Соревнование сердец

•••

flashback Park Jimin four years ago

Тепло, исходившее от камина, где размеренно горел огонь и потрескивали угли, приятно обволакивало тело. Вечер выдался необычно холодным, что даже газового отопления было недостаточно, чтобы согреться в просторной гостиной. Темноволосый красивый парень с изящными чертами лица и радующей взгляд фигурой сидел за невысоким столом, подперев статный подбородок кулаком. Он внимательно наблюдал своими карими глазами в миндалевидном разрезе за действиями соседа, что зашевелился напротив него. — Ты стал играть лучше, мистер Пак-как-же-сильно-я-ненавижу-твои-шахматы-Чимин, — на лице смуглого мужчины расплывается лучезарная улыбка, а тени языков пламени заиграли по его немолодому, но не утратившему красоты лицу. Мистер Пак (так называли его все вне дома) обладал незаурядной для корейца внешностью: высокий рост, широкие глаза с двойным веком и ярко выраженная челюсть. Когда он растягивает губы в озорной улыбке и представляет миру белые зубы, его легче назвать американским денди, нежели приятным корейским аджосси. Имея за спиной сорок два года насыщенной жизни, Пак старший считал себя молодым и горячим, а три взрослых ребёнка ничуть его не смущали. Спесь с него сбить невозможно. Дети любят и уважают отца, пусть по молодости он и был отпетым сорвиголовой, натворил ошибок и полжизни за них расплачивался. К слову, кто их, скажите на милость, не совершал? — Ты забыл сказать, что я лучше пробегу пять кругов по нашему району, чем буду сидеть и переставлять на доске идиотские фигурки, — без эмоций добавил парень, но в глазах на секунду блеснул огонёк озорства. Недлинные пальцы захватили чёрного коня и переставили его на опасную близость с ферзём соперника, что заставило отца присвистнуть от удовольствия. — Рискованно, Чимин, но мне нравится. Тот лишь фыркнул и закатил глаза, хотя невольно приподнял уголки розовых губ на похвалу родителя. Каким бы гордым и упрямым Чимин ни был, отец для него самый важный человек в мире. Поэтому парень живет и работает не покладая рук не только ради моря любви окружающих и неисчислимого количества наград, чтобы тешить своё самолюбие, нет. Пак не хочет упасть в глазах наставника и человека, который всегда в него верит и поддерживает. — Тэхён и Джису снова поехали в тот клуб байкеров? — безразлично на первый взгляд. Как же. Чимин хорошо знает отца, тот лишь пытается не показать истинное беспокойство о своих детях, когда те в очередной раз затевают из ряда вон выходящие безумия. А это частенько бывает, что уж там таить — чертовски часто. Все они пошли характером в мистера Пак, а ему что сейчас, что в молодости прыткости и жажды приключений было не занимать. — Я не знаю, где они. Может, решили отдохнуть где-то вдвоём, — врёт Чимин скорее для галочки, потому что всё равно ведь знает — ему не поверят. Они — это Ким Джису и Ким Тэхён. Две бестии, что свалились на Чимина, когда тому было пять. Тот факт, что брат с сестрой носят другую фамилию нисколько не принижает их важность в этой семье. Отец в шуточной форме всегда отвечает: «Ну что поделать, так уж вышло». Потому что не любит обсуждать режущую душу тему десятилетней давности. Вообще все в семье предпочитают обходить стороной любые разговоры, что затрагивают глубокие ямы на их жизненной дороге. Прежде чем Пак Чимин обрадовал мир своим появлением, отец с матерью жили не сказать, чтобы в радости. Любовь их вспыхнула резко, неожиданно, страсть вытеснила доводы разума, так что поженились они где-то спустя месяц после знакомства, когда отцу было двадцать два, а матери всего восемнадцать. Слишком скоро мама забеременела, хотя ни карьерой, ни деньгами родители похвастаться не могли. В те времена жилось голодно, тяжело, а от нелегкой жизни нервишки начинают у любого сбой давать. Родители друг другу теперь с разных сторон открывались, причём, не с самых лучших, поэтому ругались они часто, сильно: до слёз, битой посуды и коротких уходов отца из дома. Первого ребёнка они потеряли. После этого их взаимоотношения только ухудшились — мать так и не смогла простить отцу потерю первенца, потому что во время очередной сильной распри ей стало нестерпимо больно и плохо. В больнице случился выкидыш, врачи лишь разводили руки — конечно, как раз в репертуаре напыщенных павлинов в белых халатах. Мистер Пак в свою очередь начал больше внимания жене уделять из чувства долга и из-за жалости, а может, всё-таки любил её по-своему. Мать же совсем в себя ушла, с головой кинулась в омут, что назывался учебой. Решила строить карьеру с завидным рвением, а муж не отставал — начал бизнес свой расширять. Так и жили тихо да мирно, пока спустя четыре года маленький Чимин не появился. Следить и воспитывать — явно не в духе миссис Пак, парень и сейчас-то от неё получает минимум заботы и тепла, поэтому где-то через полгода родители наняли няню, что буквально стала для всех членом семьи: маме верной подругой и помощницей, а для ребёнка — третьим родителем. Ещё через четыре года мисс Ким (няня его, Ким Хёмин) пропала из жизни Пак Чимина. Поэтому он как-то закрылся сразу ото всех и много плакал. Лишь достигнув сознательного возраста, Пак узнал всю историю от начала до конца. Его отец в очередной раз с мамой повздорил, ушёл, напился сильно и с незнакомкой переспал — ей и оказалась любимая Чимином мисс Ким: красивая, темноволосая, с глазами добрыми и глубокими, пусть в них и таилась печаль непобедимая. Она забеременела и пусть отца ни капли не любила, аборт делать отказалась категорически — выносила и родила прелестных двойняшек спустя месяца два после появления Пак Чимина на свет. Мисс Ким была бедной, без гроша за душой, как говорится, но упрямой и гордой до дрожи, так что денежную помощь от отца принимать отказалась — не в её принципах без дела поощрение получать. Сошлись на том, что за близнецами будет смотреть её пожилая мать, а сама девушка согласилась работать няней Чимина. Все счастливы были в то время. Она с ним и уроки учила, и снеговиков лепила, спать укладывала, сказки читала. Миссис Пак по дому помогала, много советов давала, потому что оказалась, пусть и молодой, но очень начитанной девушкой. Она постаралась привить его родителям больше любви к сыну, дабы он не только от неё ласку получал, но и от своих близких. А через время у девушки нашли рак, что невозможно было вылечить. Поэтому последний год жизни Ким Хёмин твёрдо решила провести с родными детьми, чтобы близнецы хранили о ней лишь приятные и греющие душу воспоминания. Она умерла тихо во сне, счастливая, что смогла подарить миру двух прекрасных детей и третьего, пусть и чужого, окутать теплом и лаской. Именно поэтому в один дождливый день близнецы Ким оказались у них на пороге испуганные и покинутые. Пак Чимину они не полюбились сразу из-за присущей ему угрюмости и застенчивости — ему сначала привыкнуть надо, узнать поближе, чтобы неприязнь первоначальную подавить. Его будто преследовали инстинкты родом из пещерного века. Миссис Пак же детей очень тепло приняла, хотя, как оказалось спустя долгое время, она знала всю подноготную Ким Хёмин с самого дня рождения близнецов. Может, из женской солидарности или из большой и глубокой любви к мужу, мать всё всем простила: измену, детей внебрачных и скандалы, что за всем этим последовали. Удивительными существами являются женщины. Чимин до сих пор недоумевает, как его мама смогла искренне проникнуться высоким чувством к любовнице мужа и детям, что буквально стали доказательством предательства его отца. Однако она человек рациональный, грамотный и не злой — возможно, взаимоотношения, которые миссис Пак так ценит, стали для неё эликсиром исцеления от любых душевных ран. Чимин долго сторонился шумных, странных и совершенно не склонных к порядку детей. А брат с сестрой переворачивали дом вверх дном и каким-то волшебным образом его за собой тянули — это уже как константа. Если Ким Тэхён решил прыгать со второго этажа в сугроб, Пак следом летел без единой мысли в голове о предосторожности — лишь хохотал заливисто с головой в снегу кувыркаясь. Если Ким Джису захотела скатываться по лестнице на матрасах, то так тому и быть — неважно, что после одной такой гонки парень приложился головой о перила и ему зашивали бровь. В итоге случилось так, что Пак Чимин своих придурковатых бестий больше жизни полюбил. Потому что доселе молчаливый и закрытый он с ними почувствовал незнакомый трепет в груди и желание жить, развиваться, радовать родителей своими успехами. Ким Тэхён во многом на него походил, был слегка покладистее сестры, но ему быстро всё надоедало, и увлечения он сменял одно за другим. Чимин, будучи преданным одному делу, его не всегда понимал и порой даже осуждал. Однако Ким брата веселил и никогда никому в обиду не давал, потому что Пак в детстве не любил лезть в драки, а в неприятности из-за близнецов попадал с неприличной частотой. С Ким Джису дела, наверное, обстояли в разы хуже. Она по мере взросления становилась всё более упрямой и необузданной. Ссорилась с мамой, подчиняться отказывалась, любые правила презирала и ни во что не ставила зазнаек. Чимин её любил так сильно, что попросту на её недостатки закрывал глаза, пусть и с тяжелым сердцем. Ведь сестра была такой доброй, ночевала с ним, когда тому было страшно, никогда родителям не рассказывала про его неудачи, зато хвалила постоянно, если Пак заслужил. Мальчиком он в ней идеал видел и от её лучезарной улыбки млел на глазах. Пак Чимин себя ответственным за обоих чувствовал, потому что был старше и покладистее, пусть с годами дуэт Ким его изрядно испортил. Парень всего себя посвятил спорту, не вылазил из тренировок, дышать этим стал. Тэхён тоже остепенился немного и в лет двенадцать начал заниматься дзюдо, а Джису всё кричала, что актрисой будет, каждый день маму изводила, бывало и на личности переходила, а миссис Пак только диву давалась, откуда у ребёнка столько ненависти взялось. В итоге мать всё равно осталась непреклонной, и Джису продолжила профессионально заниматься гимнастикой, сквозь зубы постоянно шепча, что добьётся своего во что бы то ни стало. Сейчас им всем по шестнадцать стукнуло, а изменился только Чимин — развязнее стал, упрямее и вспыльчивее, но страсть к спорту не утратил ни на йоту. Поэтому пока мама на службе, горе-дуэт на новом обделанном под зимнюю погоду мотоцикле Тэхёна уехал искать приключений в байкерской берлоге, где обитали одни наркодилеры и преступники, но веселиться там ребята правда умеют. Пак сам часто с Тэ зависает у них, но сегодня остался дома отвлекать отца, будучи любящим братом, но, увы, ужасным лжецом. — Надеюсь, у них не будет неприятностей, — после минутного молчания заключил мистер Пак. Его густые чёрные брови были сдвинуты к переносице, а лицо напряжено, но он понимал, что Чимин никогда не сдаст своих оболтусов, поэтому лишь молча негодовал. Погода за окном всё больше лютовала, а дрова в камине почти истлели. В процессе заурядного разговора с отцом во время игры в шахматы, Пак невольно косился на звук завывающего ветра и нервно постукивал пальцами по поверхности стола. Плохое предчувствие. Очень. Вплоть до дрожи в коленях. Отец с довольным видом делает шах, и в тот же момент телефонный звонок заставляет Чимина вздрогнуть и выронить ферзя, которым он собирался обороняться. — Да? Лучшие мужчины в твоей жизни слушают, — с озорством отвечает мистер Пак и ставит на громкую связь, чтобы телефон не мешал им продолжить игру. Парень понимает — мама. На душе становится ещё неспокойнее. Она не звонит никогда без весомой причины, пока на работе. — Я... Бери парней, и немедленно приезжайте в центральную больницу, — начинает она странным голосом, и Чимин слышит в нём нехарактерную для матери дрожь. Они с отцом переглядываются и понимают — случилось нечто кошмарное: — Джису ранена. И... изнасилована. Я сейчас... После этого Чимин слышал лишь протяжный звон в голове, потому что его сердце перестало биться. А дрова в камине истлели вместе с его жизненной силой.

•••

Повисшая тишина давит на сознание с сокрушительной силой. Чимину хочется сжаться в маленький комок, сидя в этом кресле, и абстрагироваться от душащей атмосферы, что заставляет всех дышать через раз. Пак вновь восседает на своём привычном стуле за круглым столом в кабинете для совещаний. Старосты, заместители, лидеры определенных направленностей в школе окружали его с обеих сторон. Все они поголовно смотрели перед собой или же на свои ладони, что расположили на столе или на коленях. Все, кроме него. Потому что лишь Чимин мог без страха смотреть на эту женщину. Так он думал до этих пор, по крайней мере. А сейчас заметил, что Пак Чеён тоже смотрит в упор твёрдым взглядом и с непроницаемым лицом на статную женщину в полицейской форме. Во взгляде девушки не было ни капли страха или непонятного трепета, что всегда ощущают окружающие в присутствии капитана Пак — да, именно она, его мать, стояла во главе стола, где обычно своё почётное место занимает учитель Хан. Лишь поэтому Чимин резко дёрнул головой и перестал рассматривать зубрилку, решив, что в следущий раз обязательно выделит время, чтобы поддаться злости и пробудить вулкан ненависти к ней. Сейчас его хватит на слабую неприязнь, потому что даже в такой ситуации она держится слишком важно. На самой лица нет, глаза заплаканные, а под ними яркие синяки. Зато сидит со сжатыми губами и агрессивно смотрит на его мать, словно пытается в ней не просто дырки выжечь, а намерена заживо спалить. Пак сам от своей матери не в восторге, но такой явной антипатии со стороны зубрилки совершенно не понимал. Дура совсем. Надменность уже умственные процессы замедлять начала. Была бы его воля, вообще никогда не смотрел бы в её сторону: ни на красные глаза, ни на вздёрнутый подбородок, ни уж тем более на почти в кровь искусанные губы. А только пару дней назад он впивался в них как дикий зверь. Кусал, оттягивал. Вжимался в них так сильно, словно боялся потерять. Пока она отвечала нежно и неумело. У него крышу сносило и... Блять, фу, Пак Чимин. Какого хрена снова. Обычные губы у тупой Пак Чеён, от которой тошнит. Он сцепил зубы и невнятно промычал, берясь за голову. Пару человек обратили на него внимание — мама в том числе. Женщина недовольно окинула сына холодным взглядом и без слов дала понять, какого она мнения о нём в данной ситуации. Да и к чёрту. Будто ему впервые ловить от мамы волны неприязни. — Раз уж вы все меня услышали, — подводит итоги своей речи о трагической смерти Чхве Хансо капитан Пак и чинно сводит руки за спиной. — Я надеюсь, что таких случаев больше не повторится. Такие обстоятельства — не шутки. Мы все с вами взрослые люди, я хочу, чтобы вы со всей отдачей, на которую способны, донесли до своих однокурсников, друзей, коллег, что суицид никогда... — мать немного вздрогнула и замялась, лишь на секунду теряя самообладание, только Пак, способный понять её чувства, сильно сжал челюсть и ладони, лежащие на столе, в кулаки. Капитан Пак взяла себя в руки и продолжила: — Никогда не будет спасением: ни для вас, ни для ваших семей. Пак Чимин прикрыл глаза и вздохнул полной грудью, пытаясь привести мысли в порядок и не сдаваться в плен воспоминаниям, что сейчас пытались пленить его ум. В кабинете лишь слегка загудели, он не разбирал конкретных слов, лишь один голос, что звучал громче прочих, заставил его открыть глаза и удивленно воззриться на шатенку. — Неужели Вы правда так глупы, капитан Пак? — очень высокомерно произносит Чеён и приподнимается со своего стула, чтобы поравняться с женщиной и обратить на себя всеобщее внимание. Чимин вскакивает вслед за ней, из-за чего встречает несколько непонимающих взглядов и один, полный немого презрения, от зачинщицы предстоящего представления. Невозможно. Она бы не посмела так сильно оскорбить человека с таким званием. Ким Дженни испуганно округлила глаза и схватилась за край пиджака зубрилки, шепотом умоляя ту остепениться. — Почему Вы так смотрите на меня, м? — дергается Чеён, чтобы отпихнуть от себя Ким, и наклоняется вперёд, встречаясь с несломленным взглядом матери Чимина. — Нечего ответить? Откуда Вам вообще знать, был ли спасением для неё суицид? Отвечайте! Она громко кричит, срывая голос, а в глазах полыхает необузданная ненависть, которую Пак, кажется, слишком долго держала в себе. — Не смейте говорить так, будто знаете Чхве Хансо и её родных. Она была нам подругой, она была нам сестрой! Хансо любила каждый миг, который проживала. Даже если мы приходили в общежитие хмурые и недовольные, она своей аурой дарила комфорт и любовь. Никто не смеет говорить о ней такие гадкие вещи! — голос Чеён надорвался, но она продолжила: — Самоубийство — это отвратительно, низко и порочно! Дженни охнула и прикрыла рот рукой, но Пак Чеён наплевать. Совсем. Она говорила чистую правду. Злость буквально плескалась из неё, руки подрагивали. Ей было нужно ещё столько всего сказать, но тут самый ненужный человек, который только есть в этой комнате, дёрнулся и отодвинул назад свой стул. — Закрой свой грёбаный рот, Пак Чеён! Простите? Девушка на секунду поджимает губы и медленно поворачивает голову, чтобы взглянуть на него. В груди что-то резко переворачивается, но она игнорирует и не поддаётся — сейчас не время сомневаться. Она поражена. Обескуражена. От его вскрика Пак буквально подавилась своими словами и испытала весь спектр эмоций, какие только могла при таком грязном унижении. Как он смел так обращаться с ней на глазах у стольких людей? Трус! Конечно же, мамочка ведь прикроет его такую хваленную всеми задницу, можно и показать характер перед половиной школы! — Пак Чимин! Только и хватает сил возмущённо выкрикнуть ему ответ. — Немедленно угомонитесь, не позорьтесь, — слышится сбоку голос, но никто не обращает внимания. Пак продолжает проникать своим взглядом в глаза Чимина, словно буром. Глубже, в самый череп, в мозг. Он, не отрываясь, смотрит на неё, а на лбу вена вздулась от агрессии. Между ними какая-то своя связь. Словно немой разговор, а вокруг — пустота. Никого нет. — Прочь из кабинета! — режет слух голос директора, что всё это время стояла позади капитана Пак. Пак Чеён наконец отводит взгляд от Чимина и высоко задирает подбородок — с ним она потом разберётся. Берёт свою сумку и порывается к выходу. Поделом им всем, она-то точно знает правду. Проходит за спиной у капитана Пак, которая за всё время этой сцены не произнесла ни единого слова. Останавливается на секунду, а в груди ни капли страха. Сама удивляется, откуда столько смелости в себе нашла. — Хансо не прыгала — её столкнули. А Вы, как и ожидалось, слишком тщеславны и лицемерны, чтобы пытаться что-либо предпринять. Может, Вы и в этот раз всего лишь прикрываете чей-то грех, капитан Пак? Та лишь дёрнулась, а Пак незамедлительно покинула кабинет, быстро семеня по холодным коридорам. Подальше куда-нибудь. Скрыться, спрятаться. А получает лишь резкий рывок и боль на запястье. — Как ты смеешь прикасаться ко мне! — кричит затравленно и глаза округляет максимально. — Рот закрой. Чеён изумлённо смотрела на слегка запыхавшегося и растрепанного брюнета. И была поражена. Даже не тем, что он так грубо схватил её и дёрнул к первой попавшейся двери. Нет. Она, чёрт возьми, была изумлена и напугана своей реакции. Чеён не начала истерить, вырываться. Была лишь заворожена его красотой. Серьёзно? Что с ней творится? Конечно, Пак всегда знала, что парень безумно красив — не зря ведь половина школы перед ним млела и готова была раздвинуть ноги по любому зову. Да Чеён была уверена, что Пак Чимин ежедневно сменял пассию, будто трусы или пару носков. И это... обижало её? Злость на окружающих и на капитана Пак резко сменилась на неприязнь к Чимину и, в первую очередь - к себе. Он тогда поцеловал её в школьном дворе лишь для галочки. Решил соблазнить недоступный экземпляр, а она — идиотка, Господи — поддалась порыву! — Отпусти меня немедленно, Пак Чимин! Она громко кричит и пытается вырывать руку. Поскольку они уже были в затхлой комнате, больше похожей на кладовку, Чимин сам отпустил её — из-за резкого движения она запуталась в ногах и отлетела к стене, больно ударяясь о какой-то пыльный шкаф плечом. — Какого чёрта ты творишь? Неслыханно, — она пыхтит от злости и с неким страхом смотрит на парня — это уже переходит все границы, обычно их ссоры ограничиваются громкими криками и оскорблениями, впивающимися в кожу. И всё. Однако не сейчас. В этот момент атмосфера была иной — накаляемой и пугающей. Она и Пак Чимин в замкнутом пространстве. Злобно смотрящий на неё парень закрыл своим телом выход из кабинета. Его ноздри раздувались, ладони, сжатые в кулаки, дрожали. На секунду Чеён засмотрелась чертами его лица. Прошлась по глазам, густым бровям. Аккуратному носу и пухлым, приоткрытым розовым губам, что слегка блестели от слюны. Господь. Дай ей сил. — Возьми свои слова обратно. Почти шёпотом. Даже невинно как-то. Пак удивленно приподняла брови. — Что ты сказал? — ей правда показалось, что она ослышалась. Его голос казался слишком умоляющим. — Блять, возьми свои гнусные слова и запихни их обратно в свою глотку, Пак Чеён! Его злость бьет её, и девушка отшатывается, хотя кажется, что дальше некуда. За спиной лишь холодная стена, а парень со всей силы пинает деревянную лавочку, и по комнате разносится оглушительный гул. Не понятно. Она вообще ничего не может понять, лишь пытается скрыть свой страх, потому что Чимин совсем одурел. В глазах огонь горит и что-то ещё: неприятное и непривычное для неё. Печаль? Боль? — Даже не подумаю! — выплёвывает Чеён дерзко, пока у неё в запасе ещё осталось немного смелости. — Неужели я сказала что-то не так? Твоя мать заслуживает такого обращения, и вообще... — Заткнись! Она лишь фыркает и обретает ещё больше уверенности. — «Заткнись!», — кривляется, провоцирует. — Придумай что-нибудь новенькое! Генерируй уже адекватные мысли, Пак Чимин. Думать и для спортсменов полезно, не знал? — она порывается к нему и становится совсем близко, задирая подбородок. — Ты, — тоненький палец касается его груди, вызывая табун мурашек, а в карих глазах пылают уверенность и сила — Пак Чеён вернулась в свою надменную шкуру, — редкостный болван. Минуты с тобой наедине пытка для моего развитого ума. Каждый раз ощущение складывается, будто говорю с подростком отсталым, который в своей жизни ни одного связного предложения составить не смог, — с каждым словом лицо её все больше пылало, голос повышался, а Пак молчал и слушал, прямо в глаза ей смотря, каждую эмоцию её улавливая. — Тошнит от твоего вида, от лица, от тела, от запаха — от всего, что с тобой связано, кретин неотёсанный! Я жалею, что тогда во дворе не зарядила тебе между ног. Лучше проглочу болотную жабу, чем ещё хоть раз в жизни поцелую тебя! Ну всё. Хватит. Достала своим ядом плескаться. Пак от взгляда на её раскрасневшееся от злости и решимости лицо забыл, почему вообще вспыхнул. Забыл, что с новой силой возненавидел её, когда посмела произносить те гадости в кабинете. Хотел, чтобы она упала перед ним на колени и молила о прощении, а он бы возвышался. Смотрел бы сверху вниз с презрением как на очередную шлюху, что ему с завидной умелостью отсасывают, сдирая кожу о жесткий пол. Вот бы было зрелище. Пак Чеён стоит на своих костлявых коленках без чулок, смотрит на него затуманенными от похоти глазами. Только на него. Закусывает пухлую аккуратную губу и тянет дрожащие руки к ширинке его штанов. Боже, что. Под веками взрываются фейерверки, Пак так явно это представил. И испугался. Так сильно чурался своих мыслей, что тело обдало холодом. Какого? Она ведь плюгавая. Некрасивая совсем в своих очках этих и... Он вдруг понял. А очков ведь давно нет. Из-за него сломались ещё в тот злосчастный вечер в беседке. И косы нет. Красивые пряди спадали на её плечи и во мраке этой затхлой комнаты, что освещалась лишь естественным светом из окна, он увидел её бледную гладкую кожу. С синяком на правой щеке, что уже давно поменял цвет и был скрыт косметикой. Так завораживает. Так манит. Взгляд не отвести. И у Чимина так впервые. Ни с одной девушкой так не было, поэтому он не понимал. Почему такие странные чувства вызывает именно эта фригидная сучка, от вида которой у него обычно рвота к горлу подкатывает. Он и сейчас смотрит на неё и злится с новой силой абсолютно на всё в ней. Глаза. Волосы. Рот. Блядский рот, тепло которого он никак не выбросит из своей головы. Потом он вдруг вспомнил, как обнимал её на вечеринке. Как она льнула к нему, ища защиты. А Пак не мог воспротивиться, вспышка в голове оглушила, а мысли никак не могли собраться в клубок — не оттолкнул. В школьном дворе под дождем сам поцеловал — зачем? Зачемзачемзачем Он хотел. Хотел её поцеловать. В тот момент ему нужно. Необходимо было. — Окончательно язык проглотил, кретин? — шипит похуже любой змеи, вырывая из мыслей. Планку сразу срывает. Ему не надо много, чтобы выпустить внутреннего зверя. Щелчок, слово — и всё. Разъяренный Пак Чимин готов. Рывок. Руки сами вздымаются вверх. Ладонь ощущает под собой горячую кожу на шее и пульсацию крови в артерии. Вторая зарывается в густые волосы и сильно сжимает, вплоть до ошеломлённого вскрика зубрилки. Кричи. Больно? Сама напросилась. Он контролирует свои силы, но даже так понимает — ей неприятно. Её разворачивает одним рывком и прижимает всем своим телом к стене. Она дышит тяжело — в глазах мелькнул страх, когда его рука слегка сдавила лебединую шею, запугивая, но ярость и унижение заполонили всё без остатка. — Хочешь, чтобы я говорил с тобой, Пак? — произносит елейным голосом, сам же не узнает, а издеваться хочется. Видит, как ей неуютно. Чеён пытается отстраниться, кряхтит, а этим делает себе только больнее, ведь Чимин рук не убрал. Лишь слегка оттянул волосы вниз, приподнимая её лицо, и наклонился ближе. Её дыхание сразу опаляет, его губы обволакивает, а в глазах всё ещё плещется вязкая ненависть. — Я люблю разговаривать, не сомневайся. Ты, наверное, думаешь, что только ты умеешь изощренно языком... работать, — после короткой паузы он лукаво улыбнулся и наклонился к её уху, выдыхая. — Однако не во всех твоих книжках пишут, что языком можно делать другие, куда более приятные вещи, маленькая дрянь. Мозг Чимина помахал на прощание и отключился окончательно. Он сильнее вжал Чеён в стену, буквально заставляя ощутить весь свой вес, и горячее дыхание выпустил из лёгких прямо в её ухо. Пак дёрнулась и прошипела сквозь зубы: — Немедленно отпусти меня! А тот лишь игнорирует, высовывает язык и проводит по уху влажную дорожку. Медленно. Растягивая удовольствие. Чеён резко вдыхает через нос, издавая свистящий звук, и замирает. Дышать перестаёт. Прекрасно. Парень на мочке останавливается, наклоняет голову ниже и пухлыми губами нежно обхватывает. Посасывает слегка и... слышит. Тихий, совсем неуверенный стон. Его им бьёт по затылку, будто огромным железным ломом. Вдруг сам прикрывает глаза, а горячая судорога ударяет в живот. В штанах совсем тесно, у него голова от этого кругом идёт. — Прекрати. Одно слово. Пытается сказать уверенно, но голос предательски надламывается. Она тяжело дышит. Кожа горит. Нет, пылает в местах, где он касался её. Касается. Рука на её шее дрогнула, и парень поднялся к подбородку. Сдавил его пальцами и повернул к себе лицо. Чеён не хотела, нет. Она не может в этот омут смотреть. Точно не сейчас, когда сгорала от стыда. Когда себя униженной чувствовала, растоптанной. — Смотри на меня, — приказ. И что ей от его приказов? Он не был ей хозяином. Противен. Ей хочется смыть с себя его прикосновения, сейчас же. Не подчиняется, и он поворачивает силой. Подбородок приподнимает выше, насколько это только возможно. Правую руку с волос медленно убирает и плавным движением руки спускается вниз. По её коже. Так горячо. Так порочно. Быть здесь. Стоять в этой комнате. Зажатой у стены. Этим человеком. А он опускает руку на талию и слегка надавливает, поглаживает. У Чеён вдруг искры из глаз полетели. Она так сильно в стену вжалась, со всем отчаянием. Лишь бы скрыться от этих рук. В животе обдало горячей волной, у Пак затрепетали веки и приоткрылся рот, выпуская прямо в губы парня едва слышный стон. Губы, которые почему-то так близко оказались. Откуда взялись такие большие. Такие манящие. Она ведь так старательно отодвигалась. Подальше. Пыталась забраться в самую глубь стены. Но его рука уже почему-то забралась под блузку. Холодные пальцы коснулись её кожи, вызывая табун мурашек. Конец. Пак с шипением втягивает воздух и хватается за его плечи. Смыкает на них пальцы и ощущает под чёрной рубашкой тёплое, разгоряченное тело. Так хочется оттолкнуть. Прочь от себя. Ненависть стучит в висках вместе с кровью. Прикосновения ей совсем неприятны. Судороги в животе лишь иллюзии, непонятный жар между ног, когда мужская ладонь опускается на бедро, вовсе из ряда вон выходящее. Зрительный контакт не разрывают. От этого всё интимнее становится. Потому что она давит на его плечи, отстраняя от себя. Шипит сквозь зубы, мычит недовольно — или это лишь обман? А в глазах бурлит желание. У обоих. Запретно. Неправильно. Не она должна быть здесь. Не с ним и не вот так: с чужой рукой на бедре, что так сильно сжимает горящую кожу: до дрожи, до боли, до протяжного стона. — Пак Чимин... Невольно срывается с губ, и она закрывает глаза, снова пытается отодвинуть его от себя. Бестолку. Руки начинают болеть от противостояния. Чимин прижимается ещё ближе без особого труда, бёдрами подаётся, чтобы она почувствовала. Пак Чимин Чёрт, как же это звучит из её уст. Непорочно, тягуче, сладко. Ему крышу сносит. Как он хочет её. Как она его доводит. Стонами своими сладостными. От одной мысли, что сейчас он соединит свои губы с её, в штанах пульсировать начинает с новой силой. Ему так чертовски сильно нужно ближе. К губам. Прямо в рот. Глубже. Чимин медленно перемещает ладонь с её лица на затылок и за секунду сокращает расстояние. Касается губами невесомо, нежно. Отстраняется сразу и смотрит в неуверенные глаза. В них ничего не разобрать — лишь то же, что и у него, недоумение и осознание абсурдности ситуации. Снова касается губ, немного настойчивее. Губу нижнюю обхватывает и посасывает слегка. Языком по ней проходится и ловит несдержанный стон своим ртом. Короткие ногти впиваются в плечи, а Чимин одной рукой притягивает за талию и рычит в поцелуй, потому что миниатюрное тело по паху проехалось. В глазах сразу помутилось, а зубрилка застонала от такой близости. Пак незамедлительно воспользовался моментом, проникая горячим языком в её рот. Так резко надавил на неё, что Чеён врезалась в стену, задушено вскрикнула, но чужой язык податливо встретила. Выбора не было. Чимин наседал, не давал продохнуть. Почти до боли чужие губы сминал. С силой языком водил, вылизывал. Ловил все её стоны, рычал, словно ошалелое животное. Тяжело. Как тяжело держаться. Ему нужно больше. Глубже. Но куда ещё дальше? Некуда. Ощущение, будто он проник на максимум, однако ему мало. Всего этого мало. В голове кровь так больно стучит. Ему почти страшно от этой страсти. Что она делала? Почему она это делала с ним? Пак Чеён стонала, елозила под ним, выгибалась навстречу. Так податливо. Так неожиданно приятно. Он с ума сходит. От этих губ. От кожи. От стонов. Боже, блять, как она стонет. Дрожащей рукой ведёт вверх по бедру, прямо под юбку, и резко щёлкает в голове. Комнату заполняет пронзительный гул, и Пак уверен, что мог слышать звук разбитого стекла — это разбился момент. Вмиг. Остались лишь осколки. — О Господи! — посторонний вскрик оглушает. Свет из коридора резко бьёт им в лица, и они разрывают поцелуй с влажным звуком. Чеён, воспользовавшись моментом, резко отталкивает его от себя его и поправляет юбку. — Что творит молодежь, а! Пак Чимин не может перевести дыхание. Пробежав пять кругов, он чувствует себя лучше, чем сейчас. Руки ещё помнят горячую, гладкую кожу, а губы пылают от её неуверенных укусов. Ошалело смотрит на женщину, что стоит в дверях, а вокруг неё валяются ведра да швабры. Она осуждающе смотрит, будто мать, что словила детей за непристойностями, и качает головой. — А ну подите отсюда, пока я не позвала ваших учителей, ну! Чимин только сейчас переводит взгляд на Пак Чеён. А она дрожит вся. Волосами лицо прикрыла, даже не думала поворачиваться в его сторону. Бормочет извинения, кланяется раз десять, как пружинка, и вылетает за дверь, словно муха. Пак стоит и не шевелится. Мысли до сих пор не может привести в порядок. Зачем он это делал? Фу ведь. Всегда было Пак-иди-на-хер-Чеён. Теперь что? На свой хер теперь решил насадить, Пак Чимин? Кретин тупоголовый. — А ты идти не собираешься, герой? — бормочет женщина и начинает свои вёдра расставлять по местам. Парень смотрит на неё с благодарностью и рвано вздыхает, словно через силу. — Кажется, вы только что спасли меня от самой глупой ошибки в мире, — неловко бормочет брюнет и проводит пятерней по волосам. Но было ли это ошибкой?