Семья литовца не-VS Поляк (только ему от этого ни капельки не легче)

Рано утром Аника ходила по всему дому и требовала ответить, куда подевался мохнатый голубой носок, который она вчера связала. Перед этим бабушка, госпожа Драздаускане и ее сестра обсуждали на кухне, что приготовить на завтрак. Дедушка и господин Драздаускас что-то делали в загоне для скота. Ажуолас и Мантас играли с кошками. Намаявшийся за вчерашний день Бартломей еще спал. - Наш гость из Польши чем питается? – волновалась бабушка. – Каши сварить – нормально будет? - Да конечно! – сказала госпожа Драздаускане сурово. – Пока он у нас был, я ему ничего особенного не готовила. Что сами ели, тем и его кормили. Не жаловался. По крайней мере, при мне. - Эгле, ну, нельзя так. Гость все-таки, можно и побаловать, - пожурила ее мать. - Да если мы его баловать начнем, мы разоримся! Ты знаешь, какие у него родители богатые? То, что для нас баловство, для него – простой хлеб с маслом, он каждый день это ест. Так что пусть поест то, что простые дети едят. Вот и посмотрим, какой из него друг. - Дети, вы манную кашу будете? – спросила бабушка внуков. - Нет! – дружно ответили те в три глотки. - А Бартек будет? - Не знаем, он спит. - А, ну хорошо, пусть еще поспит. - Так точно! И Ажуолас с Мантасом пошли его будить. Вот так пропал мохнатый голубой носок Аники, который Ажуолас надел на руку и тяпал им за нос спящего Бартломея. Поляк отмахивался спросонья и недовольно мычал, потом проснулся, понял, где он и что происходит, засмеялся, и они с Ажуоласом стали тихонько перешептываться по-польски. Мантас стоял в дверях и ненавидел их обоих. Во-первых, они оба спали на кроватях, причем чертов шляхтич – на койке Мантаса, а законного ее хозяина сместили на пол: видите ли, негоже класть на твердое всяких дистрофиков и польских принцесс на горошине. Во-вторых, к поляку ушли все кошки, которых Мантас любил. Ах, эти мохнатые проститутки! В третьих – кто дернул Мантаса за язык сказать: «Нет, это жестко!», когда Ажуолас предложил разбудить Бартломея, окатив его водой из тазика?! Когда поляк привел себя в порядок и вышел поздороваться с семейством, бабушка спросила его по-русски о насущном: - Детка, ты кашу манную будешь? - Манную? О, буду! Я ее обожаю! – последовал неожиданный ответ. Бабушка приятно удивилась. - Впервые встречаю ребенка, который любит манную кашу! - сказала она. - Наша Аудра так готовит кашу, что это не можно не любить! - похвастался поляк с истинной гордостью и обворожительной панской улыбкой, которой засмущались даже суровые матери Ажуоласа и Мантаса. - Кто такая Аудра? – поинтересовалась бабушка, не ожидав услышать литовское имя. - Моя няня. Она ухаживала за мной, когда я был маленький. Когда я вырос, она осталась, готовит и убирает и следит, чтобы я не пил, не курил и не водил девок. - Она литовка? - Да, она жила в Паланге. Говорит очень интересно по-литовску. Эм… - и Бартек лепетнул что-то на жемайтском наречии и тем самым навсегда пленил сердце старой бабушки. – Я знаю несколько фраз. Когда я познакомился с Ажуоласом, я думал, что могу с ним говорить. Но оказалось, что Ажуолас говорит по-литовску по-другому. Он снова заулыбался очаровательной, слегка смущенной улыбкой. Женщины со сдержанным восторгом ловили каждое слово его кособокой русской речи. Каким же милым был этот хитрый лях! - А литовские блюда Аудра готовит? – спросила бабушка. - О, - Бартломей задумался, возведя голубые очи с томной шляхетской поволокой к потолку, и стал загибать пальцы, - цепелинай, бульболяй, шалтиборщай, баланделяй… Польские блюда тоже готовит. Бигос, фляки, штрудли… Все готовит. - А утром она чем тебя кормит? - Каша, блины, творог, яйца, ветчина, омлет. По-разному. Часто каша. Каша – самый здоровый завтрак. Люблю манную кашу, рисовую и овсяную. И гречку. - Овсяную? – тут даже тетя Рута не выдержала и нарушила свое суровое молчание. – Ты что, она же противная! Мой Мантас ее ни в какую! - Если порезать банан, положить изюм и полить сгущенкой – очень вкусная! - возразил Бартломей. - А ты и не привередливый совсем, - усмехнулась госпожа Драздаускане. - Я всеядный, - сказал поляк с гордостью, и на завтрак решили готовить манную кашу. Детей заслали в магазин за бананами и сгущенкой. - Чего? – возмутился Мантас. – Я не пойду ни в какой магазин во славу нашего польского короля! - Встал и пошел в магазин, тебе сказали! – гаркнула на него мать, и Мантас, скуксившись печально и досадливо, повиновался. - И всегда ты так с ним? – укорила сестру госпожа Драздаускане. - Иногда приходится. - Нельзя так! Он без отца растет, он подкаблучником станет, когда женится, если ты будешь его по указке воспитывать! - Не беспокойся. Мантас не собирается жениться, пока не защитит кандидатскую. А там посмотрим. - И кто же это так решил? Мантас или мама Рута? - Мантас, конечно! Он у меня смышленый мальчик. Мы с ним прекрасно друг друга понимаем, мы даже думаем одинаково. Какое бы решение он ни принял, оно такое правильное, что я бы сама так поступила, будь я на его месте! А когда он в чем-то сомневается, я всегда дам ему хороший совет, и я рада, что он к ним прислушивается. - Ну и дура. Муж от тебя в ужасе убежал, еще и ребенку жизнь испортить хочешь. - Эгле! – вскричала бабушка, и на кухне началась разборка по вчерашнему сценарию. Только Бартломей при ней не присутствовал, его взяли за шкирку две тощие руки лучшего друга и потащили с собой в магазин. На этом коротком пути Ажуолас успел провести полноценную экскурсию по достопримечательностям своей улицы. - Вот в этой луже мы купались лет до 13-ти! Вру, до 14-ти! А когда она высыхала, там такая грязюка была, ты офигеешь! Я помню, однажды залез туда, когда мелкий был. В новых резиновых сапогах! Залез, а вылезти не могу! Меня деда вытащил, а сапоги там остались. А на следующий день я туда в сандальках залез, они там вместе с колготками утонули! О, а тут комбайн такой от трактора стоял. Когда приходило время тяпать картошку, там вся наша улица прятались! Смотри-смотри, там даже куча гудрона осталась! Мы его жевали только в путь, он такой классный, только потом глистов по полгода выводили! - Господи! – взвыл Бартломей, хватаясь за голову. - Да знаешь, как прикольно! Берешь их, на палочку наматываешь… - Ничего не хочу знать о твоей бурной молодости! Хмурый Мантас плелся рядом и завистливо косился на веселую компанию. Пожалуй, ему бы тоже хотелось понимать, о чем они говорили, и рассказать что-нибудь неприличное: больно уж потешная реакция была у поляка: то он краснел, то брезгливо кривился, то разражался хохотом. - А вот это коровья лепеха! – Ажуолас с гордостью продемонстрировал польскому гостю кучу коровьей жизнедеятельности на асфальте. – Их тут много! - Да просто главная достопримечательность! – покраснев, закатил глаза Бартломей. - Ты зря мне тут иронизируешь! – ткнул его Ажуолас острым локтем под ребра. – Я о них даже школьному психологу рассказывал! Типа спрашивает: «А какой у тебя любимый цвет». Говорю – коровьей лепехи. Она такая в ахтунге: «А почему?» Я – потому что форма красивая! Оба громко рассмеялись, потом поляк вспомнил о своем шляхетском происхождении и заставил себя успокоиться. - Завязывай уже с туалетным юмором! – сделал он замечание своему литовскому товарищу. – С народом какой же высокой культуры мы однажды заключили династический союз! Однако Ажуолас его не слушал. Он был занят тем, чтобы шаркнуть кедом по неприличной кучке как можно удобнее и запустить в шляхту ошметки коровьей жизнедеятельности как можно удачнее. И природная литовская меткость не дала промаха, и через секунду Ажуолас должен был разбудить в своей крови природную литовскую скорость, чтобы удрать от забрызганного нечистотами достопочтенного пана. Развеселившийся литовец сам себе оказал медвежью услугу, когда подбежал к открытому бетонному каналу, загаженному мусором и зеленым илом. Не решившись через него перескочить, Ажуолас остановился у края, подоспевший Бартломей толкнул его в спину и удержал за шиворот футболки, угрожая уронить в грязную воду, если литовец не попросит его, как следует, этого не делать. Тогда в литвине проснулась природная гордость, он схватил поляка за пояс джинсов и со словами: «Ну, давай, Речь Посполитая, падать – так вместе!» - поставил ему подножку и уронил вместе с собой в чумазый бетонный канал. Мантас прошел мимо и сделал вид, что не знает этих людей. Ему было стыдно. На обратном пути из магазина на улицу вышла еще одна здешняя достопримечательность – препротивный дед Антанас. Вроде, и не злым он был, да гонял в былые времена Ажуоласа и Мантаса за то, что они рисовали мелом на его заборе, и обещал накормить их лягушками. А от его детины-внука им доставалось и по сей день. - Неужто наши черти полосатые приехали? – заулыбался старикан широко, обнажая свои страшные острые зубы. – Жаль, мой Паулис в Шяуляй на заработки умотал, некому теперь вам будет фофана давать! А это что за поросенок с вами? Неужто сестренка жениха завела? - Нет, - засмеялся Ажуолас, - это мой друг из Варшавы! - Из Варшавы! Хороший город! Помню, был там. Помню, подойду к девке, говорю: «Давай, пани, попердолим!» Хорош город! Ну, как Варшава, стоит? – начал приставать дед к Бартеку и хлопать его по худым мокрым лопаткам здоровой лапищей. – Немцы больше не приходили? - Дед Антанас, ты отстань! – отогнал старика Мантас. – У него и так культурный шок! Благодаря суровому и немногословному Мантасу, парни подоспели как раз к горячей каше и окончанию разборок между госпожой Драздаускане и тетей Рутой. Увидев такого красивого сына и его польского друга, мама Ажуоласа ужаснулась и сказала Бартеку сердито и разочарованно: - Бартломей, а я уже готова была поверить, что ты приличный парень! Бедняга, оскорбленный, как никогда в жизни, смешанный с дерьмом и втоптанный в грязь в прямом смысле этих слов, еще и лучшим другом, даже не нашелся, как вступиться за свою панскую честь. - Идите в баню и умойтесь! Мантас, сходи с ними, у меня больше нет надежды на этого поляка! - Но это Ажуолас начал, а не поляк! – возразил Мантас. - Мантас, не надо за него заступаться! Умывание в бане тоже прошло отнюдь не без сучка, не без задоринки. Ажуолас таки облил Бартека из тазика и устроил бойню вениками. Война продолжилась за столом, где даже главный литовский агрессор, бедный и несчастный, больной дистрофией, подвергся атакам бабушки и матери, требовавшими СЪЕСТЬ ВСЕ. Литовские дети совершили большую ошибку, поспешив быстренько подчистить тарелки, чтобы от них отвязались, - им наложили добавки с горкой. Сколько бы Мантас и Аника ни канючили и ни огрызались, их тыкали носом в старшего братца-дистрофика, а потом – мордой в кашу. К одному Бартломею не приставали, потому что он интеллигентно ковырял завтрак кончиком ложечки и содержимое его тарелки сокращалось очень медленно. Когда он все съел, бабушка предложила ему добавки. Он вежливо и учтиво отказался, но бабушка настояла, и поляк без скандалов, без дебошей подставил ей свою тарелку, тем самым влюбив в себя старую женщину еще сильнее. От любви своей она даже не заметила, что этот вероломный шляхтич к добавке не притронулся. Больше всех досталось Ажуоласу. Его не выпускали из-за стола, пока не скормили ему половину кастрюли. Он разнылся, лег на кровать, чтобы переждать тяжесть в животе, и уснул сладким сном младенца. Бартломей поблагодарил Господа и ушел отдыхать на грядки. Мантас не спускал с него глаз. Как молодой дикий кот, готовый преследовать добычу весь день забавы ради, юный каунасец какой только работы себе ни придумал, чтобы маячить в огороде и наблюдать за поляком. Бартломей знал о его присутствии. Кроме того, что он стеснялся, ему было до ужаса жутко. Один раз он поймал Мантаса с поличным. Тот крался позади него с топором. Порубить старые доски на дрова. - Тебе бы что-нибудь на голову, у тебя темные волосы, быстро схватишь солнечный удар, - сказал Бартломей по-польски. - Подуй колюшке в рукав! – переполошился Мантас, погрозив ему топором, и удрал. Поляк возвратился к морковке, успокаивая себя, что лучше уж Мантас с топором, чем Ажуолас со всякой придурью в голове. Вечером они снова сидели на прохладной веранде. Все плодотворно поработали за этот день: Бартломей прополол все грядки, Аника довязала носок, Мантас залил картошку, порубил на дрова все доски, даже новые и необходимые деду на починку сарая, оборвал все огурцы, даже недозревшие, зачем-то перекатил бочки из одного конца огорода в другой, а Ажуолас не ударил палец о палец, зато шел на поправку. У Бартломея зазвонил мобильник, он сошел с веранды и стал грубо с кем-то разговаривать по-польски. «А есть такое слово «не хочется», мама!» – смог уловить Мантас. - Нет, он меня определенно бесит, - сказал он брату и сестре угрюмо. – Он тут весь такой важный, все вокруг него пляшут, дед с бабушкой его обожают, прям любимчик! Жрать готовят то, что он скажет, и по фиг, что мы это терпеть не можем! Никого не слушается, с мамкой вашей огрызается! Со своей вон как разговаривает! Не, ну разве можно так с матерью разговаривать?! - Да оставь его в покое! – заступился за друга Ажуолас. – Он тебя вообще не трогает. Чего ты к нему цепляешься? - Я, может, так же хочу, вот и цепляюсь! – хныкнул Мантас обиженно. Здесь даже Ажуолас не нашелся, что сказать…