное ею в какой-то мере было правдой, однако ощущение предательства, подлого обмана не покидало ее голову. Наконец-то наибе-и-султанат Османской империи справилась с невыносимой тяжестью, давящей и нагнетающей. Влечение, испытываемое к собственному ребенку, которого она вырастила и воспитала, влечение к сыну покойного Ахмед-хана, ее супруга, — она смогла принять эти обстоятельства, дабы сохранить жизнь Мурада. Однако в то же время султанша понимала, что воспользовалась чувствами падишаха, обманом заставила его погасить огонь вражды. Впрочем, все это было сделано для блага империи и династии Османов, а значит, валиде-султан поступила правильно. Отказ от власти для Кёсем был равносилен смерти, вечной пытке в аду и хохоту Иблиса рядом. Регентство стало для нее чем-то столь важным, от чего невозможно отречься. Именно поэтому валиде-султан и наибе-и-султанат Османской империи предприняла хитрый ход, именно поэтому, понимая гнев Мурада, решила смягчить отношение падишаха к ней и направить ярость на предателей, дабы султан испепелил врагов вокруг себя и своего дворца. Говоря ему слова о любви, она чувствовала себя совершенно разбитой и неправильной женщиной. Безусловно, все эти пламенные речи были правдой, к тому же, высказанной в порыве страха потерять самое ценное, однако главной целью для султанши стало успокоение венценосного сына. Усыпить его чувства, покончить с этой враждой — в конце концов, на дворе была угроза страшнее. Сплотиться, побороть недругов — вот какие приоритеты расставила для себя самая влиятельная женщина Блистательной Порты. Мурад же полностью поверил в нее и, кажется, простил. И в этом, как ни странно, ему помог верный друг Муса-челеби, что так удачно произнес свои слова неделей ранее. Уверив мнительного султана в исключительно добрых намерениях Кёсем-султан, он тем самым прекратил их вражду. Кёсем удовлетворенно хмыкнула, вспоминая их недавний разговор с Мусой. Неделей ранее — Валиде-султан, — произнес паж повелителя и подошел ближе к госпоже, показавшейся за поворотом коридора Топкапы. — Вы хотели поговорить со мной о чем-то наедине. — Верно, Муса, — кивнула Кёсем, пристально разглядывая друга своего сына-повелителя. — Думаю, будет лучше, если мы пройдем к тебе в покои, так как разговор предстоит серьезный и напряженный. Фаворит султана растерянно улыбнулся, выдавая свое непонимание и смущение. Вероятно, он тут же подумал, что в чем-то провинился. Пропустив госпожу внутрь своих покоев, он прошел следом и наказал страже не впускать никого ни под каким предлогом. — Слушаю вас, валиде, — пробубнил паж, склоняя голову под пристальным взглядом госпожи. Кёсем внимательно осмотрела его, словно не зная, можно ли довериться столь преданному служащему Мурада, а затем кротко кивнула головой и принялась говорить: — Наши отношения с повелителем заметно ухудшились, Муса-челеби. Несколько лет назад я назначила тебя на этот ответственный пост, дабы ты настраивал султана на путь истинный и был для него душевным другом, умеющим поддержать и дать мудрый совет. Я сделала тебя своими глазами и ушами в покоях повелителя, верно? Муса тут же отчаянно закивал, не понимая, к чему ведет валиде-регент. — Однако, став верным другом и соратником моего сына, ты отошел от меня, — поджала губы госпожа. — Несколько лет назад мы с тобой сильно поссорились. — На этих словах Кёсем хищно улыбнулась, вспоминая, как отчитывала щуплого мальчишку, посмевшего раскрыться султану. В тот день Муса-челеби поведал падишаху о том, что его приставила к нему именно Кёсем-султан. — Однако я все еще уважаю тебя за то, что ты предан нашему повелителю. Было бы неплохо, если бы ты постарался сохранить со мной сносные отношения. Муса-челеби, бледный, как лист бумаги, прикрыл глаза. — Конечно, султанша! Это будет для меня честью, — пролепетал он, не поднимая головы. — В таком случае ты должен помочь мне, — произнесла Кёсем и подошла ближе, заглядывая в опущенные глаза пажа. — Грядут ужасные времена, а мы с моим сыном-повелителем сильно поссорились. Вероятно, он рассказал тебе о причине конфликта. Фаворит султана медленно кивнул, слегка покраснев. Мурад поведал ему о том, что валиде-султан не являлась ему кровной матерью. — Твоя цель — заставить повелителя посмотреть на ситуацию другими глазами. Делай, что хочешь, однако он обязан смягчиться и принять меня, иначе грядет большая беда для всего дворца и империи. За пределами Топкапы собирается буря, и слаженные действия нам точно не помешают. — Что вы имеете в виду, султанша? — изумленно произнес Муса-челеби. — Вы хотите, чтобы я врал повелителю в глаза? Это унизительно… — Молчи! — крикнула Кёсем-султан. — Для тебя это единственный способ искупить вину. Ты не будешь врать ему, отнюдь. Всего лишь скажешь: «Кёсем-султан ни в коем разе не идет против вас, она старается защитить то, что ей дорого. Она запросто откажется от власти ради сохранения порядка в государстве и вашего спокойствия». Кёсем довольно ухмыльнулась. Паж слегка смягчился, обмозговывая ситуацию. Он понимал, что союз султана и его регента пойдет всем на пользу. К тому же, будучи человеком смышленым, он видел происходящее на улицах города и знал: обстановка накалилась до предела. Кровь могла пролиться в любой момент. Однако султан Мурад был его душевным другом, братом, соратником, и предать его -означало предать себя, растоптать свою честь… Муса-челеби и не заметил, как вновь оказался меж двух огней. Сейчас Валиде-султан и наибе-и-султанат Османской империи гордо прошествовала по «золотому пути», довольная собой. Да, ей пришлось применить запрещенные методы, дабы добиться понимания султана, однако цель оправдала средства. Она действительно желала падишаха и хотела быть рядом, но их недавняя ссора уничтожила такую возможность. Теперь же все наладилось, и в этом ей помог вновь восстановившийся в ее глазах Муса-челеби. Бывших служащих не бывает — в этом Кёсем убедилась прямо сейчас. Валиде-султан на самом деле перепугалась. Узнав о покушении, она боялась, что Мурад пострадал, и поэтому ей было довольно легко высказывать настоящие чувства — когда она убедилась в том, что сын в порядке. И, видя, как падишах реагировал на ее слова, она все больше распалялась. Теперь госпожа понимала: повелитель у нее в руках, он без ума от нее так же, как и она — от него. Одержимость друг другом сплотит их, и отныне Мурад не посмеет огорчить свою валиде-султан и лишить ее регентства: ему помешает чувство любви — если, конечно, вспыльчивый нрав султана не возьмет свое. Также было еще одно обстоятельство, которое заметно улучшило настроение Кёсем: вчера Мурад не наведался в султанский мавзолей, дабы прочесть молитву у табута своей матушки Фатьмы-хатун, а это значило, что он принял Кёсем и его обида отошла на задний план. Они снова были вместе, как раньше? Двери в покои Мурада распахнулись, и валиде-султан, одетая в легкое платье изумрудного цвета, очутилась внутри апартаментов. Ее сын сидел на султанском ложе, читая какую-то книгу. Кёсем облегченно выдохнула, не приметив возле падишаха кувшина с вином, и улыбнулась. Увидев ее, Мурад поднялся с места и подошел, дабы поцеловать ей руку. — Иншаллах, вы с добрыми вестями, валиде? — поинтересовался повелитель. — К добру ли в такой час? — Ты называешь меня своей валиде, надо же, — покачала головой регент султаната. — А еще недавно отрекался от меня, обвиняя во всех смертных грехах. Султан намеревался что-то возразить, но лишь кротко вздохнул и подошел совсем близко. Несколько мгновений молчания были донельзя напряженными, однако, когда повелитель таки решился высказаться, витающие в воздухе нотки опасности рассеялись окончательно. — Неужели ты наконец прислушалась к моим словам, промолвленным неделей ранее? — спросил он, разглядывая аккуратное лицо валиде Кёсем-султан. Та ощутимо нахмурилась, напряженно всматриваясь в глаза напротив, словно ища в них объяснение этим словам. — Я говорил тебе: отныне нет другой стороны — только эта. Ты ведь помнишь? Султанша кивнула, вспоминая так же и то, как она обещала держаться подальше от Мурада и не соприкасаться даже с его тенью, сохранять безразличие к его судьбе, однако не сдержалась; говорила не вмешиваться в дела государства, но в итоге предложила свою помощь и, к тому же, получила положительный ответ. Именно тогда, утром после очередного разговора с Мурадом, она пошла к Мусе и решила обговорить ситуацию. Случилось это спустя два дня после того сладкого и в то же время страшного вечера, неприлично сблизившего ее с Мурадом и опорочившего их в глазах Аллаха; когда молодой падишах грубо взял Кёсем в ее же покоях. — Помню, — глухо отозвалась валиде-султан и наибе-и-султанат. — Видит Аллах, по-другому быть не может: ты — падишах, я — валиде-султан и регент султаната. Этот дворец, да что там, это государство принадлежит нам, и противостояние будет совершенно неуместно. — Она снова произносила эти почти ложные, неудобные слова, стараясь казаться более убедительной, даже не замечая, как одна сторона ее разума утвердительно кивала, соглашаясь с произнесенным ее же устами. Мурад устало вздохнул. Было странно слышать такие слова от самой Кёсем-султан, той, что была смертельно обижена на его грубые действия, унизительные для ее положения. Сперва она не стеснялась самостоятельно принимать решения о назначении на важные должности своих людей, даже не оповещая об этом действующего падишаха, позже — образумила Хасана-агу, заставив его признать свое место, тем самым став на сторону своего сына, а затем и вовсе отошла от дел государства, безразличная ко всему. Теперь же, после покушения на Мурада, она окончательно осознала, что действовать нужно слаженно? Звучало вполне правдоподобно, однако Мурад не улавливал чего-то важного, того, что временами проскальзывало во взгляде госпожи. Какой-то странной тайны, обволакивающей все вокруг пеленой загадочности. — Ты ничего не хочешь сказать мне, Кёсем-султан? — невзначай бросил султан. Наибе-и-султанат, словно ошпаренная, вздрогнула и удивленно-испуганно глянула на повелителя. — Конечно нет, сынок, — пожала плечами она. — Я уже поведала обо всем, что тебе необходимо учесть. Мурад удовлетворенно закивал, рассматривая Кёсем-султан. Она была как всегда прекрасна: точеные скулы, длинные каштановые волосы, медленно и лениво опускающиеся на плечи изящными локонами, соблазнительно выступающие ключицы и гордая осанка. Образ валиде-султан был на редкость простым, но как всегда манящим. Невысокая диадема с россыпью камней, шелковое платье успокаивающего цвета сидели на ней настолько идеально, что Мураду никогда в жизни не захотелось бы ничего менять, если бы не внезапно нахлынувшее желание. Падишах томно оглядел свою валиде и медленно провел тыльной стороной ладони по ее щеке, чувствуя, как султанша подрагивает. Вероятно, ей было страшно: после того, как султан обошелся с ней некоторое время ранее, она могла отвергнуть его и больше никогда не приблизиться. Мурад был готов к этому и терпеливо ожидал заветных слов или хотя бы кивка. Наибе-и-султанат зажмурила глаза. Ей было стыдно перед падишахом за то, что она обманула его, наговорила приятных слов, дабы утихомирить его бушующий нрав. Она чувствовала, что поступила подло, хотя, определенно, испытывала к падишаху некую бурю эмоций. Эта противоречивость сбивала ее с толку, однако тянущая мука — желание прикоснуться к мужчине, почувствовать Мурада в себе снова — отвлекала ее от неприятных мыслей. Кёсем-султан вспомнила свои недавние размышления в хаммаме, и по телу наибе-и-султанат пронеслась дрожь. Тогда, в тот необычный вечер, теплый воздух обволакивал ее тело, ровно как сейчас руки султана прижимали ее к себе. — Мурад… Не нужно, — прошептала валиде-султан, отодвигая сына от себя. Ей казалось, что она медленно задыхалась, тонула в темном омуте, состоящем из собственных мыслей, ибо то, чего сейчас она хотела больше всего на свете, было совершенно неправильно, несмотря отсутствие кровной связи между ней и Мурадом. Падишах взял наибе-и-султанат за подбородок и крепко сжал его, вглядываясь в глаза госпожи. Ему казалось, будто между ними повисла какая-то тайна, и перспектива узнать все слишком поздно пугала молодого султана больше, чем что-либо другое. Однако падишах не мог отгадать причину молчания Кёсем-султан, да и к тому же, сейчас его беспокоило совершенно иное желание. Кёсем растерянно отвела взгляд и попыталась вырваться из его объятий, но все было безуспешно. Мурад сжал ее, подобно тискам, и, вероятно, не собирался отпускать. — Сегодня ты сказала мне, что любишь, — прошептал он почти беззвучно, и Кёсем сразу же поникла, чувствуя захлестнувшую ее волну стыда. — Так почему ты невыносимо далеко от меня, почему стремишься сохранить дистанцию? Валиде-султан Блистательной Порты сглотнула подступивший к горлу ком. Поток воспоминаний нахлынул слишком неожиданно, и она закрыла глаза, погружаясь них, окунаясь с головой. Наибе-и-султанат вспоминала, как держала на руках еще не окрепшего младенца, а рядом, на тахте, восседал молодой Ахмед-хан, ее любовь, мечта и надежда. Она следила за тем, как младенец рос, превращался в подвижного мальчишку-шехзаде, а затем еще более стремительно менялся, крепчал. Такой далекий, но все же родной. Ее кровь. Сейчас же ее обнимал взрослый мужчина, решительный и жестокий по отношению к своим врагам правитель… Султан Мурад-хан. Кёсем старалась сдерживать выступающие слезы, но, видит Аллах, она была слишком слаба перед своей женской природой. Сама не зная, что творит, она резко потянулась к падишаху, обнимая его и соприкасаясь с ним разгоряченными губами. Мурад тут же прижал валиде к себе, сливаясь с ней в диком, таком желанном поцелуе, забывая обо всем на свете. Изумрудная диадема погнулась, ударившись о деревянный пол покоев, ровно как в тот злополучный вечер; платок, слетевший с головы госпожи следом, плавно приземлился рядом. Султан Мурад ловко уложил Кёсем на ложе, чудом не стукнувшись о балдахин, и принялся избавлять ее от роскошных убранств. Она выгнулась под ним, тая от жестоких, но чувственных прикосновений, желая большего и большего, задыхаясь от невыносимого жара. Мурад грубо разорвал ткань платья и отшвырнул его вбок, открывая себе взор на не тронутое временем тело Кёсем-султан. Та попыталась отвернуться, смущенно опустив голову, однако падишах не дал ей такой возможности и жадно поцеловал. Он провел рукой по округлым бедрам валиде-султан и раздвинул ее ноги в коленях, как-то по-садистски усмехнувшись про себя, приметив появившийся в глазах султанши страх. Кёсем попыталась успокоить себя, акцентируя внимание лишь на блуждающих по ее телу чужих руках, однако болезненно вскрикнула, почувствовав, как Мурад резко вошел в нее. Сердце забилось быстрее, но довольно сильная боль внизу живота прошла почти сразу, сменившись вспышкой огненного удовольствия. Наибе-и-султанат вновь ощущала себя полноценной, настоящей женщиной, способной подарить себя кому-то, кроме государства, и старалась отдаться Мураду целиком. Падишах провел рукой по лицу валиде и, уткнувшись лицом в ложбинку меж ее грудей, начал двигаться в рваном, слишком быстром темпе, не давая Кёсем привыкнуть к ощущениям. Однако валиде-султан это нравилось: она жадно хватала воздух ртом, сдерживая вырывающиеся из ее уст стоны удовольствия, и подавалась навстречу, стремясь стать с султаном одним целым, воссоединиться, слиться в потоке удовольствия. Они тонули вместе, не соображая, что творят, и двигались в сумасшедшем ритме. Эта ночь принадлежала только им двоим… *** Дыхание нового дня освежало крупный портовый город, а улицы медленно оживали. Громкие голоса людей вновь наполняли утренний Константинополь. Кеманкеш Мустафа-ага торопливо подгонял коня, стремясь быстрее проехать узкую, наполненную назойливыми торговцами улицу. Времени, определенно, не было: воин стал обладателем слишком важной информации. Оказалось, вся султанская семья была в опасности. Султан Мурад, его валиде-регент, наследные шехзаде и прочие члены семьи падишаха, а также приближенные к династии А-ли Осман даже не представляли, как далеко зашли предатели, уже покусившиеся на самого султана, в своих подлых мечтах. И священным долгом Кеманкеша было немедленно доложить повелителю о грозящей ему опасности во что бы то ни стало. Дело не терпело отлагательств. По приказу Кёсем-султан он продолжал следить за Хасаном-агой, все так же покидающим корпус по ночам и наивно полагающим, что этого никто не замечает. Сегодняшняя ночь не стала исключением: Кеманкеш снова направился вслед за агой в надежде получить хоть какие-то сведения. Вероятно, Хасан и его сообщники были слишком самоуверенны: они даже не предполагали, что за ними могла быть организована слежка. Оказалось, зря. Когда Хасан остановился возле того самого дома, ставшего его постоянным местом встречи с важными эфенди, Кеманкеш вновь приметил множество аг, охраняющих здание. Подумав, что пройти внутрь ему не удастся, он было огорчился, однако ненадолго: после нескольких часов томительного ожидания из дома вышли три господина и их бесчисленные слуги. Первый эфенди сразу же направился в противоположную от Кеманкеша-аги сторону, однако два оставшихся и их свита, вероятно, решили прогуляться по ночному Константинополю и еще раз все обсудить. Сперва Кеманкеш приметил самого Хасана-агу: он уверенно шагал вперед, что-то рассказывая. А вот второй господин шел чуть поодаль. Его фигура была странна и неуклюжа: эфенди явно был полон и невысок и, скорее всего, немолод. Кеманкеш Мустафа слышал лишь обрывки их разговора, однако его сразу же насторожил голос собеседника Хасана-аги. Этот неторопливый говор показался командиру корпуса смутно знакомым. Тянущий, приторный, коварный голос принадлежал очень важному человеку — настолько влиятельному, что Кеманкеш замер в немом удивлении и постарался вглядеться в силуэт получше. Это был человек, каждый день приходящий с визитом во дворец Топкапы, человек, чье слово слыло решающим на совете Дивана, к чьему мнению прислушивались и падишах, и наибе-и-султанат. Предателем оказался не кто иной, как визирь-и-азам Османской империи Вана Хафиз Ахмед-паша… Кеманкеш посуровел и шумно выдохнул, не веря собственным глазам и ушам. Ему захотелось, дабы все это было кошмарным сном, но никак не явью. Этого попросту не могло произойти: во второй раз назначенный на свой пост после успешного подавления мятежа в Анатолии, женатый на старшей дочери Кёсем-султан, этот паша просто не мог предать священную династию Османов. Однако выхода не оставалось: Кеманкеш Мустафа был вынужден поведать обо всем валиде Кёсем-султан. Он не мог подвести эту удивительную госпожу, чувства к которой вспыхнули столь неожиданно, что заставили воина испугаться впервые в своей жизни. Впрочем, все это было столь немыслимо и невозможно, что командиру корпуса оставалось лишь томно вздыхать, храня секрет, стоящий его головы*. Дворец Топкапы встретил воина на редкость равнодушно. Холодные мраморные стены безучастно оглядывали янычара в ярко-красном одеянии, даже не стараясь его запомнить. За все свое долгое существование они видели сотни рабов Аллаха, входящих в обитель султана, и многие из этих счастливцев позже были казнены, даже не оставив своих имен в истории. Однако Кеманкеш был другим: безоговорочная преданность к султанской семье, что воспитывалась у янычар с самого начала, оставила в нем глубокий след, не извратилась под гнетом беспокойных времен. Ага был готов служить султану до конца, несмотря ни на какие обстоятельства. — Оповестите повелителя о моем приходе, — шумно произнес Кеманкеш стражникам, и те торопливо отворили двери. Спустя некоторое время янычар уже стоял в апартаментах падишаха. Султан Мурад чинно восседал на своей тахте, а рядом с ним находилась сама наибе-и-султанат. Кеманкеш поклонился повелителю и немедля начал свой рассказ. — Мой падишах, валиде-султан, — промолвил воин, мельком пробежавшись взглядом по покоям, будто выискивая подслушивающих. — У меня для вас важная новость. Мурад удивленно посмотрел на янычара и даже поднялся с места. — Говори, Кеманкеш, — кивнул султан. — Нечасто ты посещаешь дворец рано утром, пропуская службу. Воин склонил голову перед молодым падишахом. Валиде Кёсем-султан, заинтересованная словами Кеманкеша не меньше, чем ее венценосный сын, быстрыми шагами направилась в центр покоев вслед за Мурадом. Подол приталенного платья, украшенного кружевами, мягко волочился позади госпожи. — Говори, Мустафа-ага, — сухо произнесла валиде-регент, обменявшись быстрыми взглядами с султаном. — Валиде-султан, по вашему приказу я продолжил следить за Хасаном-агой и наконец узнал имя эфенди, с которым он видится, — собравшись с мыслями, промолвил Кеманкеш. — Однако то, что вы услышите, может сильно шокировать и вас, и повелителя. — Янычар бросил обеспокоенный взгляд в сторону Мурада. — Не тяни, Кеманкеш, — вздохнул султан. — Выкладывай. Ага поправил свой головной убор и уверенно посмотрел в глаза падишаху. — Предатель, посмевший считать себя умнее вас, — великий визирь Хафиз Ахмед-паша, мой повелитель. Мурад и Кёсем одновременно переглянулись, а затем подошли к Кеманкешу вплотную. — Что ты сказал? — переспросила валиде-султан и наибе-и-султанат. — Иншаллах, эта информация проверенная, иначе не сносить тебе головы! Падишах поднял руку в остановочном жесте, и Кёсем-султан нехотя замолчала, перед этим закатив глаза. — Не нужно, валиде, — мягко произнес султан. — Я доверяю Кеманкешу-аге, как себе, иначе бы не назначил его на пост главы корпуса янычар. В отличие от вас, я держу при себе лишь верных государственных служащих. Кёсем стиснула зубы, но промолчала в ответ на этот укол, а Кеманкеш, услышав похвалу из уст самого падишаха, тут же зарделся. — Я следил за Хасаном-агой лично, султанша, — произнес янычар. — Спустя несколько часов он и еще два господина вышли из здания, и в одном из этих эфенди я узнал Хафиза-пашу. Его голос невозможно спутать ни с каким другим — вы это прекрасно знаете. К тому же, несмотря на тьму, окружавшую меня в тот момент, я смог уловить некие сходства в комплекции… Кёсем-султан шумно выдохнула и прервала речь янычара. — Довольно! — крикнула она, раздосадованная полученным известием. — Ты проделал отличную работу, ага. Мы с сыном-повелителем не забудем об этом и вознаградим тебя. Чего ты желаешь? Мурад рассерженно посмотрел на свою валиде, и в его взгляде мелькнуло нечто личное, не понятное Кеманкешу, однако султан предпочел молчать. — Что вы, — покачал головой воин. — Для меня достаточно служить государству и династии Османов. — В таком случае ты свободен, Кеманкеш, — вновь взяла на себя слово наибе-и-султанат. — Об этом никто не узнает, иначе виноватым будешь ты. Возвращайся в корпус и не подавай виду, будто ты являешься обладателем таких сведений! — Кёсем подняла указательный палец вверх и слегка приблизилась к воину. — И ни в коем случае не проболтайся! Кеманкеш-ага почтительно поклонился, понимая состояние валиде-регента. — Как прикажете, султанша. Повелитель, с вашего позволения. Мурад кивнул, и янычар удалился, пребывая в странных чувствах: ему показалось, будто между падишахом и его регентом произошло что-то, явно изменившее их отношения друг к другу. От Кеманкеша не укрылось то, что и султан, и наибе-и-султанат то и дело обменивались задумчивыми взглядами. Впрочем, у воина не было полномочий, позволяющих ему интересоваться такими вещами. Тем временем валиде Кёсем-султан и падишах не находили себе места. Сведения, принесенные Кеманкешем-агой, полностью убедили их в том, что предатели соорудили настоящую сеть заговорщиков вблизи Топкапы. — Уму непостижимо! — вскрикнул Мурад, с силой ударив кулаком по столу. — Так ты выбрала человека на должность визирь-и-азама, Кёсем-султан? Такие люди окружают тебя? Только посмотри: и Хасан-ага, и Ахмед-паша все это время состояли в заговоре против семьи Османов, они умышленно пошли к тебе, дабы добиться должностей! Интересно, почему же они выбрали всемогущую наибе-и-султанат? Может, потому что она не видит, что проворачивается за ее спиной и озабочена лишь собственным благополучием? Валиде-султан сомкнула веки, постараясь успокоиться, и, стиснув зубы, проговорила: — Не смей винить меня во всем, что происходит за пределами дворца! Я говорила тебе проверить Хасана-агу, не так ли? Однако ты не прислушался ко мне в самом начале, не захотел заниматься этим! И вот к чему это привело. — Ты ищешь не верных государству людей, а подхалимов, валиде, — вновь повысил голос Мурад. — Если бы ты занималась делами империи как следует, эти дворовые псы не приблизились бы к нам настолько. Только подумай: они организовали на меня покушение, дабы я осознал, насколько плачевное мое положение! — Мурад. — Кёсем-султан схватила сына за руку и развернула к себе. — Прошу тебя, не гневайся! Мы много чего не знаем! Падишах грубо оттолкнул наибе-и-султанат и прошел на балкон. Вцепившись руками в парапет, он стал пристально вглядываться в согреваемый лучами солнца Константинополь. — Сейчас я позову стражу, — процедил султан. — Хасана-агу схватят и публично казнят, а Ахмеда-пашу посадят в темницу и будут пытать. И только попробуйте воспротивиться! — И попробую, — прошипела Кёсем. — Ты, видимо, слишком многое о себе возомнил. Забыл, как еще вчера проводил дни в компании фаворитов и гарема, наслаждаясь вином? Все это время государством руководила я, я держала его свод, не давая ему упасть тебе на голову! Мурад резко повернул голову в сторону наибе-и-султанат и смерил ее сердитым взглядом. — Послушай меня, ради Аллаха послушай. — Кёсем смягчилась и взяла сына за руку. — Мы много чего не знаем. Например, нам неизвестно имя третьего заговорщика, да и к тому же — до сих пор непонятно, как именно эти псы узнали о твоем намерении выдвинуться в город. Если мы публично казним Хасана-агу, а Ахмеда-пашу посадим в темницу, то остальные предатели начнут действовать. Кто знает, какие еще влиятельные люди входят в эту сеть! Они могут разжечь невиданное пламя, и это будет для нас сильнейшим ударом. Падишах вырвал свою руку из хватки Кёсем-султан. — Допустим. Что вы предлагаете? — Во-первых, нужно окончательно убедиться в виновности Хафиз Ахмеда-паши, — тихо произнесла валиде-султан. — У нас нет прямых доказательств вины великого визиря, впрочем, как и Хасана. Установим за ними слежку, и, возможно, уже завтра станут понятны их намерения. В случае виновности агу уберем тихо, без лишних свидетелей, дабы некоторое время предатели не подозревали о том, что их план раскрыт. А вот с Ахмедом-пашой все будет сложнее… — Я внимательно слушаю вас, валиде, — вздохнул Мурад, признавая некоторую правоту Кёсем-султан в этом деле. Подойдя к ней вплотную, он провел тыльной стороной ладони по ее аккуратному лицу. Воспоминания о сегодняшней ночи обрушились на падишаха градом стрел и расползлись по его телу сладкой мукой. К сожалению, на утро Кёсем-султан вновь превратилась в ту холодную, вечно занятую делами государства женщину, словно ничего не изменилось. Однако Мурад помнил каждый ее стон, каждое движение, полное страсти и желания. И это сводило с ума. Кёсем прикрыла глаза и кротко вздохнула, убирая руку султана от своего лица: ей все еще было стыдно за свои слова и разговор с Мусой-челеби. — Возможно, придется уличить Ахмеда-пашу в каком-либо преступлении. Мурад кивнул, не совсем довольный планом наибе-и-султанат. Он не привык сдаваться, выжидать: молодая кровь требовала сражений лицом к лицу, а жестокий нрав подталкивал в сторону кровавых мыслей. Однако падишах не мог не согласиться с тем, что в нынешней ситуации требовались лишь осторожные действия. — Например, уличить его в измене твоей сестре Айше, — выдала Кёсем-султан. — Обвинения в кумовстве или взяточничестве требуют серьезных доказательств, а с помощью моей луноликой султанши мы быстро расправимся с этим псом. Таким образом, у предателей не будет столь явных причин выступать против нас. А если осмелятся — выдадут себя сами. Мурад хмыкнул и вернулся вглубь покоев, оставив Кёсем-султан одну. Все было слишком запутанно, и чем больше он пытался разобраться, тем стремительней опускался на дно болота. *** Все вокруг словно замерло, источая немую тревогу. Солнце спряталось за серые облака, и подул пронизывающий, гулкий ветер. Люди растерянно бродили по рынку, недовольно ежась от порывов ветра, и занимались своими делами, такие же обеспокоенные, громкие, как и всегда. Однако что-то было не так. Могучие небеса слегка притихли и, кажется, потемнели еще больше. Вся площадь замерла в панике, предчувствии беды. Вдруг где-то послышались недовольные мужские голоса, выбивающиеся из общего гула, создаваемого народом. Скрежет, металлический лязг и выстрелы из ружей заставили людей разбежаться в стороны, бросив свои дела. Вглубь толпы, медленно расталкивая зевак, продвигалась колонна воинов — разъяренных сипахов, выкрикивающих слова недовольства. Перепуганные люди стремительно покидали площадь: торговцы оставляли свои товары и в панике убегали, а постояльцы кабаков и кофеен вставали с мест, не заплатив. Сипахи крушили все вокруг, размахивая мечами и грозясь добраться до дворца Топкапы. Буря началась неожиданно…