Соревнование сердец

Не хмурь бровей из-за ударов рока, Упавший духом гибнет раньше срока. Омар Хайям

•••

Невозможно определить, живёт ли она сейчас или лишь запрограммирована высшими умами, чтобы иметь возможность передвигаться и дышать. Кислород медленно проникает через дыхательные пути и горячо опаляет лёгкие, что никак не позволяют сделать ей глубокий вдох. На ватных ногах Чеён плетётся по чёрной коридорной плитке, коей устелен весь холл в общежитии девушек. С таким непомерным трудом одна её нога сменяет другую, а кажется, словно Пак топчется на месте уже целый час. Сизифу, камень которого постоянно скатывался с горы, сколько бы тот не поднимал ношу наверх, наверняка было так же плохо, как ей сейчас. Потому что её валун, скатываясь, задел и потащил за собой вниз. Придавил своей непосильной тяжестью хрупкое тело, не давая возможности вылезти из-под него, обрести нормальную жизнь: без испытаний и боли. Так намертво прирос к ней, что, кажется, до самой смерти она не избавится от его убийственной и разрушительной силы. Шаг. Второй. Ступеньки сменяют друг друга, а Пак даже не смотрит. Устремила взгляд в пустоту, а в голове лишь ветер гуляет и свистит. Икры ноют нехарактерно как-то, будто она спортом занималась четыре часа без передышки. А Чеён лишь убегала. Так стремительно бежала подальше из двора, с такой скоростью, с таким душащим отчаяньем. Дождь и слёзы застилали ей взор, боль и рыдания заглушили весь посторонний шум. Не слышала ничего, не хотела слышать. Да и смешно даже думать, что Чимин кричал ей вслед. Нет. Никакого Чимин. Урод, придурок, идиот напыщенный. Всегда поступает как ему вздумается, не заботят чувства и желания других. Разве поступают так с людьми — пусть даже с ней, кого он так рьяно ненавидит? Можно ли принуждать делать то, чего не желаешь. Можно ли с каждым новым разом всё безжалостнее истязать душу и тело Чеён? Не помнит, как отстранилась или, может, он сам её отпустил — какая сейчас уж разница. Лишь капли дождя стучали по её охладевшим щекам, тёплая рука коснулась кожи. И всё. Вдруг поняла, что страшно влипла. Каждое его действие было под отметкой «запрещено: опасно для жизни». Потому вдруг дыхания не стало, тело задрожало, слёзы так неожиданно брызнули из глаз, что Пак не сразу осознала. Она плакала? Пак Чеён плакала. В школьном дворе, под проливным дождём. Пак Чимин целовал, истязал её губы. Уничтожал её постепенно, с каждым новым поцелуем, с каждым касанием. Ощущала его тело так близко. Тепло, необходимо. Никогда она ещё не осознавала с такой ясностью, что находится в нужном месте. Ни одна мысль в голове не била тревогу, ни одна мышца в теле не пыталась рьяно сражаться за благополучие хозяйки. Пак просто хотела этого. Её не заставили, не принудили. Хотела. И это так больно врезается в её кожу острым ножом. Ещё и ещё. Тысячи, миллионы клинков проходятся остриём по белой поверхности наружного покрова её небольшого тела, а в голове до сих пор - отрицание и пустота. Циничная и гордая Пак Чеён никогда не признает, что слаба. Она отказывается принимать неизвестные чувства, что окутали все органы до единого. Никогда. Слишком толстая и нерушимая стена стоит между ними, словно чёрные ворота в преисподнюю — им не дано будет открыться. Точно не по инициативе Пак. Потому что такого не прощают. Она не сможет забыть ту парализующую боль, что причинила ей семья этого человека. Рана при каждой мысли о прошлом начинает кровоточить, расползаться по истерзанной душе. Гноится, пахнет грязной травой и бензином, а во рту преследующий её четыре года привкус крови. Целуя Пак Чимина, она, Пак Чеён, ощущала у себя на языке вязкую, отвратительную кровь, что душила. Не давала вздохнуть, перекрывала путь воздуху. Кровь, что осталась на руках его семьи.

•••

flashback

Park Chaeyoung

four years ago

Снег монотонно бил по стеклу, заставляя сидящих в комнате тяжело вздыхать и с опаской смотреть на погоду, что во всей красе открылась перед ними за окном. Ветер пугающе завывал, на что темноволосая женщина лишь покачала головой и выключила закипающий чайник. Не молодой, но и далеко не старый мужчина с ещё присущей ему красотой сидел на широком кожаном кресле, что стояло посреди гостиной, и читал сегодняшнюю газету, хмуря густые чёрные брови — синоптики обещали на вечер снег и мороз, а их сын всё ещё был на работе и не отвечал на настойчивые звонки своей сестры. Дрожащей рукой он коснулся лба и сильно сдавил виски пальцами, пытаясь немного унять нарастающую мигрень — будь неладны эти погодные условия, всегда его здоровье отзывается на проделки природы матушки! Комнату наполнил запах ромашки и женьшеня, чашки застучали по кухонному столу, что скрывала высокая барная стойка, и спустя несколько минут ароматный чай уже стоял на кофейном столике перед мистером Пак, а любящая жена осторожно гладила его волосы, заботливо глядя на него глазами цвета горького шоколада. — Выпей, боль уйдёт, дорогой, — женщина скрывает своё беспокойство за натянутой улыбкой и поднимает не менее взволнованный взгляд на тоненькую фигуру дочери, стоящую у окна в тени коричневых занавесок. — Милая, не стой у окна. В такую погоду легко простудиться, — ласково подмечает миссис Пак, но понимает, что дочь её здоровье волнует в последнюю очередь — по крайней мере, сейчас уж точно. Стройная фигура вздрагивает, заслышав обращение к себе, и отчаянно смотрит на родителей. Аккуратная рука с мобильным телефоном в ней обессиленно опускается на подоконник, и девушка бормочет: — Поедем без Намджуна, папа, прошу, — в её голосе не сложно было различить умоляющие нотки и отзвук отчаяния. — Если выедем сейчас, то успеем к началу даже не превысив шестьдесят километров в час на спидометре. Возьмём наш новый джип — с ним любая погода пройдёт мимо нас. В голове сразу всплывает образ нового Lexus LX отца, что тот совсем недавно приобрёл. Серый джип был невероятным зверем! Девушка считала, что в нём безопаснее, чем в любом известном в мире бункере. — Я прошу вас… Она сильнее сжала телефон дрожащей рукой и болезненно закусила нижнюю губу — брат не берёт трубку из-за перегруженной линии. В городе разбушевалась стихия, поэтому люди в панике начали звонить всюду, куда только позволял их тариф. А если в центре и правда ситуация оставляет желать лучшего, то наверняка и Намджуну работы прибавится — тогда она точно никуда не попадёт. Упустит свой, возможно, последний шанс. — Рози, отец плохо чувствует себя, ты же видишь. Твой брат обязательно… Девушка поморщилась, услышав нелюбимое прозвище. Мама с детства зовёт её так из-за характера — колючего, как шипы розы — и неугомонного нрава. Пак не выносит, когда кто-то указывает на недостатки, что она так отчаянно пытается выставить своими достоинствами. — Ах, мама! — она вскидывает руки, в её очках отражается свет от тусклых ламп комнаты. — Хватит так меня называть, это глупо! Да, я понимаю, но, тем не менее, хочу заметить, что… — Пак Чеён, приструнись, будь добра, — наконец в разговор вступает мужчина — он никогда не повышал голоса на жену и детей, но в его тоне всегда звучала твёрдая решимость и стальная власть. — Мы всё ещё твои родители, не смей говорить так, будто ставишь себя выше других! — Тем более, что твой брат, повторюсь, настоятельно просил дождаться его, — вставила несколько слов миссис Пак и опустилась в соседнее от мужа кресло. — Твоему папе будет тяжело вести машину. — Какой вздор! Намджун просто привык всё держать под контролем. Его эго пострадает, если мы ослушаемся, только и всего, — о своём собственном эгоизме Пак умолчала — брат должен будет понять её. — Чеён! Сколько я ещё должен терпеть твою дерзость? — злится отец и откидывает газету на кофейный столик. Пак выпрямляет спину, в её глазах горит, нет, пылает огонь, и дело вовсе не в отблеске света. Она не глупая дурочка, которая не может постоять за себя. Нет! Родители всё ещё видят в ней ребёнка, который смиренно принимает все без единого слова и прожёвывает их. Хватит с неё, сегодня важнейшая для неё выставка работ начинающих писателей, где будет проходить конкурс среди посетителей. Пак готовила свои рукописи не первый год, возможно, у неё будет шанс быть замеченной влиятельными писателями или спонсорами. Мы сами строим свою Судьбу. — Меня не остановит ни погода, ни брат, ни что-либо ещё! Если меня не повезёте вы, я отправлюсь туда пешком! — девушка гордо задирает подбородок, и всё её тело источает ауру надменности и решимости. В комнате воцарилась гробовая тишина. Обычно Миссис Пак старалась не лезть в перепалки мужа с детьми — она была женщиной мягкосердечной и неконфликтной, да и порой Чеён было совершенно невозможно обуздать, если та загорелась очередной идеей. Статный мужчина поднялся на ноги, скидывая с себя тёплый плед и, не глядя в сторону дочери, покинул гостиную, нарушая давящую тишину тяжёлыми шагами. Возможно, это могло значить, что отец оставил последнее слово за собой и отверг настояния дочки, но, пересекаясь со слегка осуждающим взглядом матери, Пак Чеён поняла, что сегодня победила. А чай так и остался нетронутым стоять на кофейном столике подле высокого кресла.

•••

— Нет, просто неслыханно! — Пак возмущённо влетает в комнату и швыряет кожаный портфель на стол. Дженни вздрагивает, когда вещь опускается прямо перед ней, грозясь перевернуть тарелку с хлопьями, и недоумевающе смотрит на подругу. Весёлый завтрак обеспечен. — О, прости меня, Джен, — Пак вздыхает и отчаянно смотрит на подругу, опускаясь на тёмный диван. — Я сама не своя с утра. С вчерашнего дня. Нет, со дня вечеринки, если быть точнее. Однако Ким не обязательно знать все, что творится в душе Чеён. Ещё и разговор с директором окончательно выбил её из колеи. Учитель Хан вызвала Пак к себе ранним утром, и, признаться, девушка рассчитывала на взбучку от неё по всем фронтам, ведь подготовка к «Осеннему балу» идёт не полным ходом, так ещё и Чеён не особенно хорошо справляется с обязанностями старосты из-за перегруженности. Она мало спит и сокращает время на отдых и еду, но при этом всё ещё с головой сидит в куче бумаг и чертежей. Кажется, что она близка к безумию. На самом деле, директор не только не отчитала Пак за её плохую работу, а напротив, держалась очень любезно и снисходительно. Поинтересовалась самочувствием девушки и предложила немного сократить объём её работы — Чеён, разумеется, любезно отказала, но и не постыдилась спросить в лоб, почему учитель так странно себя ведёт. И что? Феноменально! Учитель Хан мало того, что знала о происшествии на вечеринке (хотя о самом празднике, как ни странно, она не имела ни малейшего понятия), так ещё и в мельчайших подробностях разъяснила Пак, что именно произошло. Безусловно, девушка не могла верить всему из этого, потому как сомневалась, что парни раскрыли бы директору все нюансы того вечера. Однако имя виновного в увечьях Чеён директор всё же раскрыла. Кан Минхёк, чтоб он провалился! Держали её за дуру все вокруг, будто ей тринадцать лет, и горькая правда сломит наивный и детский дух. Вздор! Теперь она, Пак Чеён, точно доберётся до истины — из первых уст ей всё доложат, пусть только Кан Минхёк попадётся ей на глаза. Ещё посмотрим, кто здесь серая мышка. — Что случилось? — подруга отодвинула от себя недоеденные хлопья с молоком и посмотрела на Пак своим фирменным сочувственным взглядом. О, фу. Как же достала эта жалость со стороны окружающих. Всегда приходится терпеть эти понимающие взгляды, сочувствие, которым, кажется, пропитала любая фраза из уст окружающих. Дос-та-ло. Она фыркает громко, даже немного грубо, что ли. Дженни округляет глаза и смотрит на подругу как на диковинный экспонат в музее. Не узнавая. — Я в порядке, — отмахивается лишь. Встаёт и к кофеварке идёт, что так любезно Шин Нури из дома привезла. Сама Чеён себе такой роскоши позволить не могла, но в чашечке вкусного чёрного кофе порой нуждалась неотложно. Под отвратительное тиканье настенных часов кружку из верхнего ящика достаёт и на аппарат ставит. Палец опускается на красную кнопку старта, и комната наполняется звуком характерным и дурманящим запахом напитка. Пак чувствует, как взгляд чужой дыры в спине сверлит — словно буром, глубже, дальше. Чтобы подобраться к самому сокровенному. Стучит в висках, руки опускаются по обе стороны от кофеварки, а голова опускается немного. Стоит так какое-то время, чтобы дрожь в теле унять — усталость неожиданно хлынула ей на голову, словно стремительный водопад — и плевать, если честно, что Дженни подумает. Пак не обязана переживать о других, не должна подстраиваться под них. Если Ким, правда, её подруга, которая знает Чеён не первый год, то лишь промолчит и даст время мысли в порядок привести. Однако речь ведь о Ким Дженни, её чрезмерная гиперреактивность и желание лезть в чужие дела до скончания веков будут оттеснять здравый смысл девушки на задний план. — Ён, чего ты? — весело подмечает подруга и лучезарно улыбается. Устраивается по левую руку от подруги и нагибается, чтобы поравняться с Пак, что лишь прикрыла глаза на секунду, чтобы выровнять дыхание и не позволить себе сорваться — она не человек, который запросто идёт на поводу чувств и эмоций. Нет. Чеён рационалистка и интеллектуально развитая личность, так что она не позволит не пойми откуда взявшейся злости вырваться наружу и поглотить обеих девушек без остатка — даже косточек не осталось бы. Как то знаменитое Кольцо, что правит всеми, испарились бы в кипящей лаве. Возможность становиться невидимой ото всех — не прекрасная ли способность? Да, ей наверняка понравится неожиданно исчезнуть на глазах у Пак Чимина, если он в очередной раз застигнет её в момент душевной нестабильности и захочет воспользоваться слабостью Пак. Жаль, что волшебное кольцо продолжает быть выдуманной сказкой, а её, Чеён, жизнь никак с ней не связана. Кофемашина пищит, заставляя обеих девушек вздрогнуть от неожиданности, а Пак звук слегка отрезвляет, в голове проясняется. Немного дрожащей рукой она хватается за ручку розовой с чёрными точками чашки и, делая аккуратный глоток, разворачивается к столу спиной. Невесомо прислоняется к серой поверхности копчиком и устало обводит комнату взглядом. — Всё слишком резко навалилось, Дженни, — понимающий кивок справа, и подруга повторяет действия Пак, устраиваясь рядом. — Чувство опустошения — вот тут, — Чеён свободной рукой легонько хлопает по груди, — а ведь лишь начало учебного года. Боюсь, если пойдёт так и дальше, я сорвусь. — Прекрати придавать значения заурядным и бытовым вещам. Всё образумится, — подруга мягко касается руки Пак, но ей, если честно, от этого ни капли не спокойнее. Ладонь подруги ледяная, будто мертвец коснулся своими околевшими пальцами тёплой руки Пак. Та испуганно одёргивает руку, прижимая её к груди, и смотрит на Дженни дико, с опаской. Глубокий вдох делает и головой резко дёргает в сторону — бред какой-то. — Извини, странное чувство накатило. Почти что пугающее и загадочное, можно сказать. Кончики пальцев покалывать начало, а руку приходится другой ладонью прикрывать — дрожит с почти немыслимой силой. Ким натянуто улыбается и брови слегка хмурит. Отходит от стола и медленно шаркает по гостиной, попутно с кофейного столика телефон свой забирая и журнал о моде очередной — постоянно новые выпуски выписывает, а потом Чеён до боли в голове рассказами о последних брендовых сумочках изводит. Пора брать себя в руки, совсем расклеилась. Тряпка. Да ещё какая! Ей сейчас хоть бери и мой пол во всём общежитии. — Я собираться пойду, у меня занятия начинаются скоро, — слегка отстранённо и обиженно бормочет Дженни, не поворачивая головы к Пак. Неловкий кашель исходит от Чеён и та виновато улыбается, хотя смысл, всё равно Ким даже не собирается поворачивать голову в её сторону. — Почему, кстати, в гостиной так холодно? Пак почти сразу мысленно по лбу рукой себя бьёт на такой глупый вопрос со своей стороны — взгляд автоматически на окно большое переводит и несколько раз качает головой. Конечно же, Хансо снова не закрыла за собой окно после того, как покурила. Беспредел, Чеён обязательно отчитает её за то и за другое. Она устала изо дня в день нюхать сигаретный дым. Пассивное курение вредит в разы больше активного. Дженни тоже задумчиво взгляд на окно переводит и уж было хочет подойти его закрыть, как в комнату неожиданно Нури влетает, запыхавшаяся и с ярким блеском в глазах, будто в предвкушении чего-то невероятного — в руках у неё два расстёгнутых чехла, скрывающих роскошные платья. Сейчас начнётся. Снова. — Вы только посмотрите, какая красота мне пришла! Для осеннего бала, между прочим, — после этих слов она на Пак внимание обращает и улыбается счастливо так, что у той даже настроение поднимается — вот ведь радость у людей от любого пустяка, а она то и делает, что на жизнь свою сетует. — Надеюсь, вы с Чимином заделаете просто помпезную вечеринку, потому что, чё-ё-ёрт, — Ри запрыгала на месте от переизбытка чувств, и её светлые локоны задвигались ей в такт, — все должны умереть от зависти! У Лили Коллинз на прошлогодней премии «Золотой глобус» было аналогичное платье, представьте себе! Девушка гордо прошествовала по гостиной под весёлые взгляды соседок и продолжала лепетать без остановки глупости о её ожиданиях от «Осеннего бала» — хоть кто-то ждёт его с искренним трепетом, Пак не зря так много сил тратит на его планирование. Хотя, признаться, одной ей тяжело заниматься этим, совмещая с учёбой и подготовительными курсами — плюс самочувствие у неё в последние дни не очень. — Ты Чхве Хансо уже показала-то? — смеётся Дженни и рукой останавливает пляшущую соседку, которая уже во всю распевала мелодию вальса. — Так ведь Хансо ещё раньше вышла. Вы разве её не видели? Подруга уже самостоятельно останавливается и заинтересовано оглядывает девушек, как бы ещё раз спрашивая, мол, нет, серьёзно не видели? Дженни качает головой, а Чеён лишь пожимает плечами. Она встала раньше всех, чтобы отправиться к директору — в такую рань девочки ещё нежатся в постелях, потому что занятия начинаются позже. — Наверное, опять себе проблем на голову искать пошла, — Нури закатывает глаза и недовольно смотрит на открытое окно. — О, серьёзно, она снова не закрыла окно? Пак несколько раз кивает, строго сдвигая брови. Ри поймёт её ответ без слов, потому что все привыкли, что у Чеён бывают дни, когда разговаривать совершенно не хочется — каждое слово как испытание. Нури, сетуя на подругу всеми словами, которые только пришли в голову, направилась к окну. А дальше всё как в тумане. Та недовольно поджимает губы и перекладывает один чехол на другую руку, чтобы удобнее было повернуть ручку и закрыть окно. Дженни прижимает к себе журнал с телефон и, попрощавшись, идёт в сторону их с Пак комнаты. Чеён понимает, что ей бессмысленно стоять здесь ворон считать, потому что у неё занятия начинаются в одно с Ким время, а на сборы ей время не понадобится. Думает умыться хорошенько и со свежей головой в библиотеку отправиться — там и думается хорошо, и в тишине наконец посидеть удастся. Как вдруг неладное замечает. Шин Нури голову в окно высовывает и замирает резко. Кровь вмиг ускользает с её лица, та белой становится, что любое молоко позавидует, и чехлы с платьями на пол роняет. — Нури, что… Пак вперёд подаётся, но Дженни быстрее оказывается. К окну подлетает и подругу за руку берёт. А Ри, похоже, только хуже становится. Дрожать всем телом начинает, губы трясутся, словно сказать хочет, но ни слова из себя выдавить из-за накатившей истерики не может. Ощущение, будто вечность длится, а ведь на самом деле и минуты не прошло. Дженни наконец выглядывает в окно тоже, и… Всё. Чеён сама с места срывается. Потому что такой отчаянный и ужасающий крик в гостиной раздаётся, что остыла кровь в жилах в ту же секунду. Дженни в ужасе кричит, рот руками прикрывая, а из глаз слёзы прыщут, по обескровленным щекам стекая. У Пак сердце о рёбра колотится, в голове куча вопросов клубится. Она у окна за секунды оказывается и автоматически руки выставляет, когда Ри без чувств на неё падать начинает. — О Господи… Боже... Боже мой… Как так… — Дженни рыдает уже дико как-то, будто умалишённая, но на падение Шин реагирует — сразу в свои объятия забирает. Телефон с журналом давно валяется на полу. В кольцо рук блондинку берёт, в крепкие тиски заключает и на пол оседает. Самозабвенно плача, уткнувшись во вьющиеся волосы девушки, что сейчас лежит больше на куклу похожая: с красотой невероятной, бледная с губами алыми. Страшно. Пак всем телом дрожит, руки свои из-под плеч Ри вытаскивает. Спину выпрямляет до хруста —сильной казаться хочет. А сама трясётся, животный страх испытывая. На Ким смотрит сверху-вниз и видит сломленную, испуганную и поражённую девушку. Впервые она видит Дженни такой опустошённой. Нужно. Должна взглянуть, что там. Выглянуть в окно. Потому что не понимает. Не знает, что там. А страх тело сковал, мозг отказывается импульс посылать — что она там увидит? Необходимо ли ей видеть? А из окна крики и голоса чужие уже несколько минут как слышит. Зубы сжимает крепко, что аж лицо дрожать начинает. Шаг делает. Второй. Похолодевшие ладони на подоконник опускает и осенний ветерок более явственно ей в лицо ударяет, с волосами шёлковыми играет, когда Пак наклоняется чуть вперёд. Всё ещё слышит плач Дженни, и за спиной, в коридоре за пределами комнаты тоже все всполошились. Вероятно, крик Дженни и шум внизу всех на уши подняли. Совсем чуть-чуть, Пак Чеён. Ты сильная. Лишь опусти голову, это не сложно. Опускает дрожащие веки на высохшие от ветра глаза и опускает голову, чтобы лицо смотрело вниз. А глаза открыть так сложно, будто её заставили одним пальцем сорок килограмм поднять. Слышит грохот входной двери о стену и распахивает веки резко, точно вниз глядя — на мощённую дорожку, где толпа людей уже собралась. Нет. Не может быть. Шаги за своей спиной торопливые слышит и где-то на затворках сознания голос громкий: — Блять, Пак Чеён, не смотри! Поздно. Всё до единого увидела. Рыдающих одноклассниц внизу увидела. Кровь, растёкшуюся по камню, тоже увидела. И тело искажённое, что на каменной кладке лежало. Её резко дёргают, разворачивая, и лоб о твёрдую грудь ударяется. Точно. Пак ведь слышала голос — мужской, знакомый. В лёгкие запах чужой вбирает и в глубине души надеется, что он будет рядом. В этот момент почему-то так захотелось, чтобы в объятьях держал её мучитель черноволосый. Дрожащую губу закусывает и понимает: нет, не то. Не запах мяты и вишни, который она теперь запросто узнает. Пахнет чем-то резким: духами и корицей. Ей дышать нечем, голос что-то говорит, но из тисков Чеён никто не отпускает. Перед глазами картина страшная, что моментально в прошлое вернула. Когда оглушённая, покалеченная рыдала на заднем сиденье, но сделать ничего не могла. Уже не могла. Бесполезная ни на что неспособная дура. — Я же просил не смотреть, идиотка, — теперь она узнала этот голос. И крик как-то запоздало из груди вырывается, плотная рубашка Чонгука его заглушает и горячие слёзы в себя вбирает, а тот лишь крепче к себе прижимает и по голове слишком заботливо гладит. А внутри лишь пустота. И окровавленное тело Чхве Хансо перед глазами.