Третий закон Мерфи

      Конечно, соседки не утерпели и попытались залезть в мои вещи. А это означало, что травля продолжается. Сундук закономерно цапнул в ответ, сильно, до гематомы, придавив руку. Я рассматривала трясущиеся пальцы Энни и невольно ей сочувствовала: это наверняка было очень больно. На хрупких костяшках вспухали отвратительные сине-бордовые полосы с капельками проступившей крови. Учитывая, что уже успели позвать старосту и нажаловаться ей, непонятно, почему никто не залечил травму. Уж собственные аптечки к четвертому курсу с простейшими зельями были у всех, даже у магглорожденных, коих на потоке и было-то раз-два и обчёлся.       Когда я пришла, девчонки вовсю жаловались старосте на «страшный темный артефакт», притащенный в школу безголовой Лавгуд. Констанция Корнфут, серьезная рыжеволосая ведьмочка с седьмого курса, хмуро слушала их претензии и, сложив руки на груди, искоса посматривала на мой сундук. В глазах светилось знакомое каждому ворону фанатично-исследовательское выражение: «Интересно, а как оно работает?»       Наконец, когда градус возмущения снизился, староста подняла палочку и демонстративно наложила незнакомые чары на мое имущество. Я было вскинулась, но, опознав диагностику, тут же замерла. Сундук окутало разноцветным сиянием, магические линии переливались тусклыми желто-зелеными оттенками с небольшими всполохами густо-фиолетового — защита, сохранность и стабилизация свернутого пространства. Багряные вспышки показывали кровную привязку артефакта. Соседки мигом замолчали, недовольно поджимая губы. Констанция хмыкнула и уставилась на них.       — Ну? Убедились? Никакой темной магии.       — Пф, — фыркнула заводила Элизабет Аттвуд, с независимым видом отвернулась и занялась своим багажом. Ее лучшая полукровная подружка Мария Арнуа в точности скопировала ее поведение и занялась тем же самым.       Они, кстати, никак не пострадали, основной урон получила Энни. Видимо, она и в этом году осталась на месте подай-принеси-не мешайся-скройся с глаз. Брайт все так же сидела на краю кровати и тихо всхлипывала, сжимая левой рукой правое запястье. Все это было печально.       — В общем, так, девушки, — противным тоном возвестила староста. — Я доложу профессору Флитвику о происшествии и рекомендую вас к расселению. Свободные комнаты, слава Цирцее, есть. Брайт, подъем, — махнула она рукой, — провожу тебя к декану и в Больничное крыло.       Дверь, тихо скрипнув, закрылась. Шум, доносящийся из коридора, моментально стих. Несмотря на позднее время, женское крыло успокаиваться не спешило. Девицы делились событиями лета и постоянно бегали из комнаты в комнату. Как будто целого дня в поезде было мало! Только первокурсницы уже угомонились, утомленные новыми впечатлениями. Остальные же продолжали галдеть, обсуждая последние новости, статьи, теории и просто сплетничая. Что сказать? Вороны…       Если бы взгляд имел материальную силу, девочки уже просверлили бы дырку у меня во лбу. Я проверила палочку и встала так, чтобы в случае нападения упасть между кроватями. Может, это и паранойя, но с разозленной ведьмой лучше не связываться. А уж если их две…       — Ты! Выскочка! Надеюсь, нас расселят, и мне больше не придется видеть твое уродское лицо каждое утро, — прошипела Мария.       — Взаимно.       Мое согласие взбесило ее еще больше. Я только головой покачала и почти незаметно улыбнулась. Тратить столько сил на столь разрушительные эмоции… Как расточительно.       Дело не успело дойти до драки: пришел усталый профессор Флитвик и разогнал всех по разным комнатам. Нас с Энни Брайт поселили в самый конец коридора, где обитали выпускники. Покои предназначались для ассистента декана, но эта должность уже много лет пустовала. Они были заметно меньше, чем предыдущая комната, зато вместо трех враждебно настроенных соседок теперь была только одна.       И потянулись школьные будни. До самого октября ничего интересного не происходило. Я посещала занятия, обязательные факультативные кружки и почти все свободное время тратила на исследование закрытой части замка.       Хогвартс был огромен, а проживало в нем всего несколько сотен магов, так что даже в открытой части хватало заброшенных классов и неиспользуемых помещений неясного назначения. Еще мне не давала покоя комната, найденная в первый год обучения здесь. Неаккуратная груда книг в чьих-то запечатанных покоях манила со страшной силой, но как к ней подобраться, я не знала. Скорее всего, в одиночку это было невозможно. Примерно догадываясь, как можно «проявить» запечатанное помещение, я ходила около стены, как лиса вокруг курятника. Без помощника мне эту дверь не открыть. Возможно, у меня бы получилось скооперироваться с кем-то из старшекурсников, у меня даже была пара кандидатур, но их не заинтересовало мое предложение. Они вообще не поверили. Зато на факультете стала ходить байка про Луну Лавгуд и воображаемые покои алхимика. Репутация значит много… Жаль только, что собственно моих усилий к созданию этой репутации приложено было чуть. В общем, этот проект откладывался до лучших времен.       В октябре в Хогвартсе началась министерская проверка и скучные школьные будни сразу оживились. Выяснилось, что большинство старшекурсников сидело на каких-то мозговых стимуляторах, которые при проверке оказались чуть ли не наркотиками. Флитвик схватился за голову и, еле сдерживая ругательства, погнал всех в Мунго. Последствия для всех причастных были феерические. Троих исключили, а остальные потребители после глубокой чистки организма надолго зареклись пользоваться непроверенными препаратами.       В обычной школьной жизни из учеников привычно выделилась Грейнджер. У нас на факультете ее за глаза называли Безумной Магглой по аналогии с популярным у чистокровных подростков комиксом «Приключения безумного маггла Мартина Миггса». После своей провальной попытки осудить стиль преподавания профессора Амбридж Гермиона ее просто возненавидела. Она, видимо, никак не могла смириться со своим красочно описанным будущим. Получить сообразный ответ от взрослого человека она оказалась не готова. Правда, сочувствия староста гриффов не вызывала.       Профессор МакГонагалл оказывала ей негласное покровительство, и то, за что обычного ученика давно бы отчислили, ей сходило с рук. Масла в огонь подливали и слухи. Судя по кажущейся простоте и правдоподобности, распускали их слизеринцы. И Грейнджер ничего не могла сделать. Все эти сплетни основывались на фактах, но выворачивались таким хитрым образом, что девушка — в принципе, обычная ученица, не хуже и не лучше многих, — выставлялась амбициозным порождением маггловского мира.       Грейнджер пыталась бороться, но способ выбрала не лучший и сделала ту же ошибку, что и я: не учла общественное мнение и понадеялась на взрослых. Причем пошла против представителя власти.       Долорес Амбридж пользовалась на работе заслуженным уважением как въедливый, дотошный сотрудник и грамотный администратор. Мариэтта Эджкомб рассказывала, что ее мама работает под руководством мисс Амбридж. Кроме требовательности и жесткого следования правилам, «розовая жаба» отличалась еще и повышенной заботой о собственных подчиненных. Я не очень понимала, почему ей заглазно дали такое прозвище: любовь к розовому, котикам и педантичность, по-моему, вообще никак не соотносились с земноводными. Вот голос противный, это да, пронзительный и высокий, как у девочки-подростка. Правда, на кваканье тоже мало похож. Выглядела мисс Амбридж среди темных ученических и профессорских мантий феерично в своих ярких костюмах всех оттенков розового, периодически разбавляемого бежевым и фиолетовым. Но и только. Толстой она тоже не была. В общем, удивлялась я ровно до тех пор, пока в гостиной не увидела старую газету, датированную 1992 годом, с колдофото Амбридж. Издание демонстративно было пришпилено около доски объявлений, чтобы уж точно не пропустили.       И прозвище обрело смысл.       Такое резкое изменение во внешности было возможно только благодаря Волхову, и это понимала не только я. Конечно, не только Вадим был способен добиться такого результата, но учитывая ее теплое отношение к нему, все казалось очевидным.       Составленная Грейнджер кляуза к качеству образования, даваемого профессором Амбридж, даже не дошла до директора. МакГонагалл, несмотря на всю свою снисходительность, не могла не понимать, что Грейнджер нарывается. Если бы жалоба была подана чистокровной и подписана деканом и директором, то в Отделе образования ее рассмотрели бы. Гермиона же не учла, что Дамблдор был сейчас в Министерстве не на самом хорошем счету. Зато после первых отработок повод у нее появился. Радостно уцепившись за эту возможность, бравая гриффиндорка накатала новую жалобу, да не одна, а с помощью Рона Уизли. Этой писульке ход все же дали. Вот только результат был вовсе не тот, на который она рассчитывала. Кровавые перья не являлись темным артефактом, ими подписывались особо важные документы и пользовались повсеместно: и в Министерстве, и в банке, и у поверенных.       Для меня неожиданностью явилось то, что использование такого пера на отработках не считалось пыткой. Якобы Амбридж никого не заставляла им писать строчки, она просто предлагала. Школьники страдали от собственной инерции мышления, им никто не запрещал обычные перья, просто это не упоминалось. Поистине иезуитская изворотливость и хитрость мадам Амбридж почти восхищала. Как заявила инспекторша, она специально проводила это исследование, чтобы понять, насколько будущее поколение подвержено стороннему влиянию. «Следование авторитетам — это замечательно, но ровно до тех пор, пока подобное не начинает вредить делу. Печальная статистика: почти все студенты Гриффиндора готовы с упорством, достойным лучшего применения, наступать раз за разом на одни и те же грабли».       Если перевести на понятный язык, звучало бы это примерно так: «Магглорожденные простачки не способны даже увидеть прозрачный подтекст и со всей своей гриффиндорской смелостью вляпываются в расставленную ловушку». Что тут скажешь? Воспитание играло свою роль, а на Гриффиндоре и правда было больше всего магглорожденных.       Что примечательно, никто из воронов и змей на эти грабли не наступал. Даже большая часть хаффов, попадая на отработку, доставала свои писчие принадлежности, невзирая на слова «розовой жабы», что те им не понадобятся. Написав положенное количество строчек, студенты без единого слова со стороны профессора уходили. Некоторые после одной строчки молча откладывали кровавое перо и писали своим. Это было задолго до жалобы Гермионы, и Амбридж ничего на такое самоуправство не говорила. Все это дурно попахивало подковерными интригами, а уж ставить эксперименты на детях — вообще гадко.       Мне это противостояние Грейнджер с Маккошкой за спиной и инспекторши, в принципе, было побоку. Хотя наблюдать великую конфронтацию львиц и жабы было забавно, несмотря на проверку, тотализатор в Хогвартсе продолжал работать.       Внезапно нарисовались проблемы с личной жизнью и, собственно, эта самая личная жизнь. В четырнадцать, на минуточку.       Ох, не зря меня так напрягли в первую поездку к Валери разговоры про чистокровные порядки. Замужество в пятнадцать и радости женского предназначения, долг перед семьей и родом и прочее. Скорее всего, если бы у меня не было памяти о предыдущей жизни, то подобное не вызывало бы отторжения, но воспоминания о том, что может быть по-другому, не давали покоя. По сути, память мне ничем не помогала, только больше запутывая.       Размеренность еженедельного обмена корреспонденцией с отцом внезапно прервалась. Через день после отправки последнего письма папе я получила новое и на несколько минут впала в ступор. Отец весьма строго напоминал про взятые на себя обязательства и упрекал за то, что мое поведение можно рассматривать как пренебрежение ими. Мне вменялось в обязанность уделять время Теодору Нотту согласно предварительному договору, заключенному нашими отцами. М-да. Я, честно говоря, не ожидала, что этого потребуют уже сейчас, хотя, если бы задумалась… Все было логично, система давно откалибровалась и успешно работала.       Время, проведенное вместе, нужно было, чтобы притереться и привыкнуть друг к другу. А я этого не хотела. Мое сознание не могло всерьез воспринимать пятнадцатилетнего мальчишку как будущего супруга.       Также, вспоминая его поведение раньше, я начинала подозревать, что я жираф. То есть вполне очевидные вещи до меня доходили не сразу. Видимо, свойство организма.       Учитывая поддержку Нотта и внимание в конце второго и на третьем курсе, можно было — и нужно! — предположить, что все это не просто так. Скорее всего, хотя бы устная договоренность между нашими отцами существовала давно. Это просто мне озвучили только сейчас, а Тео, видимо, знал все заранее. Иначе с чего бы ему обращать внимание на такого социального изгоя, как я? На мой взгляд, он не был особо заинтересован, да, поддерживал, да, дарил всякие мелочи, типа шоколадных лягушек, но романтического подтекста я там не усмотрела. А это он, оказывается, соблюдал договор… Несмотря на все обстоятельства, было… не обидно, нет. Неприятно. В общем, чувствовала я себя по-дурацки.       Я еле успевала прятаться от Нотта, который с упорством носорога продолжал преследовать меня. Такое внимание тяготило, хотелось одиночества, а вместо этого папа настаивал, чтобы я общалась с Тео. Теодор же вовсю навязывался, пытался разговорить, рассказывал смешные случаи с уроков, а я не понимала, что ему нужно, чего он ждет от меня. Такое положение дел очень угнетало. И я сбегала под благовидными или не очень предлогами.       Сложись обстоятельства по-другому, и я бы продолжила игнорировать и сухое, полное официоза письмо отца, и правильное поведение Нотта, сбегая ото всех в закрытую часть замка, но… Ох, уж это вечное «но».       Возможность видеть энергию мне тогда очень пригодилась. Еще никогда я не использовала свои способности на полную катушку, пока не наткнулась на запечатанный проход в закрытую часть школы.       Тот день выдался особенно неудачным: проверочную по зельям я, скорее всего, завалила. После последнего урока первой покинула класс, рассчитывая побыстрее разделаться с заданиями в библиотеке, но была остановлена окликом Брайт прямо у класса, так что свидетелями последующей некрасивой сцены стал не только наш поток, но и старшие курсы, которые занимались в соседних аудиториях.       Элизабет, Мария и Энни стали высмеивать меня, мою внешность, умственные способности, папин журнал, самого папу… Поначалу насмешки троицы я стойко игнорировала, чем только раззадоривала фантазию девчонок — слова становились все злее и жестче. В конце концов, когда Лиз стала оскорблять моего отца, нервы не выдержали -я прокляла ее. Без палочки. Злоба была такая, что справиться с собственной магией было невозможно: внутри словно все закипело, в животе возник огненный сгусток и мантия Элизабет вспыхнула. Девушка закричала и попыталась сбить пламя, но тщетно. Энни с Марией вызвали Агуаменти, но чары тоже не сработали. Из толпы кто-то крикнул, чтобы «снимала быстрей, а то сгорит» и Лиз послушалась. Скинув мантию, она осталась в тонком нижнем платье, по степени прозрачности больше напоминающем комбинацию. Вот он, минус чистокровности. Большинство ведьмочек забивают на форму, предпочитая носить под мантиями такое. Зато ожогов на ногах нет, пострадали только ладони, а если бы Аттвуд носила форму, так легко не отделалась бы.       Стало очень тихо. Только перешептывались на заднем фоне ученики, да потрескивала тлеющая ткань. Элизабет была вся красная от стыда и боли и злобно смотрела на меня. У ее ног дымилась новая мантия, распространяя удушающую вонь сгоревшей шерсти.       Мне стало стыдно — такого я точно не хотела. Пискнув «Прости!» я развернулась, растолкала студентов и убежала. Очень взрослое поведение, да…       И бежала, пока хватало дыхания. Когда в боку закололо, пришлось остановиться. Я огляделась и поняла, что нахожусь в дальнем конце четвертого этажа, причем из памяти напрочь выпала дорога сюда. Прислонившись к стене и сбросив сумку на пол, я попыталась отдышаться.       Напротив в стене была небольшая арка, для вида заложенная кирпичом и прикрытая гобеленом. Я всматривалась и понимала, что это дверь.       На чары типа Алохоморы та не реагировала от слова совсем. Рассмотрев энергетическую решетку с двумя узлами, я догадалась, что проход запечатан паролем и блоком опознания. То есть пройти, предположительно, могли директор и деканы, насчет остальных профессоров такой уверенности не было. Я попробовала одновременно прикоснуться руками к узлам и влить немного магии — и, к моему удивлению, кирпичная кладка исчезла.       Я бездумно шагнула в проем и только когда стена встала на место, испугалась, что выбраться окажется не так просто. Сумка, опять же, осталась в коридоре… Но нет, с обратной стороны тоже было два узла. Если бы дело обстояло так, как в той поговорке, "Вход рубль, выход — десять", то не знаю, чем бы все закончилось.       От прохода шла длинная галерея, теряясь вдали. Я медленно двинулась вперед, настороженно прислушиваясь, но, кроме тишины, разбавляемой моими шагами, больше звуков не было. Заклятий тоже не было видно.       Высокие стрельчатые окна бросали замысловатые отсветы на каменные плиты. Яркие цветные стеклышки в свинцовом переплете притягивали взгляд. Витражи показывали средневековые батальные сценки: осаду замка, рыцарей и магов, сражения и битвы. Я засмотрелась — было очень красиво. Что интересно, витражи были чистыми, зато на полу лежал толстый слой пыли.       Не знаю, сколько прошло времени. Вернувшись в башню, я сразу получила вызов к Флитвику. Староста выглядела очень злой. Лиз уже была у декана. Недовольный профессор пообещал, что если мы устроим еще что-то подобное, он отправит нас на совместные отработки до конца года. Я только нахмурилась, услышав угрозу. Он что, всерьез рассчитывает, что мы поладим?..       С того случая каждый день все свободное время я проводила в галерее. Она стала моим тайным местом. Здесь было тихо и красиво, никто не мешал, не приставал и не угрожал.       Витражи завораживали. Трудно было сказать, что в них такого особенного, но я могла часами стоять и рассматривать их.       Так прошло почти три недели.       Однажды я решила посмотреть, что скрывается за пределами витражного коридора.       Любопытство — порок.       Галерея выходила в круглый, не слишком большой зал со сводчатым потолком, откуда в темноту вело еще пять арочных проемов. В нишах между арками сидели горгульи, совсем как у кабинета директора. Каменные статуи выглядели зловеще. Я медленно обходила помещение по часовой стрелке, дотрагивалась до стен. В зале гулял легкий сквознячок, и сильнее всего тянуло из крайнего левого прохода. Я замерла на пороге и вгляделась во тьму, никак не решаясь шагнуть туда. Внезапно раздался скрежет камня. Резко повернулась, но на первый взгляд никаких изменений не было. Все также непонятно откуда лился рассеянный дневной свет, по-прежнему сидели статуи в своих нишах… Стало неуютно. Исследовать это место было не очень хорошей идеей. Я покрепче сжала волшебную палочку и шагнула к арке, ведущей в галерею, но сбежать не успела. Ближайшая горгулья одним движением спрыгнула со своего пьедестала и загородила мне дорогу.       Страх заставил сердце сильно биться в груди, руки затряслись, адреналин хлынул в кровь — все окружающее приобрело четкость, будто в настройках подкрутили резкость. Я сделала шаг назад и увидела — а главное, услышала, — как остальные горгульи спустились со своих постаментов и медленно, словно хищники, стали приближаться ко мне. Почему вдруг стражи сагрились* на меня?.. Впрочем, неважно, пора уносить ноги!       Я развернулась и со всех ног побежала в тот самый проход, откуда тянуло сквозняком. Впереди виднелся свет, а сзади раздавались тяжелые удары. Горгульи огромными прыжками настигали меня. Страх придал силы, и я рванула еще быстрее, откуда только силы взялись?!       Я вылетела из коридора и еле успела притормозить, застыв на самом краю обрушенного моста. Понятия не имею, как мне удалось остановиться в шаге от края. Внизу был самый настоящий черный бездонный колодец…       Я всхлипнула. Тяжелое буханье и скрежет камня раздавались все ближе. В висках стучала кровь, руки тряслись, а в голову не приходило ни одно полезное заклинание. Паника и ужас захлестнули с головой. Захотелось плакать. Я не знала, что делать. Совсем. До другого края моста было ярдов десять, но метлы у меня с собой не было! Я повернулась спиной к бездне и пристально всмотрелась во тьму коридора, только сейчас осознав, что стало слишком тихо…       Медленно-медленно и абсолютно беззвучно из темноты появлялись стражи. Горгульи мотали головами из стороны в сторону, как большие хищные кошки; вздрагивали крылья, скалились пасти, а каменные когти высекали искры из пола. У меня затряслись коленки. Тяжело дыша, я шагнула назад, ощутив, как пятка проваливается в пустоту.       — Иммобилюс!       Заклинание всего на секунду замедлило ближайшую статую.       — Иммобилюс! Иммобилюс!       Эффекта по-прежнему не было.       — Глациус!       Тело стража покрылось коркой льда, но та тут же треснула. Я снова и снова кидала заклинание, но оно почти не замедляло статуи.       Когда между мной и ближайшей статуей оставалось меньше ярда, в горгулий полетело взрывное заклятие.       — Бомбарда!       Хорошо, что я не додумалась использовать эти чары раньше. Стражи имели защиту от этой группы заклинаний — отдача заставила меня сделать шаг назад… Я взглянула вниз и закричала. Внизу, подо мной ничего не было, только глубокий черный колодец. Статуи застыли в движении, словно время остановилось. Мои ноги стояли прямо на воздухе. Было страшно не то, что шевельнуться, а даже дышать — а вдруг вот прямо сейчас колдовство закончится?       По спине пробежали мурашки от того, как вокруг сгустилась магия замка. Пространство резко расширилось. Теперь башня больше напоминала размерами Большой зал. Я по-прежнему стояла почти по центру, но до коридора с горгульями и до моста теперь было ярдов сто. Я висела в воздухе, хотя ощущала под ногами твердую поверхность. В тишине раздались странные звуки, и только через пару секунд до меня дошло, что это я сама скулю от страха.       Воздух дрожал, словно марево над костром, в нем проскальзывали оранжевые искорки, становилось тяжело дышать. Показалось, что стоит шевельнуться и я упаду в бездонный колодец под ногами, провалюсь сквозь воздух туда, в пустоту. Палочка едва держалась в руках, я покрепче перехватила ее — и все стремительно сдвинулось. В башенных проемах стремительно потемнело небо, крыша затряслась, заскрипела, сверху стал падать какой-то мусор, камни в кладке стен задергались…       Я, забыв обо всем, рванула обратно, прямо на стражей. Телом двигал дикий животный ужас. Лучше уж горгульи, чем это…       Непонятно как, но я снова оказалась практически у арки, ведущей в коридор. Статуи бросились мне навстречу.       — Депульсо! Депульсо!       Горгулий смело заклинаниями, и я побежала так быстро, как только могла.       — Люмос!       В тусклом голубоватом свете мелькали то оскаленные пасти, то узловатая лапа с когтями, то острая кромка крыла, то каменный бок. Дыхание вырывалось с присвистами и хрипами.       — Депульсо! — третью отбросило поперек коридора, я перескочила через нее и выскочила на последнюю пару.       Внезапно меня рвануло назад, лопатку обожгло болью, и по спине потекла кровь. Скинув мантию и чуть не выронив палочку, я кинула Иммобилюс и Глациус и едва протиснулась между решившими раздавить меня статуями. Сзади раздавались скрежещущие звуки. Видимо, в тесном коридоре горгульи скорее мешали друг другу.       Я вылетела в галерею. Приветливо блеснули яркими цветами витражи, но в этот раз мне было не до красоты. В последний момент подхватив сумку, брошенную у входной арки, я выкатилась в коридор, запечатала дверь и медленно сползла на пол у стены, приходя в себя.       Теперь ясно, почему этот проход запечатали. В свете событий последнего часа книги уже не казались столь желанными. Перебьюсь. А то вдруг из них тоже что-нибудь полезет?       В горле клокотало, дико хотелось пить, болели все мышцы в теле и особенно спина, в висках стучала кровь, дышать тоже было больно. Я опустила глаза: порванная блузка оголяла ребра с содранной до крови кожей. Это, видимо, когда я протискивалась между горгульями… Ноги и руки тоже все были в синяках и царапинах… Зато живая.       Я кое-как поднялась и медленно и печально похромала в Больничное крыло. Надеюсь, по пути никто не встретится. Объяснить, откуда взялись травмы, и так будет достаточно трудно.